Азольский Анатолий - Клетка
На­зва­ние кни­ги: Клет­ка
Ав­тор: Азоль­ский Ана­то­лий
Жанр: Фэн­те­зи
Бы­ва­лый вор ног­тем от­крыл за­мок и ока­зал­ся в квар­ти­ре, не су­ля­щей хо­ро­шей до­бы­чи; как и во всех до­мах Пет­ро­гра­да, здесь бы­ло хо­лод­но и го­лод­но, но­ябрь­ский дождь, сте­кая по мут­ным стек­лам, за­ли­вал под­окон­ник; без­оши­боч­ное чу­тье ука­за­ло, од­на­ко, на шкаф, где и на­шлась бо­га­тая по­жи­ва. Жен­ские бо­ты и туфли, бе­лье и пла­тья впих­ну­лись в ме­шок, ту­да же втис­ну­лись ча­шеч­ки, ло­жеч­ки и непри­ят­но звяк­нув­шие пред­ме­ты яв­но вра­чеб­но­го на­зна­че­ния - раз­ные но­жич­ки, пи­лоч­ки, щип­чи­ки и мо­ло­точ­ки (по­да­рок Ревво­ен­со­ве­та доб­лест­но­му хи­рур­гу Ба­ри­но­ву Л.Г.).
Звя­ка­нье и раз­бу­ди­ло мла­ден­ца в дет­ской кро­ват­ке, он за­пи­щал и за­дер­гал­ся, а ко­гда вор при­со­во­ку­пил к до­бы­че и оде­яль­це, вы­трях­нув из него пи­ща­щее су­ще­ство муж­ско­го по­ла, ис­тош­ный вопль ог­ла­сил всю спеш­но по­ки­да­е­мую квар­ти­ру, по­бе­гу вос­пре­пят­ство­вал ме­шок, раз­ду­тый доб­ром так, что за­стрял в две­ри, и бе­жать при­шлось через ок­но. От хо­ло­да и вет­ра мла­де­нец за­го­ло­сил по-взрос­ло­му, и во­рю­га по­жа­лел, что все ко­лю­щее и ре­жу­щее уже упа­ко­ва­но и нечем пыр­нуть кри­ку­на. То­гда-то он (это вы­яс­ни­лось на су­де) и при­ду­шил со­сун­ка, по­сле че­го спрыг­нул со вто­ро­го эта­жа вниз, где был из­лов­лен и ед­ва не рас­тер­зан, мла­ден­ца же по­счи­та­ли мерт­вень­ким. При­бе­жав­шая мать с пла­чем упа­ла на си­нее тель­це, а по­том су­ну­ла его под коф­ту, в теп­лую утроб­ную тем­но­ту меж­гру­дья, - и ре­бе­нок ожил, ро­дил­ся во вто­рой раз, а еще точ­нее - в тре­тий, по­то­му что ло­ха­ни, ку­да шмя­ка­ют­ся вы­скоб­лен­ные за­ро­ды­ши, из­бе­жал он чу­дом: толь­ко от­цу мать мог­ла до­ве­рить аборт, а то­го сроч­но бро­си­ли на борь­бу с Де­ни­ки­ным. Ни в ав­гу­сте по­это­му, ни в но­яб­ре вы­рос­ший Ва­ня Ба­ри­нов дня сво­е­го рож­де­ния не от­ме­чал, из­бе­гал упо­ми­на­ния о нем, а по­том столь­ко раз уми­рал, ожи­вал и воз­рож­дал­ся, что со­всем за­пу­тал­ся; жить при­хо­ди­лось под раз­ны­ми име­на­ми, лиш­ний пас­порт все­гда был под ру­кой, и на во­про­сы, ко­гда он ро­дил­ся, Иван Ба­ри­нов от­ве­чал с нерв­ным смеш­ком: «В два­дца­том ве­ке!» Кре­сти­ли его, кста­ти, в церк­вуш­ке на Боль­шом Самп­со­ньев­ском, как еще по ста­рин­ке на­зы­ва­ли про­спект име­ни Кар­ла Марк­са; мать вня­ла моль­бам неа­те­и­сти­че­ской род­ни и внес­ла ре­бен­ка в куль­то­вое за­ве­де­ние, сне­сен­ное вско­ре без­бож­ни­ка­ми. Но уж дом-то, став­ший Ива­ну род­ным, не мог не уце­леть, стро­ил­ся он на бли­жай­шие ве­ка, его не тро­ну­ли ни сме­лые гра­до­стро­и­тель­ные про­ек­ты, ни де­кре­ты но­во­яв­лен­ной вла­сти, квар­ти­ра же стой­ко со­про­тив­ля­лась уплот­не­ни­ям, в лю­бой ко­мис­сии, да­же ре­во­лю­ци­он­ной, все­гда есть жен­щи­ны, а им умел за­прав­лять ара­па ре­во­лю­ци­он­ный хи­рург Ба­ри­нов Лео­нид Гри­го­рье­вич, обо­льщав­ший всех под­ряд, в том чис­ле и при­хо­дя­щих сту­ден­ток, ко­то­рых учил кром­сать тру­пы в Во­ен­но-ме­ди­цин­ской ака­де­мии. Мать Ива­на, Ека­те­ри­на Иг­на­тьев­на, про­ис­хо­ди­ла из се­мьи, во­все не склон­ной что-ли­бо кру­шить, ло­мать и ре­зать, не в нее был маль­чик, так и тя­нув­ший­ся ру­чон­ка­ми к ска­тер­ти, чтоб сдер­нуть ее со сто­ла, к обо­ям, чтоб ото­драть их; он, бы­ва­ло, мо­лоч­ны­ми зуб­ка­ми цеп­лял­ся за шта­ни­ну от­ца, иг­руш­ки же, что при­но­си­ли го­сти, по­на­ча­лу ис­пы­ты­вал на проч­ность, ко­ло­тя ими по стене, а по­том, ко­гда стал рас­ко­ря­кою пе­ре­дви­гать­ся по квар­ти­ре, на­учил­ся ак­ку­рат­но раз­би­рать их на ча­сти.
Кни­ги, что на­до осо­бо от­ме­тить, рвал, по­че­му отец и со­ору­дил пол­ки, до­прыг­нуть до ко­то­рых Иван не мог да­же в де­ся­ти­лет­нем воз­расте, уже ис­пы­ты­вая по­треб­ность в зна­ни­ях, уже бе­ря верх в схват­ках с па­ца­на­ми по­стар­ше. Как пе­ре­вос­пи­тать ху­ли­га­на, ро­ди­те­ли не зна­ли, с ли­ко­ва­ни­ем по­это­му спе­ши­ли к две­ри, ко­гда при­хо­дил даль­ний род­ствен­ник от­ца, пи­тер­ский ра­бо­чий Пан­те­лей, вер­нув­ший­ся из Са­ра­тов­ской гу­бер­нии, ку­да его по­сы­ла­ли со­зда­вать кол­хоз, раз­ва­лив­ший­ся в тот мо­мент, ко­гда кре­стья­нам поз­во­ли­ли за­брать сво­их бу­ре­нок из кол­лек­тив­но­го ста­да, и это­го крат­ко­го пе­ри­о­да по­слаб­ле­ния пи­тер­ский ра­бо­чий вы­дер­жать не смог, в знак про­те­ста убрал­ся во­сво­я­си, го­ря мще­ни­ем, втихую от ро­ди­те­лей Ива­на вы­ме­щая на маль­чи­ше­ских яго­ди­цах и нена­висть к част­но­му зем­ле­поль­зо­ва­нию, и пре­зре­ние к но­вым по­ряд­кам. Стис­нув зу­бы, Ва­ня по­кор­но под­став­лял под взмет­нув­ший­ся ре­мень свой воз­му­щен­ный зад; маль­чи­ка на­чи­на­ла чем-то при­тя­ги­вать про­це­ду­ра пор­ки, ни мать, ни отец так ни­ко­гда и не узна­ли, что их сы­на еже­не­дель­но луп­цу­ет Пан­те­лей: Ва­ня мол­чал, Ва­ня учил­ся бо­ли, тер­пе­нию, по­ра­жа­ясь то­му, что упо­ен­но де­рет­ся со сверст­ни­ка­ми, не ощу­щая бо­ли от уда­ров их и удив­ля­ясь, от­че­го при шлеп­ке ма­те­ри стра­да­ни­ем на­ли­ва­ет­ся те­ло. Бо­ли бы­ва­ют раз­ны­ми - к та­кой до­гад­ке при­шел он, и лег­че все­го пе­ре­но­сят­ся уши­бы и уда­ры, по­лу­чен­ные в схват­ках с вра­га­ми - та­ки­ми же, как он, маль­чиш­ка­ми со­сед­не­го дво­ра. Он стал на­ка­чи­вать в се­бе нена­висть к Пан­те­лею; при­твор­но по­охав, за­сте­ги­вал шта­ны и пре­спо­кой­но ухо­дил в дру­гую ком­на­ту де­лать уро­ки, за­бы­вая о толь­ко что про­ве­ден­ном се­ан­се пе­да­го­ги­ки, ко­то­рый, ко­неч­но, не воз­ра­до­вал бы ро­ди­те­лей - у тех бы­ли свои бо­ли и ра­до­сти. От­ца к то­му вре­ме­ни вы­ту­ри­ли из ака­де­мии за «непра­виль­ную ра­бо­ту с жен­со­ста­вом», о чем не раз на­по­ми­на­ла со сме­хом мать в ско­ро­теч­ных и бур­ных се­мей­ных ссо­рах. Еще не по­взрослев, Иван до­га­дал­ся, что и мать мож­но об­ви­нить в кое-ка­кой ра­бо­те с «муж­со­ста­вом»: от всех жен­щин Ле­нин­гра­да мать от­ли­ча­лась кра­со­той и веч­ной мо­ло­до­стью, муж­чи­ны рас­сту­па­лись, ко­гда она вхо­ди­ла в ма­га­зин.
Сло­во «ака­де­мия» при­лип­ло, ка­жет­ся, к се­мье: ушел отец из Во­ен­но-ме­ди­цин­ской, за­то мать уст­ро­и­лась биб­лио­те­кар­шей в Ар­тил­ле­рий­скую, ко­ман­ди­ры, в ней учив­ши­е­ся (все при шпо­рах, все в рем­нях), гурь­бой про­во­жа­ли мать до до­ма, на что не ре­ша­лись сту­дент­ки то­го ин­сти­ту­та, где ныне пре­по­да­вал отец. Да­же на ро­ди­тель­ское со­бра­ние в шко­лу мать хо­ди­ла с ака­де­ми­че­ски­ми крас­ко­ма­ми, од­на­жды вер­ну­лась, пол­ная воз­му­ще­ни­ем. «Наш сын бу­дет ар­ти­стом!» - с по­ро­га за­кри­ча­ла она от­цу, а тот до­воль­но щу­рил­ся и хмы­кал: сын кор­чил пе­да­го­гам ро­жи, по­ли­вал се­бя чер­ни­ла­ми, спро­сил ди­рек­то­ра, к ка­кой оп­по­зи­ции тот при­мы­ка­ет - к пра­вой или ле­вой, за­ву­ча же ого­ро­шил во­про­сом, пра­виль­ную ли ра­бо­ту ве­дет тот с же­ной. Мать, ку­пе­че­ская доч­ка из Пен­зы, вос­пи­та­лась на пре­зре­нии ко всем про­вин­ци­аль­ным фиг­ля­рам и ли­це­де­ям, отец же ча­сто мур­лы­кал арии. Него­до­ва­ние ма­те­ри бы­ло услы­ша­но Пан­те­ле­ем, ре­мень все ча­ще по­гу­ли­вал по ле­жав­ше­му на ди­ване маль­чи­ку, при­учая то­го сме­ло бро­сать­ся на обид­чи­ков, да­же ко­гда их мно­го. На­вер­ное, Пан­те­лей на­до­рвал­ся, за­гнать маль­чиш­ку в ста­до так и не смог, пе­ред каж­дой эк­зе­ку­ци­ей при­ни­мал ста­кан, а то и два, спил­ся и умер за три го­да до то­го, как в Смоль­ном уби­ли его ку­ми­ра, хо­зя­и­на и бла­го­де­те­ля - Ки­ро­ва. Ива­на на­ко­нец-то оста­ви­ли в по­кое, обед он го­то­вил се­бе сам, во­ору­жась по­ва­рен­ной кни­гой и не до­ве­ряя ма­те­ри, ко­то­рая боль­ше вре­ме­ни про­во­ди­ла у зер­ка­ла, чем у пли­ты; на­став­ле­ние по пи­ще вк­лю­ча­ло ре­цеп­ты ар­мей­ских ку­ли­на­ров, от кни­ги, при­не­сен­ной ма­те­рью из Ар­тил­ле­рий­ской ака­де­мии, нес­ло за­па­хом муж­ских тел, оде­тых в лад­ную фор­му, бра­во ша­га­ю­щих по мо­сто­вой с цо­ка­ньем под­ков и звя­ка­ньем шпор. Бы­ли и дру­гие кни­ги: слу­ша­те­ли ака­де­мии при­ру­ча­ли к се­бе Ива­на, как со­ба­чон­ку, и од­на из книг - под на­зва­ни­ем «Ал­геб­ра» - по­ра­зи­ла Ива­на так, что он за­был про двор, про ки­но, ча­са­ми си­дел до­ма, уста­вясь на сте­ну, по­дав­лен­ный необы­чай­ным от­кры­ти­ем: ока­за­лось вдруг, что лю­ди и пред­ме­ты, яв­ле­ния и со­бы­тия, бо­ли и ра­до­сти мо­гут умертв­лять­ся, ис­су­шать­ся, пре­вра­щать­ся в нечто неопре­де­лен­ное, обо­зна­ча­е­мое бук­ва­ми ла­тин­ско­го ал­фа­ви­та, и 7 ли чер­ниль­ниц в клас­се или 12, все они во­гна­ны в сим­вол «а», ку­да мож­но вме­стить сколь­ко угод­но чер­ниль­ниц, ко­ров на кол­хоз­ном по­ле, трам­ва­ев на ули­це - эда­кая жад­ная, вса­сы­ва­ю­щая в се­бя бук­воч­ка, обя­за­тель­но в па­ре с дру­гою, так что ба­ра­ны («a») и пти­цы («b») вме­сте со­став­ля­ли жив­ность, и в ней уже не бы­ло ку­дах­та­нья, пе­рьев, бле­я­ния, шер­сти, мох­на­тых ног и тре­пе­щу­щих кры­льев: все бы­ло сва­ле­но в ку­чу под на­зва­ни­ем «с».
По ус­ло­ви­ям за­да­чи все три сим­во­ла вы­ра­жа­лись еще и день­га­ми, руб­ля­ми и ко­пей­ка­ми, но за те руб­ли и ко­пей­ки че­го толь­ко не ку­пишь в ма­га­зине, ес­ли у те­бя есть еще и кар­точ­ки, что со­всем уж непо­нят­но, и Ва­ня оша­ле­ло смот­рел на сте­ну, пуг­ли­во вста­вал, крал­ся к ок­ну, ви­дел бу­лоч­ную, за­кры­тую на ре­монт, лю­дей, спе­ша­щих ку­да-то… Да су­ще­ству­ют ли они?… Сим­во­лы бе­га­ют ми­мо сим­во­лов! И ру­ка при­тра­ги­ва­лась к под­окон­ни­ку, ощу­ща­ла жест­кость его, глад­кость, гла­за ви­де­ли за­стыв­шую бе­лую крас­ку, и не один еще день гла­за, уши и ру­ки Ива­на ощу­пы­ва­ли ве­щи, он обо­нял за­па­хи квар­ти­ры, аро­ма­ты дво­ра, паль­цы ка­са­лись плос­ко­стей и вы­сту­пов, по­ка од­на­жды жар­кие ла­до­шки Ва­ни не лег­ли на ша­ро­вид­ные на­ро­сты, на гру­доч­ки На­таш­ки из со­сед­не­го подъ­ез­да, и жар хлы­нул вниз, к но­гам, по все­му те­лу раз­ли­лась слад­кая боль, от ко­то­рой на­до бы­ло из­бав­лять­ся, спа­се­ни­ем бы­ла са­ма На­таш­ка, са­ма непре­кра­ща­ю­ща­я­ся боль, и рук уже не от­нять от на­ро­стов, вне­зап­но обост­ри­лось обо­ня­ние, Иван, при­льнув­ший к На­таш­ке сза­ди, вды­хал ку­хон­ный за­пах ее во­лос, хо­те­лось вжать­ся в де­воч­ку, вой­ти в нее, слить­ся с нею. Кро­ме двух по­лу­сфер, об­жа­тых ла­до­шка­ми, ощу­ща­лись еще и по­ло­вин­ки круг­лой поп­ки; На­таш­ка вдруг изо­гну­лась и поп­кою от­толк­ну­лась от Ива­на; ла­до­шки са­ми со­бой от­ня­лись от взду­то­стей, дев­чон­ка по­шла в ма­га­зин, по­ма­хи­вая сум­кою, а маль­чик про­дол­жал го­реть сты­дом в хо­лод­ном оди­но­че­стве лест­нич­ной пло­щад­ки, он воз­не­на­ви­дел На­таш­ку. По­взрослев и по­знав жен­щин, он всех тех, на ком муж­чи­ны из­бав­ля­лись от дет­ско­го сты­да и дет­ской бо­ли, стал на­зы­вать «на­таш­ка­ми», по­за­быв о том, что дев­чон­ка воз­бу­ди­ла в нем жгу­чий ин­те­рес к ве­ли­кой тайне ша­ро­об­раз­но­сти все­го су­ще­го, что за­гад­ка по­до­гна­ла его то­гда к на­столь­ной лам­пе; ру­ка под­су­ну­лась под аба­жур, как под пла­тье, и обо­жглась о го­ря­чую лам­поч­ку, ру­ка гла­ди­ла теп­лое стек­ло, но те­ло не ис­пы­ты­ва­ло от теп­ло­ты и круг­ло­сти сла­дост­ной до му­че­ния бо­ли, не упи­ва­лось ею, и что бы­ло ра­до­стью, удо­воль­стви­ем, а что бо­лью - непо­нят­но, еда ведь то­же до­став­ля­ла ра­дость, сы­тость все­гда при­ят­нее го­ло­да, но так од­на­жды за­хо­те­лось ис­пы­тать прон­зив­шую боль, что он сбе­жал с уро­ка, вце­пил­ся в трам­вай, пе­ре­ехал на дру­гой бе­рег Невы, про­крал­ся в Лет­ний сад, где под осен­ним до­ждем мок­ли ста­туи ве­ли­ча­вых жен­щин, су­мел до­тя­нуть­ся до ша­ро­вид­ных на­ро­стов, но ни­че­го, ни­че­го не ощу­тил, кро­ме твер­до­сти. То­гда-то и по­ду­ма­лось о ма­те­ри, о ша­ро­об­раз­но­стях, из ко­то­рых со­став­ле­но жи­вое, теп­лое че­ло­ве­че­ское те­ло, про­ни­зан­ное кро­ве­нос­ны­ми со­су­да­ми; вос­крес­ным утром (отец де­жу­рил в боль­ни­це) Ва­ня, за­та­ив ды­ха­ние, при­бли­зил­ся к спя­щей ма­те­ри и ото­гнул край оде­я­ла; глу­бо­кий вы­рез ноч­ной со­роч­ки поз­во­лял ви­деть ро­зо­вые гру­ди, ру­ка кос­ну­лась ближ­ней, но ни жа­ра, ни при­ят­но­сти бо­ли так и не ощу­ти­ла, и дру­гая грудь бы­ла та­кой же бес­чув­ствен­ной, как стек­лян­ная лам­поч­ка, как аба­жур, раз­ме­ра­ми пре­вос­хо­див­ший грудь.
От­ча­я­ние охва­ти­ло его, хо­тя кое-ка­кие на­деж­ды оста­ва­лись; Ва­ня при­ки­ды­вал, как за­брать­ся под оде­я­ло и по­тро­гать оваль­ные по­ло­вин­ки, - и вдруг ощу­тил на се­бе взгляд ма­те­ри, в гла­зах ее бы­ла тре­во­га, лю­бо­пыт­ство, лег­кая на­смеш­ка и со­жа­ле­ние. Мать на­тя­ну­ла на се­бя оде­я­ло, се­ла, Ва­ня все рас­ска­зал ей - о На­таш­ке, о хо­лод­ных жен­щи­нах Лет­не­го са­да, и мать по­го­ре­ва­ла вме­сте с ним, при­жа­ла к се­бе, ска­за­ла, что ал­геб­рой На­таш­ку не раз­га­дать, здесь на­доб­на гео­мет­рия и сте­рео­мет­рия, и нуж­ные кни­ги она при­не­сет, она все-та­ки - глав­ная в биб­лио­те­ке. Так ве­ли­ко бы­ло же­ла­ние немед­лен­но про­ник­нуть в тай­ну, что кни­ги с ниж­них по­лок бы­ли вы­во­ро­че­ны, сло­же­ны ле­сен­кой, тут же раз­ва­лен­ной ма­те­рью; маль­чи­ше­ская ру­ка успе­ла вы­та­щить «Учеб­ник па­то­ло­ги­че­ской физио­ло­гии» Н. Н. Анич­ко­ва, про­фес­со­ра Во­ен­но-ме­ди­цин­ской ака­де­мии, а мать твер­до по­обе­ща­ла: бу­дет куп­ле­на стре­мян­ка, бу­дет! Но еще до то­го, как отец при­нес ее с рын­ка, при­став­лен­ный к пол­кам стол поз­во­лял до­тя­ги­вать­ся до ста­рин­ных фо­ли­ан­тов, на ти­туль­ном ли­сте од­но­го из них пи­са­но бы­ло вя­зью «Из книг вел. кня­зя Сер­гея Ми­хай­ло­ви­ча», что весь­ма по­за­ба­ви­ло дру­га до­ма, ча­сто­го го­стя, на­уч­но­го ра­бот­ни­ка Ни­ки­ти­на, ко­то­рый по­со­ве­то­вал ма­те­ри сжечь все-та­ки все спи­сан­ные ак­том биб­лио­теч­ные кни­ги. По­яв­лял­ся он обыч­но с бу­ке­ти­ком цве­тов, вру­чал его ма­те­ри, за­тем де­ло­ви­то, по-учи­тель­ски вхо­дил в ком­на­ту-класс, мрач­ным ви­дом сво­им за­пре­щая все раз­го­во­ры, к уро­ку не от­но­ся­щи­е­ся; бо­лее то­го, при­сут­ствие ре­бен­ка, то есть Ива­на, счи­тал столь же недо­пу­сти­мым и вред­ным, как на­хож­де­ние пер­во­клаш­ки в ком­па­нии ку­ря­щих вто­ро­год­ни­ков. Ива­на по­это­му за стол не са­жа­ли, за­го­ня­ли его на стре­мян­ку, не до­га­ды­ва­ясь о том, что по­сле На­таш­ки у Ива­на обост­рил­ся слух. Дев­чон­ка мель­ка­ла во дво­ре, ще­бе­ча глу­по­сти, до­ле­тав­шие до стре­мян­ки, ес­ли фор­точ­ка бы­ла при­от­кры­та; гром­кие ре­чи Иван не вос­при­ни­мал, про­пус­кал ми­мо се­бя, за­то еле слыш­ный ше­пот улав­ли­вал, не осмыс­ли­вая, не вни­кая в него, уже зная, что сло­ва, спря­тав­ши­е­ся в нем, са­ми ко­гда-ни­будь за­го­во­рят, их вы­толк­нут за­пах и цвет, свя­зан­ные с неко­гда услы­шан­ным. Он жил то с опоз­да­ни­ем, то с опе­ре­же­ни­ем, сло­ва на­сти­га­ли его с за­держ­кою по вре­ме­ни, толь­ко через год по­сле убий­ства Ки­ро­ва про­зву­чал в нем раз­го­вор за дву­мя сте­на­ми. Ни­ки­тин все­рьез уве­рял от­ца и мать: все бе­ды Рос­сии - от меч­та­ний о сы­то­сти и тя­га к на­би­то­му же­луд­ку при­во­дит к мо­ру, ни­ще­те, го­ло­ду, из че­го и со­став­ле­на ис­то­рия го­су­дар­ства, где на­се­ле­ние ни­ко­гда се­бя не про­кор­мит, где ко­ли­че­ство еды не со­от­вет­ству­ет чис­лу едо­ков и пра­ви­те­ли вы­нуж­де­ны не мас­су пи­щи уве­ли­чи­вать, а умерщ­влять го­ло­да­ю­щих. Ре­во­лю­ции, вой­ны, сме­ны вла­сти­те­лей - про­дол­жал упор­ство­вать Ни­ки­тин - это и есть са­мые вер­ные спо­со­бы про­кор­ма оста­ю­щих­ся в жи­вых; лю­дей в Рос­сии все­гда бу­дут уби­вать все­ми доз­во­лен­ны­ми и недоз­во­лен­ны­ми спо­со­ба­ми ли­бо огра­ни­чи­вать ра­ци­он от­прав­кою едо­ков в тюрь­мы и ла­ге­ря, что все­гда есть и бу­дет. Сей­час же, бу­ше­вал Ни­ки­тин, боль­ше­ви­ки пе­ре­ста­ра­лись, из чи­сто по­ли­ти­че­ских вы­год из­ни­что­жи­ли са­мую про­дук­тив­ную часть сель­ско­го на­се­ле­ния, так на­зы­ва­е­мых ку­ла­ков, к че­му при­ло­жил ру­ку и Пан­те­лей, зер­на те­перь станет еще мень­ше, мо­рить го­ло­дом - это уже бу­дет го­су­дар­ствен­ная необ­хо­ди­мость; в бли­жай­шие ме­ся­цы или го­ды нач­нет­ся мас­со­вое уни­что­же­ние го­род­ско­го на­се­ле­ния, жди­те аре­стов, Ле­нин­град опу­сте­ет - это я вам го­во­рю, с циф­ра­ми-то со­гла­шать­ся на­до!
Та­ки­ми бре­до­вы­ми ре­ча­ми до­ка­ны­вал он ро­ди­те­лей, и те со­гла­ша­лись: да, на­до быть осто­рож­ны­ми, ни­ка­ких зна­комств с те­ми, на ко­го мо­жет пасть по­до­зре­ние, ни еди­но­го по­во­да к то­му, что… Слу­шая зло­пы­ха­те­ля, от­тал­ки­вая от се­бя все сло­ва его, Ва­ня с вы­со­ты стре­мян­ки смот­рел во двор, где На­таш­ка раз­ве­ши­ва­ла бе­лье, по­гля­ды­вал и на бал­кон, ку­да в неза­стег­ну­том ха­ла­ти­ке вы­хо­ди­ла по­рою, тай­ком от му­жа, по­ку­рить ве­се­лая жен­щи­на; мир был так раз­но­об­ра­зен, что ни од­на кни­га не мог­ла объ­яс­нить его, но так при­ят­ны все эти по­пыт­ки сло­вом или фор­му­лой объ­ять все су­щее, и ди­кие, ра­зу­му непод­власт­ные свя­зи со­еди­ня­ли мир и кни­ги: Мо­пас­сан за­став­лял вду­мы­вать­ся в сущ­ность бес­ко­неч­но ма­лых ве­ли­чин, во все сужа­ю­щу­ю­ся об­ласть меж­ду ну­лем и чис­ла­ми, к нему стре­мя­щи­ми­ся, за­то невин­ные рас­суж­де­ния Гё­те о цве­тах ра­ду­ги зва­ли к про­ход­ной «Крас­но­го вы­борж­ца»; с тол­пой по­друг по­яв­ля­лась недав­няя школь­ни­ца Рая, при­твор­но по­ра­жа­лась, по­жи­ма­ла пле­ча­ми, од­на­ко же про­ща­лась с по­нят­ли­вы­ми то­вар­ка­ми и ве­ла Ива­на к се­бе, це­ло­вать­ся до оду­ри и бо­ли в дес­нах; иным, бо­лее тай­ным, за­ни­ма­лись мать и Ни­ки­тин в чьих-то до­мах, о чем до­га­ды­вал­ся отец, но по­мал­ки­вал, ведь и мать не за­ме­ча­ла ча­стых от­лу­чек от­ца, а обо­им не по­нять, что на­уч­ный ра­бот­ник Ни­ки­тин про­ти­во­ре­чит се­бе: сам же во­дит зна­ком­ство с по­до­зри­тель­ны­ми, с ма­те­рью хо­тя бы, ту по­гна­ли уже из биб­лио­те­ки, с ужа­сом об­на­ру­жи­ли ее ку­пе­че­ское про­ис­хож­де­ние, и с от­цом ему не сле­до­ва­ло бы знать­ся: у то­го еще один вы­го­вор за что-то. Се­бя Ни­ки­тин на­зы­вал ге­не­ти­ком, ра­бо­тал в ВИРе, Все­со­юз­ном ин­сти­ту­те рас­те­ние­вод­ства, там он, на­вер­ное, по­лу­чал циф­ры о ко­ли­че­стве едо­ков и пше­ни­цы на один сред­не­со­юз­ный рот, и про­гно­зы его ста­ли оправ­ды­вать­ся, на­ча­лись аре­сты (пят­на­дца­ти­лет­ний Иван дав­но уже по­чи­ты­вал га­зе­ты и пе­ред сном слу­шал ра­дио), од­на­жды но­чью увез­ли от­ца На­таш­ки, он при­знал­ся во вре­ди­тель­стве, как это, ока­зы­ва­ет­ся, де­ла­ли и все аре­сто­ван­ные, что угне­та­ло, по­ра­жа­ло ро­ди­те­лей и что вы­зы­ва­ло из­де­ва­тель­ский хо­хот Ни­ки­ти­на, уве­ряв­ше­го: все при­зна­ют­ся и со­зна­ют­ся, все од­ной ве­ре­воч­кой по­ви­ты, «па­лач пы­та­ет па­ла­ча: ты лю­дей - уби­вал?».
Од­на­жды он при­шел без цве­тов, по­тре­бо­вал немед­лен­но­го отъ­ез­да ро­ди­те­лей; Ле­нин­град уже опа­сен, орал он, был та­ким разъ­ярен­ным, что не за­ме­тил Ива­на, при нем про­из­нес клят­вен­но: «Лео­нид Гри­го­рье­вич, вы зна­е­те мое ис­тин­ное от­но­ше­ние к су­пру­ге ва­шей, вы мо­же­те се­бе пред­ста­вить, как бу­ду я стра­дать без нее, и тем не ме­нее умо­ляю, го­тов в но­ги бро­сить­ся: уез­жай­те, по­ка жи­вы и на сво­бо­де, умо­ляю!…» По всей квар­ти­ре про­нес­лось: «…яю…яю…яю!…», и моль­ба, от­ра­жен­ная от стен, ко­лы­ха­лась и виб­ри­ро­ва­ла, под­сте­ги­вая ро­ди­те­лей, уже дав­но сми­рив­ших­ся с мыс­лью, что на­до на вре­мя или на­все­гда по­ки­нуть Ле­нин­град, где по­чти все дру­зья и зна­ко­мые - вра­ги на­ро­да, но так не хо­чет­ся уез­жать, бро­сать та­кую квар­ти­ру! Ни­ки­тин при­хо­дил по­чти еже­днев­но, по­вер­гая ро­ди­те­лей в ужас неве­ро­ят­ны­ми из­ве­сти­я­ми; под­хо­дя­щая квар­ти­ра на­шлась-та­ки, в Мо­ги­ле­ве, ра­бо­та от­цу там обес­пе­че­на, мать возь­мут в шко­лу, же­ла­ю­щий бе­жать из Мо­ги­ле­ва го­тов об­ме­нять­ся квар­ти­ра­ми. На­ча­лась пе­ре­пис­ка, справ­ки для об­ме­на бы­ли по­лу­че­ны, но чья-то власт­ная ру­ка ме­ша­ла пе­ре­ез­ду, отец уве­рял, что ру­ка тре­бу­ет взят­ки, то­гда-то мать и по­да­ла идею: там же, в Мо­ги­ле­ве, их род­ствен­ник, мно­гим обя­зан­ный Лео­ни­ду, пусть по­ста­ра­ет­ся, хо­зя­ин го­ро­да все-та­ки, сек­ре­тарь гор­ко­ма пар­тии! Отец сдал­ся на уго­во­ры, на­пи­сал в Мо­гилев, до­маш­не­го адре­са род­ствен­ни­ка не знал, пись­мо от­пра­вил в пар­тий­ный ор­ган, уж там-то долж­ны знать сво­их во­ждей, от­ве­та, од­на­ко, не по­лу­чил, по­втор­ное по­сла­ние то­же за­те­ря­лось, та же участь по­стиг­ла и те­ле­грам­му, и вдруг этот род­ствен­ник сам за­явил­ся в Ле­нин­град, и не один, со всем се­мей­ством. Од­на­жды раз­дал­ся тре­бо­ва­тель­ный зво­нок, си­дев­ший на стре­мян­ке Иван ухом, ко­неч­но, не по­вел, та­ин­ствен­ное чис­ло «пи» ка­кой уже ме­сяц бу­до­ра­жи­ло его во­об­ра­же­ние, как и драз­нив­шая па­пи­ро­с­кой жен­щи­на на бал­коне, со­вер­шен­ство форм обя­зы­ва­ло, эл­липс мыс­лил­ся то про­дол­же­ни­ем окруж­но­сти, то пред­те­чею; он уло­вил все-та­ки по го­ло­сам, что ро­ди­те­ли вспо­ло­шен­но ра­дост­ны при­хо­ду го­стей, а те чем-то раз­дра­же­ны, ку­да-то то­ро­пят­ся и хо­тят немед­лен­но вы­яс­нить от­но­ше­ния. Го­ло­са по­шу­ме­ли и смолк­ли, хо­зя­е­ва и го­сти уеди­ни­лись, Иван пе­ре­вер­нул стра­ни­цу, гля­нул вниз и уви­дел у под­но­жия стре­мян­ки ху­день­ко­го маль­чи­ка, ви­но­ва­то гла­зе­ю­ще­го на него; маль­чи­ку это­му бы­ло столь­ко же лет, сколь­ко и ему, но ка­зал­ся он мень­ше ро­стом, по­то­му что Иван, осед­лав­ший стре­мян­ку, ви­дел его умень­шен­ным, при­шиб­лен­ным, за­драв­шим го­ло­ву, ни­зень­ким; Иван воз­вы­шал­ся над бе­ло­бры­сым оч­ка­ри­ком, что сра­зу и на­дол­го оп­ре­де­ли­ло, кто ко­му под­чи­ня­ет­ся, и стар­шин­ство Ива­на маль­чиш­ка при­знал немед­лен­но, про­тя­нув ему крас­ное ру­мя­ное яб­ло­ко и ска­зав, что за­ви­ду­ет всем ле­нин­град­цам, ведь здесь так мно­го ин­те­рес­но­го, раз­но­го… Се­бя на­звал Кли­мом, со­об­щил, что он - из Мо­ги­ле­ва, что Иван - его дво­ю­род­ный брат, а мо­жет быть, и тро­ю­род­ный, он точ­но не зна­ет, яб­ло­ко же - на­сто­я­щее, крым­ское, очень вкус­ное, в Мо­ги­ле­ве то­же есть ру­мя­ные и слад­кие яб­ло­ки, в Мо­ги­ле­ве не так уж скуч­но, как это мо­жет по­ка­зать­ся.
За­тем по­ве­да­но бы­ло о неудач­ли­вом дет­стве: до пя­ти лет Клим не мог хо­дить без ко­сты­лей, по­ка не от­ва­лял­ся в гря­зях Ев­па­то­рии, и са­мые счаст­ли­вые дни его - не по­сле об­ре­те­ния ног, а то­гда, ко­гда он ко­вы­лял по ули­цам и лю­бо­вал­ся до­ма­ми и людь­ми, по­то­му что все они - раз­ные! Да, они не по­хо­жи друг на дру­га - ни лю­ди, ни до­ма, ни де­ре­вья, ни го­ро­да, кры­ши у до­мов бы­ва­ют де­ре­вян­ны­ми, же­лез­ны­ми, че­ре­пич­ны­ми, со­ло­мен­ны­ми, кры­ши под раз­ны­ми на­кло­на­ми к зем­ле, к сте­нам, на кры­шах - и та­кое слу­ча­ет­ся - рас­тут тра­вы. А ок­на - на ок­нах за­на­вес­ки раз­ных цве­тов из раз­ных тка­ней, на раз­ной вы­со­те, за­на­вес­ки за­кры­ва­ют от про­хо­жих внут­рен­но­сти ком­нат или, на­обо­рот, да­ют им ви­деть ком­на­ты и лю­дей в них, дев­чон­ку, ко­то­рая на­туж­но смот­рит в учеб­ник, жуя кон­чик ко­сич­ки; лю­ди во­об­ще в сво­их жи­ли­щах ве­дут се­бя не так, как на ули­це, - он, Клим, это дав­но за­ме­тил, еще то­гда, ко­гда, до­ко­сты­ляв до ка­ко­го-ли­бо до­ма, рас­смат­ри­вал лю­дей, да и лю­ди-то - до то­го раз­ные, что невоз­мож­но, ка­жет­ся, сло­вом «лю­ди» объ­ять все раз­но­об­ра­зие и раз­но­цве­тие их; нет двух оди­на­ко­вых лю­дей, че­ло­век от че­ло­ве­ка чем-ни­будь да от­ли­чит­ся, ли­ца их - не по­хо­жие, по­ход­ки то­же, одеж­да раз­ная, но, при­знать­ся, чем раз­но­об­раз­нее и раз­но­от­лич­нее лю­ди, тем ост­рее же­ла­ние ви­деть их оди­на­ко­вы­ми, и од­на­жды он, Клим, про­пу­стил ми­мо се­бя ко­лон­ну крас­но­ар­мей­цев и очень об­ра­до­вал­ся: у всех - оди­на­ко­вые ру­ба­хи свет­ло-зе­ле­но­го цве­та, шта­ны та­кие же, вме­сто ке­пок и ша­пок - се­ро-зе­ле­ные шле­мы, и у каж­до­го крас­но­ар­мей­ца на пле­че - как бы од­но и то же ру­жье с си­зым шты­ком. Так ра­дост­но бы­ло ви­деть по­вто­ре­ние че­ло­ве­ка в че­ло­ве­ке, так при­ят­но, и все же - не по­вто­ря­лись они, на оди­на­ко­вых ру­ба­хах - раз­ные склад­ки у рем­ней, шты­ки по­ка­чи­ва­ют­ся, бо­тин­ки раз­ных раз­ме­ров, и сто­ит вг­ля­деть­ся в ли­ца - про­па­да­ет оди­на­ко­вость, гу­бы, ще­ки, под­бо­род­ки, гла­за - у всех раз­ные, и (Клим до­ве­ри­тель­но кос­нул­ся стре­мян­ки) - и то по­ра­зи­тель­но, что, при всей непо­хо­же­сти лю­дей, они - лю­ди, имен­но лю­ди, их нель­зя спу­тать с со­ба­ка­ми, у всех лю­дей - две ру­ки, две но­ги, один нос, два гла­за, сред­ний рост их - один метр шесть­де­сят во­семь сан­ти­мет­ров, и то еще стран­но, что по­па­да­ю­щи­е­ся на ули­це ин­ва­ли­ды, он сам в том чис­ле, су­ще­ства с од­ной но­гой или ру­кой, хро­мые, глу­хие, од­но­гла­зые, - все они под­твер­жда­ют на­ли­чие у че­ло­ве­ка обя­за­тель­но двух ног, двух рук, двух нозд­рей и так да­лее, и по­лу­ча­ли они этот на­бор от ро­ди­те­лей, раз­нясь в чем-то дру­гом; вот бра­тья той де­воч­ки, что ку­са­ла кон­чик ко­сы, на сест­ру свою со­всем не по­хо­жи, но что-то во всей се­мье - об­щее, толь­ко им при­су­щее, при­чем лю­ди стре­мят­ся, бу­дучи род­ны­ми, как-то от­да­лить­ся друг от дру­га внеш­ни­ми или внут­рен­ни­ми при­ме­та­ми, - вот ка­кие по­ра­зи­тель­ные на­блю­де­ния про­ве­де­ны им, Кли­мом Па­шу­ти­ным, в Мо­ги­ле­ве, там же он узнал о Гре­го­ре Мен­де­ле, ко­то­рый на го­ро­хе пы­тал­ся рас­крыть тай­ну оди­на­ко­вой неоди­на­ко­во­сти; по­рою ка­жет­ся, что Гре­гор Мен­дель то­же в дет­стве был ка­ле­кою и жад­но всмат­ри­вал­ся в тех, кто бой­ко пе­ре­дви­гал­ся на но­гах, лег­ко и сво­бод­но пе­ре­ме­ща­ясь по зем­ле…
По­ку­сы­вая яб­ло­ко, вы­слу­ши­вая эту ерун­ду, Иван злил­ся, по­то­му что до­куч­ли­вые при­зна­ния мо­гилев­ско­го шке­та за­би­ва­ли уши, пре­граж­да­ли еле слыш­ный по­ток слов, про­из­но­си­мых в ро­ди­тель­ской ком­на­те, там ре­ша­лось что-то важ­ное, его са­мо­го ка­са­ю­ще­е­ся; па­цан из Мо­ги­ле­ва - это уже на­чи­на­ло бе­сить - лу­пил в дет­стве гла­за на то, что дав­но при­вле­ка­ло Ива­на, с тех пор, как он рас­ку­сил хит­рость моз­га, уме­ю­ще­го сва­ли­вать в од­ну ку­чу, сим­во­лом по­ме­чен­ную, аб­со­лют­но раз­ные ве­щи, но - это он дав­но уже от­ме­тил - сколь­ко бы трам­ва­ев раз­ных марш­ру­тов ни сво­ди­лось в по­ня­тие «трам­вай», от­лич­ное от «ав­то­бу­са», каж­дый ва­гон с ду­гою ви­дел­ся все от­чет­ли­вее. «Яб­ло­ко-то - гни­лое…» - про­це­дил он, спры­ги­вая со стре­мян­ки так, чтоб толк­нуть мо­гилев­ца, чтоб при­да­вить шпен­ди­ка, то­щень­ко­го и роб­ко­го, не уме­ю­ще­го бро­сить ка­мень в ок­но и смыть­ся, - спрыг­нул, убе­дил­ся, что так оно и есть: да ни в од­ну ком­па­нию не при­мут дво­ю­род­но­го или тро­ю­род­но­го брат­ца, как был тот ка­ле­кою, так и остал­ся, а тут и са­ма мо­гилев­ская род­ня зыч­но по­зва­ла Кли­ма, в два го­ло­са, в жен­ском буд­то взмет­нул­ся ре­мень для пор­ки; неожи­дан­но за­ехав­шие род­ствен­ни­ки чу­жи­ми людь­ми сто­я­ли в ко­ри­до­ре, от­ка­зы­ва­ясь от чае­пи­тия, ни улыб­ки на про­ща­ние, ни сло­ва при­вет­ли­во­го; отец хму­ро мол­чал, мать - счаст­ли­во улы­ба­лась, но Иван-то знал при­чу­ды ее, мать все­гда воз­буж­да­лась непри­ят­но­стя­ми, од­на­жды по­те­ря­ла кар­точ­ки на кру­пу - и хо­хо­та­ла до упа­ду. За­кры­лась дверь за род­ней, при­нес­шей ка­кую-то бе­ду, и ро­ди­те­ли впер­вые в се­мей­ной жиз­ни по­зва­ли сы­на к се­бе, на со­ве­ща­ние, а тут и Ни­ки­тин, за вер­сту чу­яв­ший опас­ность, ку­ла­ком дол­ба­нул по две­ри, за­быв о звон­ке. Ему и сы­ну бы­ло по­ве­да­но о том, что в 1919 го­ду хи­рург Ба­ри­нов, по­пав­ший в плен к бе­лым вме­сте с гос­пи­та­лем и вра­че­вав­ший всех под­ряд, и бе­лых и крас­ных, че­го ни в од­ной ан­ке­те не скры­вал, там, в бе­ло­гвар­дей­ском ты­лу, встре­тил сво­я­ка, Еф­ре­ма Па­шу­ти­на, бе­ло­го офи­це­ра; ныне же Еф­рем Па­шу­тин, вид­ный пар­тий­ный на­чаль­ник, цар­ству­ет в Мо­ги­ле­ве и не толь­ко не же­ла­ет знать­ся с Ба­ри­но­вы­ми, но и го­тов от­пра­вить их в НКВД, ес­ли те пе­ре­едут в под­власт­ный ему го­род; у бе­лых, услы­шал ого­ро­шен­ный отец, Па­шу­тин был яко­бы по за­да­нию под­поль­но­го рев­ко­ма («Чушь!» - за­орал Ни­ки­тин) и те­перь пред­ла­га­ет ми­ро­вую: Ба­ри­но­вы за­бу­дут о мо­гилев­ских род­ствен­ни­ках, ни­где о них ни сло­ва не ска­жут и не на­пи­шут, а он ни­ко­му не до­ло­жит о том, что хи­рург Ба­ри­нов не од­но­го бе­ля­ка вы­ле­чил… Мать звон­ко рас­сме­я­лась, ни­как не мог­ла еще опом­нить­ся от встре­чи со свод­ной сест­рой, из­гнан­ной за что-то из се­мьи, Ива­ну же не за­бы­ва­лась про­ся­щая, ви­но­ва­тая улыб­ка дво­ю­род­но­го бра­та, на­зван­но­го Кли­мом в честь ле­ген­дар­но­го нар­ко­ма Кли­мен­та Еф­ре­мо­ви­ча Во­ро­ши­ло­ва, - знал, знал мо­гилев­ский оч­ка­рик, что не с доб­ром при­шли его ро­ди­те­ли, по­то­му и мо­лил о про­ще­нии. «В Минск, в Минск уез­жай­те!» - за­бе­гал во­круг сто­ла Ни­ки­тин, уже строя пла­ны бу­ду­щей жиз­ни Ба­ри­но­вых, и оста­но­вил­ся, за­мер пе­ред Ива­ном, стал вдалб­ли­вать: ни­ко­му ни сло­ва, на­до быть чрез­вы­чай­но осто­рож­ным, стра­ной управ­ля­ют ума­ли­шен­ные с непред­ска­зу­е­мым по­ве­де­ни­ем, пья­ные с рож­де­ния ху­ли­га­ны, та­ких нор­маль­ные лю­ди об­хо­дят. «Ни­че­го не ви­дел! Ни­че­го не слы­шал! Ни­че­го не знаю!» - вго­ня­лись в Ива­на пра­ви­ла жиз­ни, а за­тем Ни­ки­тин по­мчал­ся на вок­зал брать би­лет до Мин­ска, ку­да и уехал в тот же ве­чер, отец же и мать до но­чи си­де­ли за сто­лом, ру­ки их бы­ли спле­те­ны, с это­го дня в них вос­си­я­ла преж­няя лю­бовь, ко­гда-то со­еди­нив­шая крас­но­го хи­рур­га с уезд­ной ба­рыш­ней; ро­ди­те­ли буд­то узна­ли, что за­ра­же­ны од­ной и той же смер­тель­ной бо­лез­нью, и ре­ши­ли не ом­ра­чать по­след­ние го­ды ссо­ра­ми, упре­ка­ми, ноч­ны­ми де­жур­ства­ми от­ца и цве­та­ми от Ни­ки­ти­на; от­цу, прав­да, по­шел уже пя­тый де­ся­ток, но мать по-преж­не­му оше­лом­ля­ла муж­чин, хо­тя и по­ду­вя­ла; в па­мя­ти Ива­на мать все­гда свя­зы­ва­лась по­че­му-то с бе­лы­ми но­ча­ми Ле­нин­гра­да, она бы­ла све­том, по­тес­нив­шим тьму, а Ни­ки­ти­ну мать смот­ре­лась и тьмой, и све­том.
Минск по­то­му был вы­бран ме­стом доб­ро­воль­ной ссыл­ки, что в Бе­ло­рус­сии, по мне­нию Ни­ки­ти­на, глав­ный удар НКВД об­ру­шит не на вра­чей и пе­да­го­гов, че­ки­сты ежо­вы­ми ру­ка­ви­ца­ми схва­тят пи­са­те­лей и по­этов - за то, что они че­рес­чур вос­хва­ля­ют род­ную рес­пуб­ли­ку, и про­ро­че­ства еще не сбы­лись, как в Ле­нин­гра­де аре­сто­ва­ли всю мин­скую се­мей­ку, по­се­лив­шу­ю­ся в квар­ти­ре Ба­ри­но­вых; квар­ти­ра, это оп­ре­де­лен­но, бы­ла уже по­ме­че­на, ро­ди­те­ли при­зна­ли пра­во­ту Ни­ки­ти­на, гнав­ше­го их вон из Ле­нин­гра­да, они же и по­ве­ли Ива­на к ма­те­ма­ти­ку, ко­то­рый со слов Ни­ки­ти­на знал о ле­нин­град­ском школь­ни­ке, как оре­хи щел­кав­шем урав­не­ния всех сте­пе­ней, и ма­те­ма­тик взял Ива­на под свою опе­ку. Ле­нин­град сла­вен па­мят­ни­ка­ми, зо­ву­щи­ми в бу­ду­щее; пу­стые гла­за из­ва­я­ний смот­рят во все сто­ро­ны све­та, без­мер­но рас­ши­ряя пре­де­лы го­ро­да на Неве; вла­сти­те­ли под­пи­ра­ют небо гор­дой осан­кой, на соб­ствен­ные пле­чи вз­ва­лив груз чу­жих оши­бок; ру­ки их мо­лит­вен­но сло­же­ны, меч­та­тель­но стис­ну­ты или вы­бро­ше­ны в ука­зу­ю­щем по­ры­ве, сжа­тый ку­лак де­мон­стри­ру­ет спо­соб, ка­ким на­до хва­тать вра­га за гор­ло или гвоз­дить его по го­ло­ве. В мин­ской шко­ле на пер­вой же пе­ре­мене Иван рас­ква­сил нос од­но­класс­ни­ку, утвер­дил се­бя и воз­вы­сил­ся в гла­зах ти­хих бе­ло­рус­ских дев­чу­шек, бу­ду­щих «на­та­шек»; сын - сту­ден­том - по­вто­рил по­дви­ги от­ца, неде­ля­ми де­жу­ря у по­сте­ли де­виц с ко­рот­ки­ми ком­со­моль­ски­ми при­чес­ка­ми, по­ка не на­до­е­ло, по­ка, за­но­че­вав у од­ной ме­дич­ки, не рас­крыл слу­чай­но учеб­ник био­ло­гии и с за­ми­ра­ни­ем серд­ца не про­чи­тал о Гре­го­ре Мен­де­ле. Этот ра­бот­ник мо­на­стыр­ско­го фрон­та, как на­зва­ла его ша­лов­ли­вая сту­дент­ка, жил по­чти от­шель­ни­ком, сан не поз­во­лял ему за­гля­ды­вать в чу­жие ок­на и сна­ру­жи рас­смат­ри­вать внут­рен­нее устрой­ство доб­ро­по­ря­доч­ных се­мей, ми­мо него не то­па­ли сол­да­ты в оди­на­ко­вых ке­пи или кас­ках, за­то на гряд­ках сво­е­го са­да, де­лая опы­ты с го­ро­хом, он усо­мнил­ся в ис­тин­но­сти древ­не­го ре­че­ния о том, что по­доб­ное рож­да­ет по­доб­ное, со­вер­шил над­ру­га­тель­ство над са­мо­опы­ля­ю­щи­ми­ся по­до­би­я­ми, скре­стив крас­но­цвет­ко­вый го­рох с бе­ло­цвет­ко­вым, де­ти от это­го бра­ка ока­за­лись бе­лы­ми, но чет­верть вну­ков ро­ди­лась крас­ны­ми, что несколь­ко разо­ча­ро­ва­ло Ива­на: раз есть точ­ное ко­ли­че­ствен­ное со­от­но­ше­ние, то на­след­ствен­ные на­ча­ла - дис­крет­ны, цель­но­чис­лен­ны и, сле­до­ва­тель­но, под­чи­не­ны ма­те­ма­ти­че­ско­му вос­про­из­ве­де­нию, да­же ес­ли при­нять во вни­ма­ние, что лю­ди - не се­мей­ство бо­бо­вых, что свой­ства лю­дей не огра­ни­че­ны цве­том глаз и фор­мою ушей. Ка­кой-ни­будь ма­те­ма­тик ре­шит эту за­дач­ку, ес­ли еще рань­ше го­ло­во­лом­ку с раз­ли­чи­я­ми в сход­стве и сход­ством в раз­ли­чии не раз­га­да­ет Клим Па­шу­тин, имен­но этим де­лом за­ня­тый в Гор­ках, в та­мош­ней Сель­ско­хо­зяй­ствен­ной ака­де­мии, где его сла­ви­ли за успе­хи в уче­бе. Иван же учил­ся на физ­ма­те Мин­ско­го уни­вер­си­те­та, хо­тя чест­но при­зна­вал­ся се­бе: нет, не для ма­те­ма­ти­ки ро­дил­ся он, для че­го-то дру­го­го, по­то­му что не бы­ло усид­чи­во­сти, опе­кав­ший его про­фес­сор ча­сто гне­вал­ся. Од­на­жды но­чью при­шел Ни­ки­тин, ужом вполз в квар­ти­ру, ше­по­том ска­зал, что на­сту­па­ют, ка­жет­ся, хо­ро­шие вре­ме­на, квар­ти­ра на про­спек­те Кар­ла Марк­са очи­ще­на от по­до­зре­ний, ни­ко­го из нее не бе­рут, ка­ра­ю­щий меч при­ту­пил­ся, но рас­слаб­лять­ся нель­зя, Ива­ну сле­ду­ет пом­нить все то же: «Ни­че­го не ви­дел! Ни­че­го не слы­шал! Ни­че­го не знаю!» Пусть тез­ка ге­роя граж­дан­ской вой­ны, Клим Па­шу­тин, усерд­ству­ет и пуб­ли­ку­ет ум­ные, что ни го­во­ри, ста­тьи о ге­те­ро­зи­гот­ных му­та­ци­ях, он, Иван, обя­зан жить ти­хо, не тре­зво­нить, тис­нул од­ну ста­тей­ку о про­стых чис­лах - и до­ста­точ­но. Отец так был рад ви­деть един­ствен­но­го дру­га се­мьи, что до утра не от­пус­кал Ни­ки­ти­на, в тем­но­те пи­ли вод­ку, а мать от­да­ла дру­гу ру­ку, и тот во­дил ею по ще­кам сво­им, по гу­бам. Квар­ти­ру Ни­ки­тин по­ки­нул, на­дви­нув шля­пу на лоб, ссу­ту­лясь для из­ме­не­ния по­ход­ки, он и в раз­го­во­ре ше­пе­ля­вил, со­всем уж сби­вая со сле­да ище­ек, и к вок­за­лу шел пет­ляя. «В Гор­ки - ни ша­гу!» - до­пол­нил он све­жим пунк­том ко­декс по­ве­де­ния и про­пал из ви­да в пред­рас­свет­ных су­мер­ках; тем и кон­чи­лась ночь, див­ная ночь в жиз­ни Ива­на: оде­я­ло, на­бро­шен­ное на по­ю­щий па­те­фон, гром­кое и прон­зи­тель­ное мол­ча­ние лю­бя­щих его лю­дей, он - в раз­не­жен­ном по­лу­сне и все они, ско­ван­ные це­пью не род­ства, а тай­ны.
Див­ная, див­ная ночь - а за нею пас­мур­ное мин­ское утро ок­тяб­ря 1939 го­да, вос­со­еди­ни­лись обе Бе­ло­рус­сии, в ауди­то­ри­ях по­яви­лись пер­вые «за­пад­ни­ки», но­вые за­бо­ты, но­вые хло­по­ты, за­ве­ты Ни­ки­ти­на не то что за­бы­лись, а под­мя­лись дру­ги­ми за­пре­та­ми, о Кли­ме Па­шу­тине был на­пе­ча­тан очерк, Иван про­чи­тал пес­но­пе­ния без ин­те­ре­са, без рев­но­сти и ни­чуть не взвол­но­ван был, ко­гда в сен­тяб­ре его, луч­ше­го сту­ден­та, вы­зва­ли в де­ка­нат и ска­за­ли: ехать в Гор­ки, немед­лен­но! Сроч­но, по­сколь­ку уни­вер­си­тет взял шеф­ство над ка­фед­рой ма­те­ма­ти­ки Го­рец­кой ака­де­мии, уже и курс био­мет­рии там вве­ден, уже и лек­ции чи­та­ют­ся с пе­ре­вы­пол­не­ни­ем пла­на, и все бы хо­ро­шо, но, ока­за­лось, у био­ло­гов но­вое на­прав­ле­ние в ис­сле­до­ва­ни­ях, изу­ча­ют­ся ве­ро­ят­ност­ные про­цес­сы сре­ди ней­траль­ных му­та­ций, а ли­те­ра­ту­ры нет, вот ее и на­до сроч­но до­ста­вить да вк­ли­нить как-ни­будь шесть ча­сов тео­рии ве­ро­ят­но­сти; вот она, ли­те­ра­ту­ра, - де­сять па­чек, ма­ши­ну даст рек­тор, да­ет не ему, а нем­цам из на­уч­ной де­ле­га­ции, едут они в Гор­ки, за нем­ца­ми на­до при­смат­ри­вать, дру­зья все-та­ки, до­го­вор о нена­па­де­нии еще в про­шлом го­ду под­пи­сан, так чтоб ни­че­го не слу­чи­лось с ни­ми, по­нят­но? Чтоб жи­вы­ми и нев­ре­ди­мы­ми до­е­ха­ли до Го­рок, пол­ны­ми ве­ры в тор­же­ство со­ци­а­лиз­ма, чтоб… «Го­ло­вой за нем­цев от­ве­ча­ешь!» - рявк­нул во­шед­ший в де­ка­нат ко­ман­дир с дву­мя шпа­ла­ми и по­ка­зал Ива­ну ку­лак, та­кое же на­пут­ствие по­лу­чил и шо­фер, ба­ран­ку кру­тив­ший неуме­ло, тор­мо­зив­ший пе­ред каж­дой ямой и вслух га­дав­ший, как объ­ез­жать ее - эн­ка­вэ­д­эш­ный шо­фер, да и не шо­фер во­все, а под­вер­нув­ший­ся под ру­ку опе­ра­тив­ник, но­ро­вив­ший и с нем­цев глаз не спус­кать, и с до­ро­ги.
А те си­де­ли сза­ди, один ху­дой, жи­ли­стый и мо­сла­стый, как ку­лак че­ки­ста, хо­ро­шо го­во­рив­ший по-рус­ски, неко­гда жив­ший в Рос­сии («на тер­ри­то­рии быв­шей Рос­сии»), дру­гой - мя­гонь­кий, лу­по­гла­зый, по-дет­ски лю­бо­пыт­ный, физик из Гей­дель­бер­га, кост­ля­вый же был хи­ми­ком и био­ло­гом, зва­ли его Юр­ге­ном Май­зе­лем, и он чрез­вы­чай­но не по­нра­вил­ся Ива­ну. Ма­ло что по­ни­мая по-немец­ки, Иван тем не ме­нее до­га­ды­вал­ся, как, от­ве­чая физи­ку, из­де­ва­ет­ся над всем ви­ден­ным Май­зель, паль­цем ты­ча в кол­хоз­ни­ков на кар­то­фель­ных по­лях, пре­не­бре­жи­тель­но от­зы­ва­ясь о ко­ро­вьих ста­дах, не туч­ных, ко­неч­но, од­на­ко бе­ло­рус­ских, сво­их, Ива­ну да­вав­ших мо­ло­ко и мя­со, а уж до­ро­гу-то он клял рус­ским ма­том, шо­фе­ра то­же, под­го­нял его, тот же на тре­тьем ча­су ез­ды вы­мо­тал­ся, ру­ки уже не дер­жа­ли ба­ран­ку, а срок был уста­нов­лен жест­кий: нем­цев при­вез­ти в Гор­ки до за­хо­да солн­ца! И шо­фер охот­но пе­ре­дал руль Май­зе­лю, ма­ши­на сра­зу при­ба­ви­ла хо­ду. Но Ива­на оше­ло­ми­ла не ско­рость, не то, что «эм­ка» ед­ва не ско­выр­ну­лась в кю­вет, а вскользь бро­шен­ные сло­ва Май­зе­ля: немец рвал­ся по­ви­дать в Гор­ках Кли­ма Па­шу­ти­на, спро­сить кое о чем ав­то­ра ста­тьи о при­о­ри­те­тах в на­след­ствен­но­сти! Имен­но над этой те­мой бил­ся немец в сво­ем бер­лин­ском ин­сти­ту­те, в Мин­ске он под­за­дер­жал­ся, а те­перь до­го­нял немец­кую де­ле­га­цию, сут­ка­ми рань­ше уехав­шую в Гор­ки, что ста­ви­ло Ива­на в непри­ят­ней­шее по­ло­же­ние, по­ка­зы­вать­ся на гла­за Кли­му он не хо­тел, бра­тец мог сду­ру бро­сить­ся ему на шею, пре­зрев все пра­ви­ла кон­спи­ра­ции, на­до по­это­му опоз­дать, при­е­хать но­чью, спла­вить учеб­ни­ки и про­чую ли­те­ра­ту­ру ка­ко­му-ни­будь до­ш­ло­му сту­ден­ту, до­го­во­рить­ся втихую с де­ка­ном о до­пол­ни­тель­ных ча­сах по тео­рии ве­ро­ят­но­сти и сра­зу по­дать­ся об­рат­но, в Минск, на чер­та ему этот че­рес­чур та­лант­ли­вый брат, ко­то­ро­му про­ро­чат ве­ли­кое бу­ду­щее, да по­шел он ку­да по­даль­ше, - и ко­гда до Го­рок оста­ва­лось ме­нее ста ки­ло­мет­ров, он ре­ши­тель­но по­ло­жил ру­ку на руль, оста­но­вил ма­ши­ну и ска­зал Май­зе­лю: пусть нем­цы на се­бя бе­рут от­вет­ствен­ность за воз­мож­ную ава­рию при та­кой ез­де, са­ми за ру­лем - са­ми и от­ве­чай­те, пи­ши­те до­ку­мент, сни­ма­ю­щий с рус­ских все по­до­зре­ния в умыш­лен­ной ка­та­стро­фе, пи­ши­те! Пре­зри­тель­но усме­хав­ший­ся Май­зель та­кой до­ку­мент со­ста­вить и под­пи­сать со­гла­сил­ся, он не знал лишь, что имен­но пи­сать, в ка­кую фор­му об­лечь рас­пис­ку, долж­ную иметь юри­ди­че­ские по­след­ствия, и обо­злен­ный усмеш­кой Иван (так и не ис­ко­ре­нив­ший в се­бе дет­ско­го фиг­ляр­ства) стал дик­то­вать, а Май­зель за­пи­сы­вал об­на­жен­ным пе­ром «пар­ке­ра», пе­ре­во­дя кол­ле­ге текст, по­ка не спо­хва­тил­ся и не за­орал в ужа­се: «Вы мне от­ве­ти­те за про­во­ка­цию!…» До лу­по­гла­зо­го доб­ря­ка смысл на­дик­то­ван­но­го до­шел позд­нее, доб­ряк во­зы­мел же­ла­ние бе­жать без огляд­ки, по­то­му что спа­си­тель­ная для Ива­на рас­пис­ка име­ла при­мер­но сле­ду­ю­щее со­дер­жа­ние: «Я, Май­зель Юр­ген-Лу­и­за, и я, Шмидт Виль­гельм, пре­бы­вая на тер­ри­то­рии Бе­ло­рус­ской Со­вет­ской Со­ци­а­ли­сти­че­ской Рес­пуб­ли­ки, на­хо­дясь в пол­ном уме и зд­ра­вии, ре­ши­ли по­кон­чить жизнь са­мо­убий­ством в знак про­те­ста про­тив зло­де­я­ний, чи­ни­мых Адоль­фом Гит­ле­ром…»
Уг­ро­жая Ива­ну ди­пло­ма­ти­че­ски­ми ак­ци­я­ми, Май­зель на мел­кие ку­соч­ки разо­рвал бу­ма­гу, при­нес­шую нема­лую поль­зу, по­то­му что нем­цы, со­брав ку­соч­ки и по­дер­жав их над ог­нем за­жи­гал­ки, вер­ну­ли руль шо­фе­ру, и ма­ши­на по­ну­ро по­ка­ти­лась, осве­щая фа­ра­ми уха­бы и рыт­ви­ны, Май­зель же - по­сле дол­го­го мол­ча­ния - снис­хо­ди­тель­но за­ме­тил, что Ива­ну сле­ду­ет еще по­учить­ся про­во­ка­ци­ям, что по­па­ди он в ге­ста­по - там с ним не це­ре­мо­ни­лись бы… Успо­ко­и­тель­но при­ба­вил: лад­но уж, ни­ко­му не ска­жет; доб­ря­чок что-то ло­по­тал по-сво­е­му, Ива­ну по­да­рил за­жи­гал­ку. Встре­ти­ли нем­цев с та­ким по­че­том, что им, по­жа­луй, бы­ло не до жа­лоб, Иван в су­ма­то­хе пе­ре­дал кни­ги по на­зна­че­нию и за­ва­лил­ся спать в об­ще­жи­тии, до­са­дуя на се­бя за нем­цев: нель­зя бы­ло их пу­гать, не они на­стро­чат жа­ло­бу, так шо­фер по­ста­ра­ет­ся. И утром по­ку­сы­ва­ли мыс­ли о вче­раш­нем, хо­те­лось - в на­ка­за­ние - при­чи­нить се­бе боль, Иван за­ба­ла­гу­рил с «на­таш­кой» в ко­ри­до­ре, да­моч­кой из Мин­ска, то­щей ду­рой и кри­во­нож­кою, на­врал ей с три ко­ро­ба, при­гла­сил в клуб, от­лич­но зная, что еще до ве­че­ра по­кинет Гор­ки, дел-то все­го в ака­де­мии - на час или пол­то­ра. Шо­фер-до­нос­чик уже смыл­ся, при­хва­тив с со­бою укра­ден­ную у Ива­на за­жи­гал­ку, до мин­ско­го по­ез­да вре­ме­ни хва­тит, на­стро­е­ние улуч­ши­лось и тут же сник­ло: Иван уви­дел Кли­ма, из­да­ли, в учеб­ном кор­пу­се, он узнал его сра­зу, и хо­лод­но ста­ло в ду­ше; бра­та ок­ру­жа­ла де­ле­га­ция, брат го­во­рил с ни­ми по-немец­ки - са­мо­уве­рен­ный, ро­стом вы­ше Ива­на, в бе­лом ха­ла­те; так то­ро­пив­ший­ся к нему Юр­ген Май­зель сто­ял по­одаль, с рас­спро­са­ми не при­ста­вал, слу­шал вни­ма­тель­но, ни­че­го не за­пи­сы­вая, а все про­чие нем­цы во­ору­жи­лись пе­рья­ми и блок­но­та­ми. Чтоб не быть за­ме­чен­ным, Иван по­пя­тил­ся, свер­нул в дру­гой ко­ри­дор, на­шел ка­фед­ру ма­те­ма­ти­ки, до­го­во­рил­ся, дол­го и нуд­но си­дел в сто­ло­вой, уже со­брал­ся бы­ло на стан­цию, но ре­шил все-та­ки по­бы­вать в зна­ме­ни­том бо­та­ни­че­ском са­ду, сам на­шел его, ни­ко­го не встре­тил, сел на кор­точ­ки, рас­смат­ри­вая бу­тон ка­ко­го-то рас­те­ния, чув­ствуя се­бя пол­ным про­фа­ном, по­то­му что бо­та­ни­ку со шко­лы еще счи­тал дев­чо­но­чьей на­у­кой, со­сед­ка по пар­те за него бе­га­ла на ка­ни­ку­лах в по­ле со­би­рать цве­ты для гер­ба­рия. Сей­час, при­бли­зив к гла­зам вы­прям­лен­ный ру­кою сте­бель, он вг­ля­ды­вал­ся в бу­тон, так и не рас­пу­стив­ший­ся в цве­ток: или кор­ни не от­со­са­ли из зем­ли что-то нуж­ное для ро­ста, или теп­ла и све­та бы­ло ма­ло; а будь все­го в до­стат­ке - и в бар­хат­ной утро­бе рас­те­ния со­зре­ли бы се­ме­на, в ко­то­рых все уже есть: и этот вы­прям­лен­ный сте­бель, сги­бав­ший­ся под тя­же­стью де­то­род­но­го устрой­ства, и кор­не­вая си­сте­ма, и за­пах объ­ек­та рас­ти­тель­но­го ми­ра, ко­то­рый по­вто­ря­ет­ся во­об­ще и в част­но­стях, вся при­ро­да - воз­об­нов­ля­ю­ще­е­ся по­вто­ре­ние, и все, что ни есть, - по­вто­ре­ние, и этот миг, ко­то­ро­го уже нет, про­дуб­ли­ро­вал пре­ды­ду­щий и сам бу­дет вос­ста­нов­лен бу­ду­щей ко­пи­ей, - да-да, та же про­бле­ма сум­мы бес­ко­неч­но ма­лых ве­ли­чин, и ге­не­ти­ка, ес­ли вду­мать­ся, на­у­ка о по­вто­рах, на­хож­де­ние то­го эле­мен­та на­след­ствен­но­сти, ко­то­рый по­до­бен не толь­ко се­бе, но и той сре­де, что спо­соб­ству­ет стра­сти вос­про­из­ве­де­ния, и эле­мент этот - в клет­ке, в оча­ге вос­про­из­вод­ства, где теп­лит­ся по­сто­ян­но нечто та­кое, что со­хра­ня­ет в се­бе про­шлое и, как ни стран­но, бу­ду­щее; эти оча­ги - сра­зу и поч­ва и се­мя, утро­ба и плод…
Иван встал, под­ня­тый непри­ят­ной мыс­лью: ока­зы­ва­ет­ся, он все эти го­ды в Бе­ло­рус­сии по кро­хам со­би­рал све­де­ния о клет­ке, ло­вил об­рыв­ки раз­го­во­ров, что-то чи­тал, вспо­ми­нал то, че­го вро­де бы и не бы­ло, ему да­же из­вест­но, о чем нын­че спо­рят био­ло­ги, все они в недо­уме­нии: так ка­кая же субъ­еди­ни­ца клет­ки скон­цен­три­ро­ва­ла в се­бе на­след­ствен­ные фак­то­ры? Кое-кто во­об­ще от­ри­ца­ет те­лес­ность этих фак­то­ров, ве­ще­ствен­ность их, и по­нять от­ри­ца­ю­щих мож­но, аб­со­лют­но ди­ким ка­жет­ся пред­по­ло­же­ние, что из ка­ких-то там це­пей кис­лот или бел­ков рож­да­ет­ся пыл, вдох­но­ве­ние, страсть, боль и ра­дость, мысль и звез­ды, лу­на и этот вот бо­та­ни­че­ский сад, - нет, долж­на же быть некая си­ла, нема­те­ри­аль­ная суб­стан­ция, долж­на быть, долж­на!…
Он вздрог­нул, услы­шав несо­мнен­но к нему об­ра­щен­ное сло­во «бра­тан», и стрель­нул гла­за­ми впра­во и вле­во, до­га­дав­шись, что сза­ди сто­ит Клим; сло­во это он услы­шал впер­вые в Ле­нин­гра­де от него, го­лос же из­ме­нил­ся, стал не взрос­лым, а чи­стым, ис­чез­ла гну­са­вость, сде­ла­ли, на­вер­ное, опе­ра­цию, уда­ли­ли по­ли­пы, но взгляд остал­ся преж­ним - ви­но­ва­то-про­ся­щим, и улыб­ка та­кая же. Кли­ма, это уж точ­но, под­на­тас­ка­ли ро­ди­те­ли, нав­ну­ша­ли ему стра­хов, пре­до­сте­рег­ли: к Ба­ри­но­вым - ни ша­гу! Но встре­ти­лись, и с пер­вых слов ста­ло яс­но: все эти про­тек­шие вда­ли друг от дру­га го­ды они про­дол­жа­ли на­ча­тую в Ле­нин­гра­де бе­се­ду, и Клим меч­та­тель­но ска­зал, что хо­ро­шо бы им по­ра­бо­тать вдво­ем, по­то­му что толь­ко два ра­бо­та­ю­щих в па­ре че­ло­ве­ка спо­соб­ны раз­га­дать ве­ли­кую тай­ну бы­тия; два друж­ных и враж­ду­ю­щих на­ча­ла, как бы муж­ское и жен­ское, бе­сят­ся, ме­няя пол, в за­мкну­той клет­ке, кор­рек­ти­руя се­бя, - при­мер­но так вы­ра­зил­ся он, на что Иван бряк­нул: «Так ищи жен­щи­ну!», а ко­гда не по­няв­ший его Клим груст­но за­ме­тил, что не уме­ет да­же пра­виль­но, по-муж­ски го­во­рить с жен­щи­на­ми, то Ива­ну толь­ко и оста­ва­лось, что по­ду­мать: а не пе­ре­ста­ра­лись ли хи­рур­ги, от­хва­тив вме­сте с по­ли­па­ми и еще кое-что?…
Как всхлип ко­рот­кая встре­ча, все­го-то ми­ну­ту или две по­го­во­ри­ли, но глав­ное бы­ло ска­за­но - то, что их те­перь свя­зы­ва­ет не род­ство, а го­ло­во­лом­ная хит­рость При­ро­ды; «До встре­чи!» - про­зву­ча­ло од­нов­ре­мен­но из уст обо­их, а ко­гда эта встре­ча - не знал ни тот, ни дру­гой. Сто­я­ли в ста мет­рах от оран­же­реи, где па­рень стек­лил вы­би­тый про­ем, по­бли­зо­сти - ни­ко­го, от даль­них чу­жих взо­ров за­сло­не­ны бы­ли яб­ло­ня­ми, со­шлись и разо­шлись, ко­му ка­кое де­ло до двух экс­кур­сан­тов, мож­но и не огор­чать ро­ди­те­лей, но так лю­бил их Иван с той див­ной но­чи, что рас­ска­зал им о Кли­ме, и те, ни сло­ва не ска­зав, с прон­зи­тель­ным упре­ком гля­ну­ли на него, со­жа­лея и со­кру­ша­ясь, и сам он за­сты­дил­ся. Со­ро­ка­се­ми­лет­ний отец был уже се­дым, мать ис­ху­да­ла, си­ние очи ее по­лы­ха­ли вы­му­чен­ным ве­се­льем; отец от­вел гла­за от про­ви­нив­ше­го­ся сы­на, мать горь­ко усмех­ну­лась, про­ще­ние бы­ло по­лу­че­но, но не со­об­щить Ни­ки­ти­ну нель­зя бы­ло, и тот при­е­хал через неде­лю, за­гля­нул на ча­сок и по­ве­се­лил всех сво­ей неле­пой, как и он сам, бо­род­кой, по­хо­жей на мо­чал­ку, и успо­ко­ил: Па­шу­ти­ных ни­кто не тро­га­ет и тро­гать не со­би­ра­ет­ся, о чем сви­де­тель­ству­ет уве­рен­ное си­де­ние Па­шу­ти­на-стар­ше­го на мо­гилев­ском троне, по­го­ва­ри­ва­ют да­же, что его с об­ла­сти пе­ре­бра­сы­ва­ют на бла­го­дат­ное Став­ро­по­лье. Ни­ки­тин по­ве­се­лил, успо­ко­ил и от­был в свой ин­сти­тут рас­те­ние­вод­ства, по­смат­ри­вать в мик­ро­скоп на пше­нич­ные зер­на, за­ня­тие это на­учи­ло и при­учи­ло его всех лю­дей оп­ре­де­лять на всхо­жесть и со­хран­ность, од­на­ко власть ору­до­ва­ла бо­лее мощ­ны­ми и точ­ны­ми при­бо­ра­ми - не про­шло и трех ме­ся­цев, как Па­шу­ти­на и его су­пру­гу аре­сто­ва­ли, ско­ро­па­ли­тель­но объ­яви­ли вра­га­ми на­ро­да; ка­приз­ная судь­ба бла­го­во­ли­ла Ба­ри­но­вым, Па­шу­ти­ных рас­стре­ля­ли так быст­ро, что они и рта рас­крыть не су­ме­ли, род­ствен­ные свя­зи их оста­лись невы­яв­лен­ны­ми, но ядо­нос­ные уг­ры­зе­ния со­ве­сти уже от­ра­ви­ли Ба­ри­но­вых. Ма­сти­тый, все­ми ува­жа­е­мый хи­рург из­да­ли - се­дой гри­вой и по­сад­кою го­ло­вы - на­по­ми­нал ца­ря зве­рей, льва, го­то­во­го пре­ду­пре­жда­ю­ще рык­нуть, те­перь же, по­сле ги­бе­ли Па­шу­ти­ных, гри­ва сва­ля­лась в ком­ки гряз­ной шер­сти, а вме­сто ре­ва слы­ша­лось хрип­ло­ва­тое брюз­жа­ние, нераз­бор­чи­вая вор­кот­ня, Иван со­гла­шал­ся с ней: да-да, ви­но­ват, не на­до бы­ло ни ехать в Гор­ки, ни под­став­лять се­бя Кли­му, уцелев­ше­му и про­дол­жав­ше­му, кста­ти, на­уч­ные и сту­ден­че­ские тру­ды в ака­де­мии. Ни­ки­тин то­же уве­рял, что нет ни­ка­кой свя­зи меж­ду ми­мо­лет­ной встре­чей бра­тьев и аре­стом Па­шу­ти­ных - быв­ше­го бе­ло­гвар­дей­ца под­вел страх, же­ла­ние из пла­ста ме­нее по­до­зре­ва­е­мых пе­ре­ско­чить в тон­чай­ший слой непо­гре­ши­мых; но и он сник, узнав о вы­зо­ве Ива­на в ор­га­ны, ро­ди­те­лей тем бо­лее встре­во­жи­ла по­вест­ка. Тот же че­кист с дву­мя шпа­ла­ми, об­ла­да­тель ги­ре­об­раз­но­го ку­ла­ка, за­орал на Ива­на: «Кто дал те­бе раз­ре­ше­ние на вер­бов­ку нем­цев? По­че­му не пре­ду­пре­дил ор­га­ны?» К то­му вре­ме­ни гер­ман­ская де­ле­га­ция про­ка­ти­лась по стране и бла­го­по­луч­но вер­ну­лась в Бер­лин, все до­ку­мен­ты о слеж­ке про­ну­ме­ро­ва­лись и под­ши­лись, без­гра­мот­ный ра­порт при­став­лен­но­го к нем­цам шо­фе­ра про­чи­та­ли спра­ва на­ле­во и сле­ва на­пра­во, с за­пя­ты­ми и без оных, лю­бое на­прав­ле­ние при­во­ди­ло к обес­ку­ра­жи­ва­ю­щим вы­во­дам. Иван, при­тво­ря­ясь на­пу­ган­ным, чест­но рас­ска­зал, что про­изо­шло и как по до­ро­ге в Гор­ки; шо­фер же сду­ру упо­мя­нул в ра­пор­те о за­жи­гал­ке, предъ­явить ее Иван не мог, то­гда-то и рас­ко­ло­ли че­ки­сты во­рю­гу, по­ни­зи­ли его в долж­но­сти, за­жи­гал­ка же, по­теп­лив­шись в ку­ла­ке, воз­вра­ще­на бы­ла Ива­ну. Че­ло­век с дву­мя шпа­ла­ми в пет­ли­цах, доб­ряк по на­ту­ре, при­ми­ри­тель­но ска­зал Ива­ну, чтоб тот не дер­жал зла на ор­га­ны: ра­бо­та у них тя­же­лая, вра­гов пол­но, ошиб­ки ис­прав­ля­ют­ся не сра­зу. Ро­ди­те­ли без­мер­но об­ра­до­ва­лись, узнав про за­жи­гал­ку, о всем про­чем Иван умол­чал; на но­вый, 1941 год про­крал­ся в Минск Ни­ки­тин, ему-то и бы­ло все по­ве­да­но под рю­моч­ку на кухне; ро­ди­те­ли, про­дол­жав­шие упи­вать­ся за­поз­да­лым ме­до­вым ме­ся­цем, гру­сти­ли под па­те­фон, си­дя ря­дыш­ком. «Чую близ­кое го­ре…» - всплак­нул Ни­ки­тин.
С этим спра­вед­ли­вым че­ки­стом Иван два го­да про­был в пар­ти­зан­ском от­ря­де, на­учил­ся у него мет­ко стре­лять, пра­виль­но под­кла­ды­вать ми­ны, си­деть в за­са­де, хо­дить на яв­ки, по­ка­зы­вать се­бя нем­цам так, что те ле­ни­лись у него про­ве­рять до­ку­мен­ты. Од­на­жды, при пе­ре­пра­ве через ре­ку, че­кист сва­лил­ся в во­ду, ку­тен­ком ба­рах­тал­ся в ле­дя­ном Немане, по­ка Иван не вы­дер­нул его и не под­та­щил к лод­ке. С тех пор ку­лач­ный бо­ец о двух шпа­лах пред­став­лял­ся ему не ина­че как неуме­лым плов­цом, но­га­ми ищу­щим дно, и та­кой точ­кой или та­кой плос­ко­стью опо­ры в служ­бе бы­ла че­ки­сту под­пись под лю­бым до­ку­мен­том, он и за­жи­гал­ку при­ка­зал вер­нуть по­то­му лишь, что уво­ро­ва­ние ее шо­фе­ром не бы­ло долж­ным об­ра­зом оформ­ле­но, в опе­ра­тив­но-след­ствен­ном де­ле зи­ял до­сад­ный про­бел. До­ку­мен­ты и сгу­би­ли че­ки­ста, а с ним и весь от­ряд, це­лый год пи­тав­ший­ся по­дач­ка­ми из Моск­вы, от­ту­да са­мо­ле­та­ми гна­ли об­мун­ди­ро­ва­ние, про­до­воль­ствие, ору­жие, взрыв­чат­ку, лю­дей, ме­ди­ка­мен­ты, че­кист по на­клад­ным про­ве­рял на­ли­чие то­ва­ра и од­на­жды разо­рал­ся: не хва­та­ло пят­на­дца­ти ки­ло­грам­мов ри­са; смеш­но бы­ло по­до­зре­вать лет­чи­ков в том, что они где-то в воз­ду­хе про­да­ли пол­меш­ка его, так нуж­но­го ра­не­ным, и че­кист за­те­ял дол­гую ра­дио­вой­ну с Моск­вой, на­жил се­бе там вра­гов, от­ряд сня­ли с до­воль­ствия, де­рев­ни вол­ком смот­ре­ли на пар­ти­зан, от­би­рав­ших по­след­нее, в на­па­де­ни­ях же на немец­кие обо­зы гиб­ли бой­цы. В еще боль­ший кон­фуз че­кист вля­пал­ся, ко­гда от­ряд на­по­рол­ся в ле­су на бро­шен­ный при от­ступ­ле­нии танк БТ-7, до­бы­ча по­ка­за­лась огром­ной и ла­ко­мой, в тан­ке - пол­то­ра мил­ли­о­на со­вет­ских де­нег да ящи­ки с бу­ма­га­ми Ко­мис­са­ри­а­та внут­рен­них дел. Москва встре­во­жи­лась, ящи­ки при­ка­за­ла на­деж­но спря­тать, на­счет де­нег же - про­мол­ча­ла, а со­вет­ские день­ги то­же хо­ди­ли по Бе­ло­рус­сии на­равне с ок­ку­па­ци­он­ны­ми мар­ка­ми, нем­цы и те со скри­пом, но бра­ли их; го­ло­да­ю­щий от­ряд си­дел на день­гах, по­ка од­на­жды са­мый уда­лой взвод не стя­нул по­ло­ви­ну их и от­ко­лол­ся; от­ряд та­ял мед­лен­но и вер­но, опу­сто­ша­ясь в бо­ях, на­вод­нен­ный немец­ки­ми аген­та­ми; день­ги на­ко­нец-то по­шли в ход, оста­ток их че­кист ре­шил пе­ре­дать под­по­лью в го­ро­де, ве­ры у него оста­ва­лось толь­ко на Ива­на, его и сна­ря­ди­ли день­га­ми, но­чью он по­ки­нул от­ряд, до­ро­га бы­ла даль­ней, до са­мо­го Мин­ска, но зна­ко­мой, без­люд­ный лес не да­вал ни пи­щи, ни кро­ва, пол­мил­ли­о­на за спи­ной не раз­ре­ша­ли но­чев­ку да­же в ти­хих де­рев­нях, за­пре­ща­ли раз­во­дить огонь, ку­со­чек са­ла на язык два ра­за в сут­ки, во­да из ру­чья - вот и вся пи­ща; за неде­лю Иван ото­щал и ос­ла­бел, ед­ва не уто­нул в бо­ло­те, вы­брал­ся на твер­дую по­лос­ку зем­ли, об­су­шил­ся, под­став­ляя се­бя про­гля­нув­ше­му сен­тябрь­ско­му солн­цу. Он ле­жал и бла­жен­ство­вал; теп­ло под­ня­ло по­ник­шие тра­вы, разо­грел­ся воз­дух, от пор­тя­нок, ват­ни­ка и брюк ис­хо­дил при­ят­ный кис­лый за­пах, а к по­лу­дню ста­ло со­всем жар­ко, Иван по­спал, про­грел­ся, на­тя­нул на се­бя вы­су­шен­ные одеж­ды, за­ку­рил; так ред­ки бы­ли ми­ну­ты уеди­нен­но­сти, что при­хо­ди­лось це­нить каж­дую из них и с недо­уме­ни­ем вспо­ми­нать бес­тол­ко­вые го­ды Ле­нин­гра­да и Мин­ска.
Там бы­ли ра­до­сти и бо­ли, на­сла­жде­ния и стра­да­ния, но как бы под­ня­тые над бы­том, над сре­до­то­чи­ем мел­ких обид и мел­ких удач, в войне же все на од­ном уровне и все про­сто: ты нена­ви­дишь нем­цев, по­то­му что они нена­ви­дят те­бя, ты стре­ля­ешь в них, по­то­му что они по­сы­ла­ют пу­ли в те­бя, и ес­ли пу­ли те­бя до­сти­га­ют, а та­кое слу­ча­лось три­жды, то боль не та­кая уж ост­рая, она вро­де бы по пра­ву раз­ди­ра­ет те­бя, за­кон­но, что ли, и ор­га­низм сам се­бя вра­чу­ет. Или - быт воз­вы­сил­ся до фило­соф­ских вер­шин, с ко­то­рых жизнь и смерть ка­жут­ся рав­но­ве­ро­ят­ны­ми? Бы­ла од­на­жды ра­дость, сы­то­стью на­пол­нив­шая те­ло, был день ве­ли­кой уда­чи, ра­дост­но­го стра­ха, ко­гда ему по­счаст­ли­ви­лось: из пя­ти тонн ам­ми­ач­ной се­лит­ры, обыч­ней­ше­го удоб­ре­ния, он сва­рил нечто, ока­зав­ше­е­ся ам­мо­на­лом, три эше­ло­на по­до­рва­ли на нем, два мо­ста - и по­чти ме­сяц, два­дцать во­семь дней, кор­пел Иван над учеб­ни­ка­ми хи­мии, по­ка не до­га­дал­ся, как из кол­хоз­но­го добра сде­лать смер­то­нос­ные бри­ке­ты. То­гда по­ду­ма­лось: да, и впрямь не для ма­те­ма­ти­ки рож­ден он - для хи­мии, для нее! Си­деть в ла­бо­ра­то­рии сре­ди колб, при­ду­мы­вать но­вые со­еди­не­ния, быть в чи­стой ру­баш­ке - нет, в той про­шлой жиз­ни, что в ле­нин­град­ской, что в мин­ской, не ува­жа­лись при­ми­тив­ней­шие же­ла­ния, толь­ко сей­час, в осен­нем ле­су, в со­ро­ка ки­ло­мет­рах от Мин­ска, на­чи­на­ешь по­ни­мать, ка­кое это бла­го - быть су­хим и хо­дить по­су­ху!
Оси­ны сме­ни­лись ред­ким бе­рез­ня­ком, при­шлось ува­лить в сто­ро­ну; к ве­че­ру Иван вновь про­дрог и с на­деж­дой по­смат­ри­вал на зна­ко­мую де­ре­вень­ку, там жил связ­ной, через него день­ги пой­дут в Минск; на плетне - два гле­чи­ка, знак то­го, что опас­но­сти нет, од­на­ко и до­ве­рия к до­му то­же нет, яв­ка бы­ла под­мо­чен­ной, че­кист пре­ду­пре­ждал. Ид­ти с день­га­ми к связ­но­му Иван по­осте­рег­ся, уг­лу­бил­ся в лес, для на­деж­но­сти про­шел по ру­чью мет­ров три­ста, ис­кус­но за­ко­пал ме­шок, за­ва­лив его лист­вою, и толь­ко то­гда при­бли­зил­ся к де­ре­вень­ке, с опуш­ки обо­зре­вая до­ма, по­гло­ща­е­мые си­ней мглой но­чи. Нем­цев, ка­жет­ся, нет - а это зна­чит, что на­до быть вдвойне осто­рож­ным; ли­мон­ка в ле­вой ру­ке, пи­сто­лет в пра­вой - так он про­брал­ся к до­му и успел вы­стре­лить за до­лю се­кун­ды до то­го, как при­клад опу­стил­ся на его го­ло­ву и со­зна­ние по­мерк­ло. Оно вер­ну­лось, про­яс­ни­лось, Иван раз­ле­пил ве­ки и уви­дел на­кло­ня­е­мое над ним вед­ро, по­ли­лась во­да, ста­ло мок­ро; он при­встал и уви­дел, что в до­ме - нем­цы, их бы­ло пя­те­ро, они си­де­ли за сто­лом и ели, трое в фор­ме, но не по­ле­вой жан­дар­ме­рии, а в обыч­ной вер­мах­тов­ской, все пя­те­ро раз­го­ва­ри­ва­ли, и ре­чи их шли не об Иване, нем­цы су­да­чи­ли о ка­ких-то до­пол­ни­тель­ных пай­ках, об от­пус­ках, о на­град­ных за пар­ти­зан, о ка­ком-то па­кет-аук­ци­оне, через ко­то­рый вы­год­но от­прав­лять по­сыл­ки в Гер­ма­нию. За два го­да Иван на­лов­чил­ся по­ни­мать по-немец­ки и го­во­рить, он ло­вил каж­дое сло­во и рас­смат­ри­вал всех си­дя­щих, толь­ко один из нем­цев си­дел к нему спи­ной, был этот немец в граж­дан­ском, он-то и гля­нул на при­шед­ше­го в се­бя Ива­на, от­вер­нул­ся, по­ка­зав спи­ну, же­сто­кую и неумо­ли­мую, пре­зри­тель­но по­жав пле­ча­ми, и чет­ве­ро нем­цев воз­зри­лись на Ива­на, кто-то крик­нул, под­зы­вая сол­да­та, тот вы­шел из-за печ­ки, по­во­зил­ся у пли­ты и по­ста­вил у ног Ива­на мис­ку - как со­ба­ке: ста­но­вись на чет­ве­рень­ки и хле­бай, лож­ки те­бе не на­доб­но, ру­ки-то свя­за­ны. Иван из­вер­нул­ся и но­гой оп­ро­ки­нул мис­ку, нем­цы за­сме­я­лись, чи­сто го­во­рив­ший по-рус­ски вер­мах­то­вец внят­но и рас­су­ди­тель­но ска­зал, что до сле­ду­ю­щей кор­меж­ки - сут­ки, так что есть смысл все-та­ки по­ку­шать, гос­по­дин Ба­ри­нов. Тут связ­ной по­явил­ся, за­жег вто­рую лам­пу, ста­ло свет­лее, связ­ной тре­бо­вал, ссы­ла­ясь на обе­ща­ния гер­ман­ско­го ко­ман­до­ва­ния, пол­то­ра гек­та­ра зем­ли и ко­ро­ву, нем­цы же вра­зу­ми­тель­но объ­яс­ня­ли ему: он, связ­ной, со­сто­ит на служ­бе гер­ман­ско­го ко­ман­до­ва­ния и мо­жет быть по­ощ­рен толь­ко в слу­жеб­ном по­ряд­ке, зем­ля же и ко­ро­ва по­ло­же­ны тем, кто о круп­ном пар­ти­зане со­об­щал доб­ро­воль­но, ис­хо­дя при­чем из выс­ших мо­раль­ных по­буж­де­ний, так что связ­ной бу­дет пред­став­лен к ме­да­ли. Ива­ну же нем­цы да­ли ночь на раз­мыш­ле­ния: го­во­рить или не го­во­рить? О день­гах они зна­ли, ис­кать их не со­би­ра­лись, от Ива­на тре­бо­ва­ли по­ка­зать ме­сто, где спря­та­ны бу­ма­ги боб­руй­ско­го НКВД; по­ка­жет - от­пу­стят его на все че­ты­ре сто­ро­ны, от­ка­жет­ся - бу­дет от­ве­зен для го­ря­чих до­про­сов ту­да, в ге­ста­по, в Минск. «Ну?»
В оди­ноч­ной ка­ме­ре мин­ской тюрь­мы Иван про­ле­жал неде­лю; из­би­ва­е­мый каж­дый день, он не мог сто­ять и хо­дить, боль бы­ла где-то вне его, и боль мог­ла пря­тать­ся, та­ить­ся, воз­ни­кать, на­па­дать, на­ва­ли­вать­ся на него, ис­под­тиш­ка уда­рять по нему, по той ра­до­сти, что плес­ка­лась в нем, а ра­дость бы­ла по­то­му, что вра­ги Ива­на, нем­цы, - стра­да­ли, бе­си­лись, бы­ли в яро­сти, их тряс­ло от зло­бы, они не Ива­на пы­та­ли, а се­бя, в их кро­ва­вых гла­зах чи­та­лось: «Да по­жа­лей же ты нас! Да рас­ска­жи же ты!» И би­ли, би­ли, би­ли, но - впол­си­лы, ща­дя, учи­ты­вая воз­мож­ную транс­пор­ти­ров­ку плен­но­го к ме­сту хра­не­ния боб­руй­ских до­ку­мен­тов, - и, вко­нец из­мо­ча­лен­ные до­про­са­ми, да­ли се­бе от­дых, Ива­ну за­од­но, про­ве­ды­ва­ли в ка­ме­ре, рас­пи­сы­ва­ли слад­кое жи­тье-бы­тье в Гер­ма­нии, где та­ко­му вы­да­ю­ще­му­ся хи­ми­ку и ма­те­ма­ти­ку все­гда най­дет­ся при­ме­не­ние, при­но­си­ли еги­пет­ские си­га­ре­ты, а по­том слов­но с це­пи со­рва­лись, дра­ли глот­ки, ора­ли, что вы­нуж­де­ны при­бег­нуть к бо­лее убе­ди­тель­ным спо­со­бам, и од­на­жды при­ве­ли в под­вал: с по­тол­ка сви­са­ли це­пи, на жа­ровне ка­ли­лись еще не разо­грев­ши­е­ся до крас­но­ты же­лез­ные пру­тья, длин­ный топ­чан по­кры­ва­ла кор­ка за­пек­шей­ся кро­ви, два вед­ра с во­дой для при­ве­де­ния в чув­ство за­пы­тан­но­го до по­те­ри со­зна­ния че­ло­ве­ка, сол­дат кан­це­ляр­ской внеш­но­сти, по­зна­ко­мив­ший Ива­на с во­прос­ни­ком, на каж­дый из пунк­тов ко­то­ро­го ему над­ле­жа­ло дать яс­ный от­вет, и два сто­ли­ка, на од­ном - лам­па, под све­том ее - раз­ло­жен­ные на бе­лой сал­фет­ке ни­ке­ли­ро­ван­ные щип­чи­ки и по­доб­ные им ин­стру­мен­ты, дру­гой стол пред­на­зна­чал­ся сол­да­ту, но тот уви­дел, что до при­зна­тель­ных ми­нут еще да­ле­ко, и уда­лил­ся, оста­вив Ива­на на­едине с па­ла­ча­ми, ко­то­рым бы­ло не до него. Ива­на же на­ча­ла бить дрожь, ко­гда он уви­дел ни­ке­ли­ро­ван­ные ин­стру­мен­ты, и, пре­воз­мо­гая дрожь, он стал рас­смат­ри­вать па­ла­чей. Их бы­ло двое, они бы­ли в фар­ту­ках, они пи­ли и ели на краю топ­ча­на, рас­сте­лив на нем га­зе­ту, они пи­ли свою за­кон­ную, пред­до­прос­ную вод­ку, за­ку­сы­вая тол­сты­ми лом­тя­ми хле­ба, ци­лин­дри­ка­ми ак­ку­рат­но на­ре­зан­ной кол­ба­сы и квад­рат­ны­ми пла­сти­на­ми са­ла. Один - ма­лень­кий, щуп­лый, с ко­сою, под Гит­ле­ра, пряд­кою во­лос на вы­со­ком и вос­па­лен­ном лбу; вто­рой от­ли­чал­ся кра­со­тою и мо­щью му­ску­ла­ту­ры, ко­жа­ный мяс­ниц­кий фар­тук - на го­лом те­ле, за­ты­лок вы­рас­тал из плеч, по­кры­тых гу­стым ры­жим пу­хом. Это бы­ли спе­ци­а­ли­сты, они уме­ли хлад­но­кров­но на­сла­ждать­ся стра­да­ни­я­ми не сво­их тел; со все воз­рас­та­ю­щей ча­сто­тою дрожь ко­ло­ти­лась в Иване, скру­чи­вая узел­ки раз­мяг­чен­ных по­бо­я­ми мышц в ту­гие ко­люч­ки, и в пред­чув­ствии бо­ли, не та­кой, как преж­де, а нестер­пи­мой, ста­ли под­ка­ши­вать­ся но­ги, и что-то упа­ло в Иване, в ду­ше его, он да­же слы­шал звук па­де­ния, глу­хой и мяг­кий, а за­тем - треск раз­ры­ва­е­мой тка­ни ка­ко­го-то ор­га­на в те­ле, пред­вест­ник стра­ха. Нем­цы, ко­то­рых Иван нена­ви­дел, неожи­дан­но ста­ли ка­зать­ся не та­ки­ми уж бес­чув­ствен­ны­ми и чу­жи­ми, под­лы­ми и бес­че­ло­веч­ны­ми: да есть же у них со­стра­да­ние, по­жа­ле­ют они его, да­дут по­ле­жать без бо­ли, ко­гда по­тер­за­ют его, и ес­ли их по­про­сить, то не так уж боль­но бу­дет, лю­ди они все-та­ки, лю­ди, едят и пьют по-че­ло­ве­че­ски, об­сто­я­тель­но, без жад­но­сти, це­ня вре­мя, ува­жая са­му доб­рот­ную пи­щу и сам про­цесс по­треб­ле­ния, и что-то есть успо­ка­и­ва­ю­щее в плес­ке и буль­ка­нье на­ли­ва­е­мой жид­ко­сти, в чав­ка­нье…
Бу­тыл­ка бы­ла вы­пи­та, то­щень­кий немец за­ку­рил, здо­ро­вяк дол­го еще ко­вы­рял во рту зу­бо­чист­кой, по­том, то­же за­ку­рив, про­тя­нул ру­ку, взял ни­ке­ли­ро­ван­ный пред­мет со сто­ла и по­чи­стил им ног­ти, вмял си­га­ре­ту в объ­ед­ки, под­нял­ся, по­нес га­зе­ту с объ­ед­ка­ми и пу­стую бу­тыл­ку в угол, где - Иван ско­сил гла­за - сто­я­ло ко­ры­то с ок­ро­вав­лен­ны­ми тряп­ка­ми. Здо­ро­вяк про­шел ми­мо, швыр­нул бу­тыл­ку и га­зет­ный свер­ток в ко­ры­то, а его на­пар­ник, тот, что с чел­кою под Гит­ле­ра, ото­гнул край фар­ту­ка, до­стал чи­стей­ший но­со­вой пла­ток, вы­смор­кал­ся, улыб­нул­ся, об­на­жив бе­лые, как вы­ва­рен­ное мя­со, про­тив­ные, гад­кие дес­ны; страх на­чал спа­дать с Ива­на, по­то­му что ни­ка­кой опас­но­сти от Ива­на нем­цы не ощу­ща­ли, он для них был уже за­клан­ным, они при­вык­ли по­лу­чать для топ­ча­на обез­во­лен­ных, слом­лен­ных, так на­пу­ган­ных бо­лью, ко­то­рой еще не бы­ло, что и мыс­ли о борь­бе за се­бя не воз­ни­ка­ло у лю­дей, как тру­хой на­би­тых мел­кой дро­жью. Нена­висть при­ят­ной теп­лой вол­ной под­сту­па­ла к нему, лиз­ну­ла но­ги, под­ня­лась вы­ше, на­пол­няя те­ло си­лой и вдох­но­ве­ни­ем, и казнь уже не бы­ла неот­вра­ти­мой; од­ним прыж­ком Иван до­брал­ся до жа­ров­ни, схва­тил рас­ка­лен­ный прут и вон­зил его в спи­ну здо­ро­вя­ка, в то ме­сто, от­ку­да на­чи­на­ли стру­ить­ся по­кры­вав­шие ло­пат­ки во­ло­сы; в хи­ло­го по­ле­те­ли щип­цы, Иван на­ва­лил­ся на нем­ца, со­мкнув паль­цы на цып­ля­чьей шей­ке его, и му­зы­кой по­бе­ды был хрип, острое ко­ле­но нем­чи­ка упи­ра­лось в его грудь, ме­шая ду­шить, по­том немец стал от­да­лять­ся, Иван же на­чал взле­тать и уже с вы­со­ты уви­дел кан­це­ляр­ско­го сол­да­та и па­ра­бел­лум в его ру­ке…
Все по­кры­лось мра­ком и стих­ло, не ста­ло ра­до­стей и бо­лей, воз­об­но­вив­ших­ся, но по­те­ряв­ших на­прав­ле­ние, не на­це­лен­ных на него, а как бы все­об­щих. За­тем боль сжа­лась до меш­ка с гвоз­дя­ми, буд­то бы в нем нес­ли Ива­на ку­да-то, он орал в пол­ной тем­но­те, по­ка на­ко­нец его из меш­ка не вы­трях­ну­ли, но бро­си­ли опять же на гвоз­ди; ды­ра про­би­лась над го­ло­вой, и по­ка­зал­ся свет, вы­сту­пи­ли че­ло­ве­че­ские ли­ца, за­пах­ло чем-то при­ят­ным, зна­ко­мым, за­пах вы­та­щил из па­мя­ти дом в де­ревне, нем­цев за сто­лом, мис­ку, по­став­лен­ную к но­гам, вспо­ми­нать осталь­ное бы­ло так страш­но, что Иван за­сто­нал, но при­ят­ное, жид­кое, теп­лое вли­лось в рот, уши от­ку­по­ри­лись, по­слы­ша­лись зву­ки, го­во­ри­ли по-рус­ски, успо­ко­и­тель­но и слад­ко. Он за­снул, про­сы­пал­ся и за­сы­пал, и од­на­жды вспом­ни­лось все: и нем­цы в до­ме связ­но­го, и тюрь­ма в Мин­ске, и под­вал для пы­ток, и оба па­ла­ча, и - по­чти ося­за­е­мо - щуп­лень­кий нем­чик: зу­бы и дес­ны его при улыб­ке, те­ло чуть на­кло­не­но впе­ред, как у ку­ри­цы пе­ред клев­ком, а ру­ки кры­лья­ми за­гну­ты на­зад и ра­дост­но по­гла­жи­ва­ют яго­дич­ки… Так яр­ко вспом­нил­ся под­вал с нем­ца­ми, что Иван за­жму­рил­ся и ру­кой по­тя­нул­ся к под­бо­род­ку; нем­цы в Мин­ске по­бри­ли его для опо­зна­ния, по гу­сто­те бо­ро­ды мож­но вы­счи­тать: по­сле па­ра­бел­лу­ма, из ко­то­ро­го по нему стре­ля­ли, про­шло две неде­ли, не мень­ше, что под­твер­ди­ли и лю­ди, кор­мив­шие его, бо­ро­да­тые и без­бо­ро­дые, по­след­ние раз­де­ли­лись на муж­чин и жен­щин, го­ло­са бы­ли теп­лы­ми, ме­ло­дич­ны­ми. Снег осле­пил Ива­на, ко­гда его вы­нес­ли на крыль­цо, бе­лиз­на ми­ра бы­ла рас­чер­че­на пер­пен­ди­ку­ляр­ны­ми штри­ха­ми ого­лен­ных де­ре­вьев; Ива­ну рас­ска­за­ли, как он по­пал сю­да, к пар­ти­за­нам, услы­шан­ное он до­пол­нил и до­мыс­лил, с ту­пым рав­но­ду­ши­ем по­ду­мав о ве­зе­нии, не та­ком уж ред­ком на войне. Там, в под­ва­ле, его за­стре­ли­ли и по­счи­та­ли умер­шим, мерт­вым, а это - смерть во вре­мя до­про­сов - бы­ло слу­жеб­ным упу­ще­ни­ем, и нем­цы вк­лю­чи­ли его как жи­во­го в спис­ки на рас­стрел, ак­ции они про­во­ди­ли в два­дца­ти ки­ло­мет­рах от Мин­ска, тру­пы за­бро­са­ли зем­лей, маль­чиш­ки из по­сел­ка непо­да­ле­ку уви­де­ли у рва недо­стре­лян­но­го че­ло­ве­ка, уже вы­брав­ше­го­ся из-под тру­пов, этот че­ло­век и вы­во­лок Ива­на, сам же умер на­зав­тра, а Ива­на увез­ли в лес к пар­ти­за­нам, сю­да. Вот и все, жизнь про­дол­жа­лась, ино­гда пла­ка­лось от сла­бо­сти, по­том на­сту­па­ло пол­ное без­раз­ли­чие и глу­хое за­бве­ние. Две ба­бы вы­хо­ди­ли его, по­ста­ви­ли на но­ги, ле­ни­вые и шат­кие, вес­ной по­это­му его на под­во­дах увез­ли ку­да-то, тряс­лись сут­ки, тем­но­та на­сту­па­ла два­жды, по­след­нюю ночь про­вел он у ко­ст­ра, ши­пел ель­нич­ный лап­ник, дым ел гла­за, уши по­ня­ли: са­мо­лет в небе, сей­час идет на по­сад­ку. В Москве - не те­леж­ный скрип, а шо­рох ав­то­мо­биль­ных шин, при­вез­ли в шко­лу, где раз­ме­стил­ся гос­пи­таль, нозд­ри чут­ко раз­ли­ча­ли за­па­хи, чей-то го­лос него­до­вал: «А ну, иро­ды, не ку­рить!…»
Ко­ри­дор, туск­лый свет лам­поч­ки, свет­лая до ре­зи в гла­зах опе­ра­ци­он­ная, здесь ста­ло из­вест­но: три пу­ли, две в гру­ди, од­на в за­тыл­ке - и вновь про­вал, сно­ва - буд­то па­рит он над бе­лы­ми ха­ла­та­ми. По­том па­ла­та, то есть класс­ное по­ме­ще­ние, как в ле­нин­град­ской шко­ле, и све­жее, что ра­до­ва­ло чрез­вы­чай­но, бе­лье, теп­лый си­ний ха­лат, на каль­со­нах, прав­да, не хва­та­ло верх­ней пу­го­ви­цы, и го­лод: он ел, ел, ел, ни­как не на­сы­ща­ясь, но уто­ляя рас­тя­нув­ши­е­ся на ме­сяц бо­ли, от­чет­ли­вые, то­чеч­ные - и бо­ли, да­вив­шие прес­сом неути­ха­ю­ще­го над­сад­но­го гро­хо­та во всем те­ле. Нор­маль­ная, то есть до­во­ен­ная, жизнь пред­став­ля­лась по­бе­дою ра­до­сти над бо­лью, некой кон­стан­той, функ­ци­ей двух пе­ре­мен­ных, по­рою из­ме­не­ние од­ной влек­ло спад или подъ­ем дру­гой; в гос­пи­та­ле то­же бо­ро­лись ра­дость и боль, крат­ков­ре­мен­ность стра­да­ния ка­ким-то об­ра­зом со­от­вет­ство­ва­ла мгно­вен­но­сти удо­воль­ствия или, на­обо­рот, дли­тель­но­сти воз­вра­та к нор­ме. Ме­сяц про­ле­жал Иван в шко­ле, здесь его на­шли офи­це­ры НКВД, в ка­би­не­те на­чаль­ни­ка Иван рас­ска­зал, где спря­тан от­ря­дом ар­хив боб­руй­ской гос­бе­зо­пас­но­сти, на­чер­тил схе­му; через три дня при­е­ха­ли вновь, схе­ма уте­ря­на, со­вра­ли ему, и он на­чер­тил та­кую же, вме­сто яко­бы по­се­ян­ной, - да, мно­го по­лез­но­го дал ему че­кист, по­гиб­ший вско­ре; Иван был те­перь един­ствен­ным, знав­шим ме­сто за­хо­ро­не­ния так нуж­ных НКВД ящи­ков, и его пе­ре­ве­ли в на­сто­я­щий гос­пи­таль, где он про­длил курс изу­че­ния бо­лей по­сле то­го, как из-под шей­ных по­звон­ков из­влек­ли по­след­нюю пу­лю. Он гра­ду­и­ро­вал бо­ли, по ост­ро­те и дли­тель­но­сти под­раз­де­ляя их на ви­ды и под­ви­ды, клас­сы и под­клас­сы, он при­слу­ши­вал­ся к ше­ве­ле­нию в се­бе по­тре­во­жен­ных мышц, в нем по­сто­ян­но сра­жа­лись но­вые и дав­ние бо­ли, ней­тра­ли­зуя друг дру­га, уста­нав­ли­вая се­бя в некое про­ме­жу­точ­ное со­сто­я­ние, в мер­ца­ние ухо­дя­щих и воз­вра­ща­ю­щих­ся неду­гов, скор­бей и пе­ча­лей му­ску­ла­ту­ры; то серд­це всхли­пы­ва­ло, то лег­кое, еще пом­нив­шее пу­лю, и боль на­чи­на­ла рас­те­кать­ся по все­му те­лу, как жид­кость на глад­кой по­верх­но­сти, по­ка не встре­ча­ла щель, ку­да ухо­ди­ла, но не то­пи­лась в ней, а со­би­ра­лась в чут­кий ко­мок. Бы­ва­ли бо­ли, от ко­то­рых пе­ре­хва­ты­ва­ло ды­ха­ние, спа­се­ни­ем от них был крик, про­тяж­ный стон, визг или вопль, зву­ко­вой об­раз бо­лей вме­щал­ся в ря­дом ле­жа­щих ра­не­ных, что об­лег­ча­ло стра­да­ния бо­ля­ще­го, но бу­до­ра­жи­ло со­се­дей; боль объ­еди­ня­ла лю­дей точ­но так же, как ра­дость, и не от­то­го ли об­щий плач на по­хо­ро­нах? А ес­ли бы ря­дом сто­на­ли вра­ги - что то­гда? И вспо­ми­на­лась по­ра­зив­шая в ге­ста­по стран­ность: да, бы­ло боль­но, ко­гда би­ли нем­цы, но и ра­дость бы­ла в этой бо­ли, по­то­му что, пе­ре­но­ся ее, он мстил нем­цам, его мол­ча­ние - это боль для ис­тя­зу­ю­щих те­бя, за­то здесь, в гос­пи­та­ле, боль как бы упа­ко­ва­на в ра­дость ско­ро­го из­бав­ле­ния от всех скор­бей.
Но ко­гда бо­ли кон­чи­лись, ра­дость не вос­си­я­ла, по­шла обыч­ная жизнь, по­ло­гая часть до­се­ле ме­тав­шей­ся кри­вой, склон­ной к па­де­ни­ям и взле­там. Ко­нец вой­ны уже бли­зил­ся, под Мин­ском ок­ру­жи­ли два­дцать немец­ких ди­ви­зий, еще немно­го - и вый­дут на гос­гра­ни­цу, «Да­ешь Бер­лин!». Ко­гда в па­ла­ту при­но­си­ли по­чту, Иван ухо­дил в ко­ри­дор, пи­сать ему бы­ло неко­му и по­лу­чать пись­ма не от ко­го: отец и мать по­гиб­ли во вто­рой день вой­ны при бом­беж­ке, Иван сам по­хо­ро­нил их, о Кли­ме ни­ка­ких ве­стей, его, ко­неч­но, со­жра­ла вой­на, ни­ко­го из се­стер и бра­тьев от­ца в жи­вых не оста­лось, и од­на­жды, про­смат­ри­вая на пар­ко­вой ска­мей­ке га­зе­ты, Иван на­ткнул­ся на ре­ля­цию из Ле­нин­гра­да: со­труд­ни­ки ВИРа, Все­со­юз­но­го ин­сти­ту­та рас­те­ние­вод­ства, по­ды­ха­ли с го­ло­ду, но со­хра­ни­ли кол­лек­цию се­мян, и сре­ди умер­ших ге­ро­ев - Ф. М. Ни­ки­тин. На­до на­чи­нать но­вую жизнь, со ста­рой по­кон­че­но, те­перь у Ива­на - ни­ко­го на этом све­те, да­же лю­би­мой де­вуш­кой не об­за­вел­ся, уж не по­зна­ко­мить­ся ли с кем? Как-то по­тя­нул его в ко­ри­дор со­сед по па­ла­те, тан­кист, па­рень из тех, ко­му все­гда до­ста­ет­ся пер­вый ку­сок и по­след­няя пу­ля: «Две да­моч­ки тут непо­да­ле­ку, ты как, спо­со­бен уже?…» Схо­дил с тан­ки­стом к да­моч­кам, ко­то­рых хва­ти­ло бы на весь гос­пи­таль Бур­ден­ко, еще раз на­ве­стил, по­том усту­пил оче­редь то­ва­ри­щу. Во­ен­но-вра­чеб­ная ко­мис­сия уста­но­ви­ла и дру­гие спо­соб­но­сти: го­ден для даль­ней­ше­го про­хож­де­ния служ­бы, а ту оп­ре­де­лил еще рань­ше че­кист, по­ру­чав­ший­ся за Ива­на, и вы­шел он из гос­пи­та­ля в во­ен­ной фор­ме, стар­шим лей­те­нан­том, на са­мо­ле­те до­ста­ви­ли его в осво­бож­ден­ный Минск, по­вез­ли в ба­ра­но­вич­ские ле­са, не ре­ши­лись без Ива­на ис­кать боб­руй­ские ящи­ки; «Здесь!» - ткнул он паль­цем в зем­лю, и по то­му, с ка­ким ра­дост­ным рве­ни­ем вы­тас­ки­ва­ли эн­ка­вэ­д­эш­ни­ки спря­тан­ное, по­нял: не толь­ко о бу­ма­гах пе­кут­ся они, а что там по­ми­мо них - не хо­тел знать, под­на­до­е­ли уже все эти че­кист­ские вы­кру­та­сы. В Мин­ске ему вру­чи­ли ор­ден, о день­гах, что нес он под­по­лью, сло­ва не бы­ло ска­за­но: счи­та­лось, что их за­хва­ти­ли нем­цы, со связ­ным же еще рань­ше рас­пра­ви­лись на­род­ные мсти­те­ли. Иван сам не хо­тел го­во­рить о спря­тан­ных руб­лях - сра­зу же воз­ни­ка­ла боль, об­ра­щен­ная на се­бя: за­чем, иди­от ты эта­кий, по­шел на яв­ку, зная, что ожи­да­ет про­вал, за­чем? Мол­чал еще и по­то­му, что по­тя­ну­ло в лес, на зна­ко­мое, в за­са­ды и пре­сле­до­ва­ния, по­хо­дил су­хим по су­хой мос­ков­ской зем­ле - и скуч­но ста­ло; те­перь же - раз­до­лье, от­кры­тая борь­ба, уто­ле­ние чув­ствен­но­го го­ло­да, ле­са ки­шат по­соб­ни­ка­ми, на­цио­на­ли­ста­ми и недо­бит­ка­ми, зна­ток пар­ти­зан­ских ме­то­дов стар­ший лей­те­нант Ба­ри­нов по­лу­чил под ко­ман­до­ва­ние ро­ту и аж до са­мой вес­ны со­рок пя­то­го ски­тал­ся по се­ве­ро-за­па­ду Бе­ло­рус­сии, на­хо­дя на­сла­жде­ние в том, что бо­лот­ная жи­жа хлю­па­ет в са­по­гах, ши­нель ко­лом сто­ит от хо­ло­да и гря­зи, в жи­во­те бур­ча­ние; толь­ко вер­нув­шись в Минск он ото­спал­ся, от­мыл­ся и отъ­ел­ся, при­шил к гим­на­стер­ке бе­лей­ший под­во­рот­ни­чок и до блес­ка на­чи­стил на­ко­нец-то вы­дан­ные хро­мо­вые са­по­ги. Ро­та обу­стра­и­ва­лась у раз­ру­шен­но­го мель­ком­би­на­та, Ива­ну да­ли кой­ку в офи­цер­ском об­ще­жи­тии. Зер­ка­ло у сте­ны по­ка­за­ло ему се­бя во весь рост: ши­ро­ко­пле­чий па­рень из тех, ко­му па­лец в рот не кла­ди, в си­ние гла­за раз­ре­ше­но смот­реть толь­ко жен­щи­нам.
В ап­рель­ском воз­ду­хе но­сит­ся что-то по­бед­ное, ты­ся­чи го­ро­жан ко­по­шат­ся на рас­чист­ке улиц, на раз­бор­ке би­то­го кир­пи­ча, от­ме­не­на све­то­мас­ки­ров­ка, в об­ще­жи­тии го­мон и ве­се­лье, на ок­ра­и­нах го­ро­да уби­ва­ют еже­днев­но, и за­иг­ра­ла на­ко­нец му­зы­ка в го­род­ском са­ду, тан­цы на­ча­лись еще до Дня По­бе­ды, празд­нич­ный са­лют от­гре­мел од­нов­ре­мен­но со звон­ком из ми­ли­ции: на Крас­но­ар­мей­ской об­на­ру­жен труп мо­ло­дой жен­щи­ны «с при­зна­ка­ми уду­ше­ния и без сле­дов из­на­си­ло­ва­ния», Иван с опер­груп­пой по­мчал­ся на ме­сто про­ис­ше­ствия. И не раз еще ез­дил, вре­мя ра­дост­ное и тре­вож­ное, уни­вер­си­тет ожи­вал, воз­вра­ща­лись по­ка­ле­чен­ные вой­ной сту­ден­ты, Ива­на жда­ла де­мо­би­ли­за­ция толь­ко осе­нью, он по­кру­тил­ся у де­ка­на­та, ни­ко­го из зна­ко­мых не уви­дел, еще гор­ше ста­ло на клад­би­ще у мо­ги­лы ро­ди­те­лей, все ча­ще бес­по­ко­и­ла мысль: его-то са­мо­го - за­чем бе­ре­жет судь­ба, ка­кой уж раз вы­тас­ки­вая из ею же при­го­тов­лен­ной мо­ги­лы? Смысл ка­кой в бла­го­во­ле­нии жиз­ни? К ка­кой мо­ги­ле ве­дет она его? Ма­те­ма­ти­ка - нуж­на ли она ему, раз он боль­ше по­ни­ма­ет в хи­мии?
Мыс­ли при­хо­ди­ли и ухо­ди­ли, тес­ни­лись за­бо­та­ми дня: про­вер­ки на до­ро­гах, воз­ня с де­зер­ти­ра­ми, пе­ре­стрел­ки с банд­фор­ми­ро­ва­ни­я­ми неиз­вест­ной при­над­леж­но­сти; од­на­жды ок­ру­жи­ли во­ору­жен­ную груп­пу, на­до бы взять ко­го-ни­будь жи­вым, но при­креп­лен­ный из след­ствен­но­го от­де­ла ка­пи­тан Ди­ва­нёв смор­щил­ся: «Да на­до­е­ли они ху­же редь­ки… есть у ме­ня вре­мя цац­кать­ся с ни­ми… Ка­кие до­ку­мен­ты най­де­те - и то хо­ро­шо…» С этим Юроч­кой Ди­ва­нё­вым Иван жил в од­ной ком­на­те на во­семь че­ло­век, не на всех кой­ках за­сте­ле­ны мат­ра­цы, и не все­гда к но­чи со­би­ра­лись жи­ву­щие, у всех служ­ба, кое-кто при­грел­ся у вдо­ву­шек, при­хо­див­шие с де­жур­ства дол­го ко­ло­ти­ли в дверь, по­ка за ней не раз­да­ва­лось: «Да по­ня­тие ж имей, не один я!» - и ми­мо охрип­ше­го от ма­та офи­це­ра про­скаль­зы­ва­ла жен­щи­на. Ес­ли за­сту­ки­ва­ли Юру Ди­ва­нё­ва, он сам вы­хо­дил и уре­зо­ни­вал: ме­ша­е­те, мол, ис­пол­нять жиз­нен­но важ­ные функ­ции и не по­ра ли, до­ро­гой то­ва­рищ де­жур­ный, на по­стой оп­ре­де­лить­ся к слав­ным бе­ло­рус­ским жен­щи­нам. По­че­му сам не оп­ре­де­лял­ся - не объ­яс­нял, па­рень был с чу­дин­кой, очень вы­со­кий, гу­бы, гла­за, ру­ки - все­гда влаж­ные, щед­рый, но с раз­бо­ром, день­ги да­вал тем, у ко­го они обос­но­ван­но не во­ди­лись, или на се­мей­ные нуж­ды, ес­ли кто на­прав­лял­ся в загс. И жен­щин лю­бил - не вся­ких, обыч­но подъ­ез­жал на «вил­ли­се» к ба­бам на раз­бор­ке за­ва­лов, зыч­но под­зы­вал стар­шую, стро­го спра­ши­вал, кто здесь комс­орг или с кем мож­но до­го­во­рить­ся о шеф­ской по­мо­щи, за­би­рал ак­ти­вист­ку, ес­ли див­чи­на бы­ла ро­сточ­ком ни­же пле­ча его, и уво­зил в об­ще­жи­тие; все по­хо­ха­ты­ва­ли над тя­гою его имен­но к ни­зень­ким, а Ди­ва­нёв от­ве­чал, ши­ро­ко улы­ба­ясь: «Люб­лю, ко­гда они мой пу­пок ню­ха­ют!…» Как-то в ве­се­лую ми­ну­ту, за бу­тыл­кой, по­от­кро­вен­ни­чал с Ива­ном: мне, ска­зал он, нель­зя пу­тать­ся с ря­до­вы­ми чле­на­ми пар­тии и ком­со­мо­ла, мо­раль­ное раз­ло­же­ние при­пи­шут, а вот с комс­ор­гом или парт­ор­гом - это, знай, идей­ный кон­такт плюс опе­ра­тив­ная необ­хо­ди­мость. Вы­кро­ил вре­мя и схо­дил с Ива­ном в уни­вер­си­тет, на сту­ден­ток не смот­рел, боль­ше ин­те­ре­со­вал­ся пра­ви­ла­ми при­е­ма; Ива­ну ис­крен­но за­ви­до­вал: «Да­ле­ко пой­дешь, уни­вер­си­тет­ский ди­плом да служ­ба в ор­га­нах - это вещь, это две ве­щи…»
Сдру­жи­лись они креп­ко, раз­лу­чил их на вре­мя июль ме­сяц: всех бро­си­ли на же­лез­ную до­ро­гу, ожи­дал­ся по­езд спе­ци­аль­но­го на­зна­че­ния, по­едет, го­во­ри­ли, сам то­ва­рищ Ста­лин, об­ню­хи­ва­ли каж­дую шпа­лу, мо­сты уси­лен­но ох­ра­ня­лись, мест­ность изу­ча­лась, про­ве­ря­лась и кон­тро­ли­ро­ва­лась; по­том уже из га­зет узна­ли: со­ве­ща­ние в Потс­да­ме. В Ор­ше Иван встре­тил пре­по­да­ва­те­ля из Го­рок, спро­сил о Кли­ме; нет, ни­кто ни­че­го о бра­те не слы­шал. Три неде­ли мо­тал­ся Иван по же­лез­ной до­ро­ге, при­об­рел мно­го зна­комств и в Мин­ске пе­ре­брал­ся на квар­ти­ру без­дет­но­го бух­гал­те­ра, об­жил ком­нат­ку, рас­ста­вил на эта­жер­ке кни­ги - по­ра, по­ра уж об­за­во­дить­ся соб­ствен­ным хо­зяй­ством, ско­ро два­дцать пять лет стукнет, угол гро­ба, как вы­ра­зил­ся Юра Ди­ва­нёв, а за уг­лом - еще один угол и еще, жизнь - не пря­мо­уголь­ник, не квад­рат, а нечто мно­го­уголь­ное, вось­ми­гран­ное, жизнь бес­ко­неч­на, по­ка ты жи­вешь, по­ка ды­шишь этим чу­дес­ным воз­ду­хом сен­тяб­ря, и каж­дый вдох на­пол­ня­ет лег­кие не толь­ко кис­ло­ро­дом, но и еще ка­ким-то неиз­вест­ным хи­ми­че­ским эле­мен­том, про­дле­ва­ю­щим жизнь до бес­ко­неч­ной да­ли. Вдох-вы­дох, вдох-вы­дох, су­хим но­гам уют­но в мяг­ких са­по­гах, ша­ги при­бли­жа­ют Ива­на к ме­сту ре­ша­ю­ще­го сви­да­ния, к де­вуш­ке, ко­то­рую он по­лю­бил со вто­рой встре­чи, имя ее - свя­то и не для чу­жих ушей; он лю­бит эту де­вуш­ку, это уж точ­но, это - бес­по­во­рот­но и на­дол­го. Он не зна­ет, сколь­ко ей лет, и спра­ши­вать не бу­дет; вой­на, ко­неч­но, опа­ли­ла ее, по гла­зам вид­но, но не на­столь­ко, чтобы огру­бить, су­нуть в зу­бы па­пи­ро­су и по­гнать ве­че­ром на цен­траль­ные ули­цы. Скром­ная де­вуш­ка, пять сви­да­ний ко­ле­ба­лась, от­не­ки­ва­лась, от­кла­ды­ва­ла миг бли­зо­сти: то у нее «та­кой пе­ри­од», то мать при­е­ха­ла из де­рев­ни, то об­ще­жи­тие, где она про­пи­са­на, за­кры­то­го ти­па, муж­чин не про­пус­ка­ют. Но при всех от­ка­зах - взгляд ша­лов­ли­вой дев­чон­ки, драз­ня­щей кон­чи­ком вы­су­ну­то­го язы­ка, и еще что-то, вы­да­ю­щее же­ла­ние бли­зо­сти, об­ре­чен­ность, улыб­ка на­ме­ка­ет: муж­чи­на по­лу­чит боль­ше то­го, на что рас­счи­ты­ва­ет; что-то опас­ное, за­га­доч­ное и за­во­ра­жи­ва­ю­щее бы­ло в этой де­вуш­ке, но чув­ство­ва­лось: ис­то­ми­лась она, из­не­мог­ла, еще чуть-чуть - и брыз­нут из нее со­ки люб­ви, стра­сти. Вдох-вы­дох, вдох-вы­дох. Све­тит солн­це, ули­цы - в та­кой ра­до­сти, буд­то зав­тра проснет­ся на­род - и са­ми со­бой воз­двиг­нут­ся сте­ны по­ру­шен­ных до­мов, за­стек­лят­ся пу­стые ок­на, все до­ро­ги за­мо­стят­ся и все во­круг станет празд­нич­ным, как в до­во­ен­ном мае.
Де­вуш­ку он за­ме­тил из­да­ли, она шла к нему чуть из­ме­нен­ной из-за ту­фе­лек по­ход­кой; туфли ста­ро­го фа­со­на, ле­нин­град­ско­го, вновь во­шед­шие в мо­ду, жмут, на­вер­ное, впер­вые на­де­ла, по­то­му и по­ход­ка слов­но ви­но­ва­тая: да та­кие кра­си­вые ни за ка­кие день­ги не до­ста­нешь, ни на ка­кие де­ре­вен­ские го­стин­цы не вы­ме­ня­ешь. «На ор­дер по­лу­чи­ла!» - по­хва­ста­лась де­вуш­ка и умо­ля­ю­ще по­смот­ре­ла из-под пу­ши­стых рес­ниц, сты­дясь, что ли, цар­ско­го по­дар­ка, вы­пав­ше­го ей ре­ше­ни­ем проф­ко­ма. И опу­сти­ла глаз­ки, уже со­сре­до­то­чен­ная на том та­ин­ствен­ном, что про­изой­дет с нею се­го­дня, имен­но се­го­дня, по­сле се­ми ве­че­ра, у Ива­на в ком­на­те, ту­да она при­дет ров­но в семь, ни ми­ну­тою рань­ше, ни ми­ну­тою поз­же, так уж скла­ды­ва­ют­ся об­сто­я­тель­ства, и по­быть у него смо­жет толь­ко до вось­ми трид­ца­ти ве­че­ра, пря­мо от него по­бе­жит в об­ще­жи­тие, к ма­те­ри, ко­то­рая уез­жа­ет в де­сять ве­че­ра, про­во­дить ее на­до на по­езд, за­блу­дит­ся ина­че ста­руш­ка, у них с Ива­ном все­го пол­то­ра ча­са, пусть Иван ни­где не за­дер­жи­ва­ет­ся (де­вуш­ка умо­ля­ю­ще при­ло­жи­ла ру­ку к его гим­на­стер­ке) и с со­се­дя­ми как-то до­го­во­рит­ся, по­то­му что «это» воз­мож­но толь­ко се­го­дня, толь­ко в эти пол­то­ра ча­са, зав­тра уже - «сам по­ни­ма­ешь». Ру­ка ее от­дер­ну­лась от гим­на­стер­ки, она сму­ти­лась до то­го, что вся за­але­ла; Иван тре­пет­ную руч­ку эту пой­мал, под­нес к гу­бам, взвол­но­ван­ный и сму­щен­ный не ме­нее де­вуш­ки, оше­лом­лен­ный са­мо­по­жерт­во­ва­ни­ем, и сло­во дал: ни­где не за­дер­жит­ся, как штык бу­дет в семь ве­че­ра. Про­зву­ча­ла еще од­на прось­ба, по­чти дет­ская, лю­би­мая ни­ко­гда еще не пи­ла шам­пан­ско­го, она во­об­ще ни кап­ли в рот, но раз уж та­кое со­бы­тие про­ис­хо­дит в ее жиз­ни, то нель­зя ли где-ни­будь до­стать этот на­пи­ток? И по­шла к трам­ваю - нож­ки несколь­ко пол­но­ва­тые, юб­ка длин­ная; ва­гон дер­нул­ся, уво­зя лю­бовь, и ве­ли­кая неж­ность под­ни­ма­лась в Иване; он то­же прыг­нул в трам­вай, по­ехал в об­рат­ную сто­ро­ну, к се­бе, к до­му бух­гал­те­ра, до се­ми ве­че­ра еще че­ты­ре с по­ло­ви­ною ча­са, го­ры мож­но свер­нуть, и - о, сча­стье! - се­го­дня день удач, хо­зя­е­вам по­да­ри­ли два би­ле­та в ки­но, как раз на семь ве­че­ра, мож­но обой­ти мин­ное за­граж­де­ние, же­на бух­гал­те­ра по­ста­ви­ла, сда­вая ком­на­ту, ус­ло­вие: ни­ко­го не во­дить! Две та­ре­лоч­ки, два блю­деч­ка, вил­ки-лож­ки, бу­тыл­ка вод­ки, пить при­дет­ся из ста­ка­нов, че­ты­ре­ста руб­лей на шам­пан­ское сы­щет­ся; в ком­мер­че­ском ма­га­зине Иван про­бил­ся к кас­се, про­та­ра­нил оче­редь к при­лав­ку, взял за­од­но и «Ай­ге­шат», вы­брал­ся на ули­цу, и - ве­ли­ка власть слу­чай­но­стей! - тут как тут пат­руль, «Ва­ши до­ку­мен­ты!». По­ка­зал, вы­зва­ли они бла­го­склон­ное от­но­ше­ние, на свер­ток с бу­тыл­ка­ми по­смот­ре­ли, прав­да, с неко­то­рым по­до­зре­ни­ем, по­то­му и по­тре­бо­ва­ли вновь удо­сто­ве­ре­ние лич­но­сти, стар­ший ко­мен­дант­ско­го пат­ру­ля про­явил неред­кую для го­ро­да бди­тель­ность, го­во­рил мяг­ко, но смысл вкрад­чи­во­го пред­ло­же­ния ка­зал­ся вздор­ным. Я, ска­зал стар­ший, под­пи­сей ва­ших на­чаль­ни­ков из ор­га­нов не знаю, об­раз­цов в ко­мен­да­ту­ре нет, так не под­ско­чить ли на па­ру ми­нут в ва­ше управ­ле­ние, оно ведь ря­дом, за уг­лом, там под­твер­дят - и гу­ляй, друг, до но­чи!… От­че­го ж не за­ско­чить, со­гла­сил­ся Иван, гля­нув на ча­сы, по­ду­мав еще, что вре­ме­ни хва­тит на фин­часть, мож­но по­лу­чить раз­ни­цу, два ме­ся­ца на­зад по­вы­си­ли, ока­зы­ва­ет­ся, ок­ла­ды.
Вме­сте с пат­ру­лем до­шли до управ­ле­ния, де­жур­ный уста­вил­ся на Ива­на: ты ко­го сю­да при­вел? Что-то шеп­нул ему стар­ший пат­ру­ля и уда­лил­ся вме­сте с пат­ру­лем, ни­че­го из­ви­ня­ю­ще­го не ска­зав, за­то два лей­те­нан­та, что око­ла­чи­ва­лись ря­дом, взя­ли его до­ку­мен­ты, ска­за­ли оза­бо­чен­но, сме­на рек­ви­зи­тов, мол, про­ис­хо­дит, на­до с до­ку­мен­та­ми под­нять­ся на тре­тий этаж в ком­на­ту но­мер во­сем­на­дцать, да они са­ми с ним пой­дут, по­ка­жут, Иван, несколь­ко недо­уме­вая, по­шел, они ему дверь от­кры­ли и за­кры­ли ее за ним. За сто­лом си­дел тру­до­лю­би­вый лей­те­нан­тик, мо­ло­день­кий, ро­зо­вень­кий, мно­го та­ких юных при­е­ха­ло из учи­лищ, не во­е­вав­ших, но, од­на­ко ж, с по­бед­ной ме­да­лью на ки­те­лях, и этот, по­ро­ха не ню­хав­ший, что-то пи­сал, вдум­чи­во, усерд­но. «Са­дись!» - по­ка­зал его паль­чик, на са­мо­го Ива­на лей­те­нант да­же не гля­нул. Не под­ни­мая го­ло­вы, про­дол­жая вы­во­дить бук­вы на ли­сте бу­ма­ги, пред­ло­жил вдруг сдать ору­жие, а услы­шав, что ору­жия нет, сбро­сил на­ко­нец недо­пи­сан­ный лист бу­ма­ги в ящик сто­ла, от­ту­да вы­та­щил бланк до­про­са, при­цель­но по­ма­хал пе­ром над ним и от­влек­ся на во­прос о пар­тий­но­сти, ка­ко­вую про­ве­рил, по­лу­чив из рук Ива­на парт­би­лет. Не на­до бы­ло от­да­вать его, не по­ло­же­но, ин­струк­ция за­пре­ща­ет, но до се­ми ве­че­ра - два ча­са, ско­рей бы уж этот пе­ре­учен­ный лей­те­нант све­рил под­пи­си в удо­сто­ве­ре­нии лич­но­сти да ис­пра­вил бы но­мер вой­ско­вой ча­сти, из­ме­нен­ный ме­сяц на­зад, да-да, бы­ла та­кая неувя­зоч­ка. Два преж­них лей­те­нан­та воз­ник­ли, ста­ли по бо­кам, за­пол­няв­ший же про­то­кол на­звал на­ко­нец се­бя: «Сле­до­ва­тель Алек­сан­дров», о во­ин­ском зва­нии умол­чал, за­тем уточ­нил, в ка­ком ме­ся­це 1942 го­да всту­пил Иван в пар­тию, по­сле че­го смах­нул парт­би­лет в ящик сто­ла. «По­зна­комь­тесь…» - про­тя­нул он Ива­ну еще од­ну бу­ма­гу, и то­му при­шлось по­ло­жить на стол свер­ток с бу­тыл­ка­ми. Стал чи­тать, сло­ва и бук­вы за­пры­га­ли пе­ред гла­за­ми, «Вы что, с ума со­шли?!». Сле­до­ва­тель по­вто­рил но­ме­ра ста­тей Уго­лов­но­го ко­дек­са БССР, по ко­то­рым при­вле­кал­ся к от­вет­ствен­но­сти граж­да­нин Ба­ри­нов Иван Лео­ни­до­вич, 1920 го­да рож­де­ния, рус­ский… - и но­ме­ра ста­тей бы­ли Ива­ну из­вест­ны, тем не ме­нее Алек­сан­дров, на шут­ни­ка не по­хо­жий, разъ­яс­нил: из­ме­на Ро­дине, шпи­о­наж, ди­вер­сия. «Да по­шел ты зна­ешь ку­да!» - рас­хо­хо­тал­ся Иван, и тут сле­до­ва­тель взвил­ся за сто­лом, воз­нес­ся над Ива­ном и за­орал во всю глот­ку: «Хва­тит при­ду­ри­вать­ся, сво­лочь! При­зна­вай­ся! Во­прос пер­вый: ко­гда, где и при ка­ких об­сто­я­тель­ствах ты был за­вер­бо­ван немец­ко-фа­шист­ской раз­вед­кой?…»
В во­про­се бы­ло утвер­жде­ние, оно под­кре­пи­лось уда­ром, на­не­сен­ным Ива­ну в жи­вот, бил один из сто­яв­ших по бо­кам лей­те­нан­тов, и оба они, схва­тив­шие Ива­на за ру­ки, неожи­дан­но ос­ла­би­ли хват­ку. Кто-то во­шел в ком­на­ту, кто-то, об­ла­дав­ший нема­лой вла­стью, по­то­му и лей­те­нан­ты ис­пу­ган­но по­пя­ти­лись, и сле­до­ва­тель вы­тя­нул­ся по стой­ке «смир­но», и во­шед­шим был не кто иной, как Юра Ди­ва­нёв. При ви­де Ива­на он рас­сме­ял­ся, за­тем по­се­рьез­нел, ко­гда, от­стра­нив Алек­сан­дро­ва, стал чи­тать ле­жав­шие на сто­ле бу­ма­ги, - чи­тал, чи­тал, мрач­нел и мрач­нел, по­том по­гру­зил­ся в глу­бо­кое раз­ду­мье. «Юра, тут ка­кое-то недо­ра­зу­ме­ние…» - на­пом­нил о се­бе Иван, гля­нув на ча­сы. А Ди­ва­нёв неот­рыв­но смот­рел на сле­до­ва­те­ля, ка­дык Юры хо­дил, вы­ры­ва­ясь из тес­но­го во­ро­та ки­те­ля, а это, знал Иван, при­знак гне­ва, и сле­до­ва­тель то­же знал, по­то­му что блед­нел, крас­нел, все бо­лее ви­но­ва­тясь ли­цом, сму­щен­но по­дер­ги­вая бор­та ки­те­ля; страх был в гла­зах сле­до­ва­те­ля, и стра­ху под­ба­вил Ди­ва­нёв, рас­крыв­ший на­ко­нец рот для уни­что­жа­ю­ще­го раз­но­са: «Та-а-а-ва­рищ Алек­сан­дров! Вы не раз пре­ду­пре­жда­лись мною о до­пус­ка­е­мых ва­ми слу­ча­ях ха­лат­но­го от­но­ше­ния к служ­бе, но та­ко­го про­ко­ла я от вас не ожи­дал…» Слад­кой му­зы­кой для Ива­на про­зву­ча­ли даль­ней­шие сло­ва Юры Ди­ва­нё­ва - о том, что за­дер­жа­нию и при­вле­че­нию к уго­лов­ной от­вет­ствен­но­сти под­ле­жит уро­же­нец Мин­ска Ба­ри­нов Иван Лео­ни­до­вич - Мин­ска, а не Ле­нин­гра­да, и разыс­ки­ва­е­мый Ба­ри­нов до вой­ны учил­ся в пед­ин­сти­ту­те, то есть ошиб­ка, спу­та­ли с од­но­фа­миль­цем. «Я вы­нуж­ден при­нять ме­ры!» - че­стил-ко­стил друг Юра глу­пень­ко­го Алек­сан­дро­ва, а Иван буд­то ку­пал­ся в теп­лой во­дич­ке, до то­го ему бы­ло при­ят­но, Алек­сан­дров же ле­пе­тал что-то жал­кое в свое оправ­да­ние; Иван, смот­рев­ший на него с чув­ством мсти­тель­но­го удо­вле­тво­ре­ния, вы­ло­жил еще од­ну оби­ду: «Парт­би­лет от­нял, сво­лочь…» Это по­ка­за­лось Ди­ва­нё­ву вер­хом иди­о­тиз­ма, он под­нял труб­ку те­ле­фо­на, три­жды крут­нул диск, по­про­сил май­о­ра Фе­дор­чи­ка сроч­но зай­ти в ком­на­ту но­мер во­сем­на­дцать, что очень на­пу­га­ло Алек­сан­дро­ва, и неза­мед­ли­тель­но при­шед­ше­му май­о­ру Фе­дор­чи­ку бы­ло ко­рот­ко рас­ска­за­но об оче­ред­ной глу­по­сти лей­те­нан­та Алек­сан­дро­ва, ко­е­го сле­до­ва­ло бы дав­но от­стра­нить от ра­бо­ты в от­де­ле, и как он во­об­ще по­пал на служ­бу в гос­бе­зо­пас­ность, ведь что на­тво­рил ду­рак этот: по­ле­нил­ся дать чет­кую ори­ен­ти­ров­ку на пре­да­те­ля Ро­ди­ны, в ре­зуль­та­те че­го аре­сто­ван и под­верг­нут до­про­су од­но­фа­ми­лец на­хо­дя­ще­го­ся в ро­зыс­ке пре­ступ­ни­ка, что, ко­неч­но, не так уж и страш­но, вся­кое бы­ва­ет, но в дан­ном слу­чае ошиб­ка непро­сти­тель­на, пол­ное без­за­ко­ние, взят наш че­ло­век, за­слу­жен­ный офи­цер, пре­дан­ный Ро­дине, пар­тии и лич­но то­ва­ри­щу Ста­ли­ну, ис­пы­тан­ный пар­ти­зан­ский ко­ман­дир, за вы­пол­не­ние осо­бо­го за­да­ния на­граж­ден­ный ор­де­ном Крас­но­го Зна­ме­ни, вы­дер­жав­ший все пыт­ки в ге­ста­по, спас­ший до­ку­мен­ты осо­бой важ­но­сти… «Так это - вы?» - был при­ят­но удив­лен май­ор Фе­дор­чик и по­чти по­до­бо­страст­но про­тя­нул ру­ку Ива­ну, и тот по­жал ее - с чув­ством глу­бо­кой ра­до­сти от­то­го, что по­зна­ко­мил­ся с са­мим май­о­ром Фе­дор­чи­ком, а тот, на­мор­щив лоб, вспом­нил: этот Алек­сан­дров уже не в пер­вый раз на­ру­ша­ет че­кист­ские за­по­ве­ди, те­перь вот по­шел на яв­ный под­лог, об­лег­чая се­бе служ­бу, что идет враз­рез с ука­за­ни­я­ми пар­тии…
Май­ор буд­то пел, и един­ствен­ное, что ом­ра­ча­ло Ива­на, - вре­мя, бы­ло уже шесть ча­сов ве­че­ра, все­го час оста­вал­ся до встре­чи с лю­би­мой де­вуш­кой, Иван об­ра­до­вал­ся по­это­му, ко­гда с Алек­сан­дро­вым бы­ло по­кон­че­но быст­ро, ру­ка Фе­дор­чи­ка про­чер­ти­ла в воз­ду­хе нечто, на­по­ми­на­ю­щее крест, уже по­став­лен­ный на служ­бе Алек­сан­дро­ва в ор­га­нах, и та же ру­ка по­тя­ну­лась к Ива­ну: «Вы уж нас про­сти­те, так уж слу­чи­лось…» От­но­си­тель­но же са­мо­го Ива­на ре­ше­ние бы­ло та­кое: «Немед­лен­но от­пу­стить по­сле со­блю­де­ния всех фор­маль­но­стей!» Юра Ди­ва­нёв рявк­нул: «Слу­ша­юсь!» - и сел, за­сме­ял­ся, дру­же­ская под­нач­ка бы­ла в сме­хе: что, пе­ре­тру­хал ма­лость? Вер­нул парт­би­лет, удо­сто­ве­ре­ние лич­но­сти, про­щу­пал свер­ток с бу­тыл­ка­ми, до­воль­но по­тер ру­ки, ко­гда Иван по­ка­зал, что в нем, «Ай­ге­шат» на­звал «Ай­ге­шеф­том», ува­жи­тель­но по­гла­дил шам­пан­ское и уве­рен­но пред­по­ло­жил - не на бля­до­ход ли со­брал­ся Иван? Хо­тя сло­веч­ко это и по­ца­ра­па­ло ухо Ива­на, он ра­дост­но со­гла­сил­ся: да, иду к жен­щине, и, удо­вле­тво­ряя лю­бо­пыт­ство пад­ко­го на баб Ди­ва­нё­ва, ра­дост­но от­ве­чал ему; лю­би­мая де­вуш­ка ро­стом ни­как не под­хо­ди­ла Юре Ди­ва­нё­ву, но Иван тем не ме­нее ска­зал, неожи­дан­но для се­бя, что как-ни­будь усту­пит ее дру­гу Юре, пусть по­ню­ха­ет его пу­пок!… Пло­то­яд­но по­смат­ри­вая на бу­тыл­ку «Ай­ге­ша­та», Ди­ва­нёв не за­бы­вал о де­ле, по­зво­нил ку­да-то, при­ка­зал сроч­но при­не­сти по­служ­ной спи­сок Ива­на и до­бил­ся сво­е­го, ви­но бы­ло ему пре­зен­то­ва­но, за­тем он пу­стил­ся в рас­суж­де­ния о жиз­ни и служ­бе, усо­мнил­ся в том, что еще ме­сяц-дру­гой - и Иван уй­дет на граж­дан­ку, рас­про­стит­ся с ор­га­на­ми: не-ет, мил-друг, от нас ни­ку­да не уй­дешь, ор­га­ны - это на всю жизнь… «Юра, вре­мя, спе­шу!» - по­ка­зал на ча­сы Иван, и Ди­ва­нёв, еще раз по­зво­нив­ший и неуте­ши­тель­ный от­вет по­лу­чив­ший, из­ру­гал «кан­це­ляр­ских крыс», а за­тем об­ре­чен­но вздох­нул, друж­ба по­рою на­кла­ды­ва­ет обя­зан­но­сти осо­бо­го ро­да - та­кую мысль вы­ра­жал вздох, ре­ше­ние Ди­ва­нёв при­нял ге­ни­аль­ное по про­сто­те: он сам, лич­но, за Ива­на от­ве­тит на все во­про­сы, как толь­ко по­лу­чит на ру­ки его лич­ное де­ло, Иван же пусть бе­жит к сво­ей пас­сии, но на­до со­блю­сти фор­маль­но­сти, пусть Иван за­ра­нее рас­пи­шет­ся на всех ли­стах про­то­ко­ла, вот здесь, вни­зу и на по­лях, «С мо­их слов за­пи­са­но вер­но», да­та, под­пись. Что Иван и сде­лал, схва­тил свер­ток с упо­ло­ви­нен­ным со­дер­жа­ни­ем и - бе­гом вниз, к вы­хо­ду, на ули­цу. Ча­сы по­ка­зы­ва­ли 18.35.
Ма­хая незри­мы­ми кры­лья­ми люб­ви, ле­тел он к до­му, по­след­няя сто­мет­ров­ка одо­ле­лась за пол­ми­ну­ты, де­вуш­ки ни­где не бы­ло, но до се­ми ве­че­ра есть еще вре­мя, чтобы за­ско­чить к се­бе, де­вуш­ка все­гда опаз­ды­ва­ла на две-три ми­ну­ты. «Цве­ты за­был ку­пить, о ду­ра­лей!» - вы­ру­гал се­бя Иван, от­кры­вая дверь, удив­ля­ясь то­му, что у две­ри тор­чит ми­ли­ци­о­нер. На­вер­ное, ре­шил, у со­се­дей что-то стряс­лось, у тех, что жи­ли на­про­тив, и ко­гда вбе­жал в ко­ри­дор, ка­кие-то лю­ди схва­ти­ли его за ру­ки, при­ста­ви­ли к стене, обыс­ка­ли. Иван взмо­лил­ся: «Да разъ­яс­ни­лось все, разъ­яс­ни­лось! Ошиб­ка! Не то­го бе­ре­те!» По­стель раз­во­ро­ше­на, мат­рац пе­ре­вер­нут, все из шка­фа вы­ва­ле­но на пол, кни­ги, что на эта­жер­ке, тря­сут по од­ной, тум­боч­ка по­ва­ле­на - и де­вуш­ка си­дит у сте­ны на та­бу­рет­ке, на­стра­да­лась, бед­няж­ка, по­па­ла, как го­во­рит­ся, в пе­ре­плет, с ули­цы за­та­щи­ли ее сю­да эти мор­до­во­ро­ты, на­пу­га­на, ру­ки на ко­ле­нях, те­ре­бят что-то, нож­ки в но­вых ту­фель­ках под та­бу­рет­кой и там скре­ще­ны. Мор­до­во­ро­ты в штат­ском взя­лись изу­чать тум­боч­ку, по­ста­ви­ли ее на по­па, с лу­пой осмат­ри­ва­ют низ. Бух­гал­тер­ская па­ра за­сты­ла, та­ра­щит гла­за на по­гром, в ки­но су­пру­гов не пу­сти­ли, от­вет­ствен­ные квар­ти­ро­съем­щи­ки в ро­ли по­ня­тых. Пар­ни в пи­джач­ках про­щу­пы­ва­ют обои, к но­гам од­но­го из них при­порх­нул вы­пав­ший из учеб­ни­ка ли­сто­чек бу­ма­ги, он под­нял его: «Ни­как шиф­ров­ка! Циф­ры ка­кие-то…» Вдруг де­вуш­ка ска­за­ла не под­ни­мая глаз: «Гав­ри­лов, на­до быть вни­ма­тель­ным - за­ме­чать, на ка­кой стра­ни­це был за­ло­жен ли­сток…», и тот ужас, что от­хлы­нул с Ива­на там, в управ­ле­нии, стал тя­же­ло на­ва­ли­вать­ся на него; к пер­во­при­чине ужа­са ка­кое-то от­но­ше­ние име­ли де­вуш­ки­ны туфли до­во­ен­но­го фа­со­на, ло­доч­ки, Иван раз­гля­ды­вал их, по­то­му что де­вуш­ка уже вста­ла с та­бу­рет­ки, на­чаль­ствен­но про­шла по ком­на­те, по­ло­жи­ла бо­же­ствен­ную длань свою на свер­ток, до­ста­ла бу­тыл­ку шам­пан­ско­го и цен­ным ве­ще­ствен­ным до­ка­за­тель­ством ре­ши­ла пре­не­бречь, «В про­то­кол ее не за­но­си­те!» - при­ка­за­ла она и за­ку­ри­ла, вы­та­щив из су­моч­ки «Бе­ло­мор» и ту­да же су­нув шам­пан­ское…
Ива­на толк­ну­ли в спи­ну: впе­ред, иди, не ог­ля­ды­вать­ся; за­дом под­ка­тил «во­ро­нок», че­ло­век по фа­ми­лии Гав­ри­лов дру­же­люб­но объ­яс­нил Ива­ну, что служ­ба есть служ­ба, им при­ка­за­ли - они и при­бы­ли к ме­сту про­ис­ше­ствия, а сей­час в управ­ле­нии все ре­шат по спра­вед­ли­во­сти и за­ко­ну. Как толь­ко Ива­на вве­ли в ту же во­сем­на­дца­тую ком­на­ту, к нему под­ско­чи­ли те са­мые лей­те­нан­ты, за­ло­ми­ли ру­ки за спи­ну. И май­ор Фе­дор­чик здесь, и лей­те­нант Алек­сан­дров, и, ко­неч­но, сам Юра Ди­ва­нёв, гла­за его пы­ла­ли сви­ре­пой ра­до­стью. «Ну, гад, на­ко­нец-то рас­ко­ло­ли мы те­бя, на­ко­нец-то! Дол­го ис­ка­ли!… Сколь­ко ни та­ил­ся, а…» На без­гу­бом ли­це май­о­ра - ле­ни­вень­кое тор­же­ство бы­ва­ло­го во­и­на, не раз по­беж­дав­ше­го су­по­ста­та. «Вот они, по­ка­за­ния! - по­тря­сал про­то­ко­ла­ми Ди­ва­нёв. - Вот они! Все рас­ска­зал, по­нял, что изоб­ли­чен на­мерт­во! Не от­вер­теть­ся уже!» И про­чи­тал: «От­ве­чая на ваш во­прос, осо­зна­вая свою ви­ну пе­ред Ро­ди­ной, чи­сто­сер­деч­но при­знаю, что в сен­тяб­ре 1940 го­да был за­вер­бо­ван и дал под­пис­ку о со­труд­ни­че­стве с немец­ко-фа­шист­ской раз­вед­кой, вер­бов­ку же про­во­ди­ли два немец­ких аген­та, при­быв­шие в Минск под ви­дом на­уч­ных ра­бот­ни­ков, фа­ми­лию од­но­го из них пом­ню, это Юр­ген Май­зель, мо­гу опи­сать и внеш­ность. К со­труд­ни­че­ству с вра­же­ской раз­вед­кой ме­ня толк­ну­ло неве­рие в со­ци­а­лизм и се­мей­ное ок­ру­же­ние…» Май­ор, от­ка­зы­ва­ясь ве­рить слы­шан­но­му, по­ка­чал го­ло­вой, стро­го спро­сил, при­ме­ня­лись ли к раз­об­ла­чен­но­му аген­ту ме­ры физи­че­ско­го воз­дей­ствия, на что Ди­ва­нёв от­ве­тил тем, что предъ­явил под­пи­си раз­об­ла­чен­но­го под каж­дым ли­стом про­то­ко­ла. «То­ва­ри­щи! - взмо­лил­ся Иван. - Да как вам не стыд­но! Ведь зна­е­те же, что я свой, со­вет­ский че­ло­век!…» Вко­нец обо­злив­ший­ся Ди­ва­нёв за­орал на Ива­на: я те­бе по­ка­жу, ка­кой ты свой, га­ди­на немец­кая, - и ку­ла­ком хряст­нул Ива­на по ли­цу; лей­те­нан­ты по­ва­ли­ли его на пол, в че­ты­ре но­ги ста­ли топ­тать его, Алек­сан­дров при­со­еди­нил­ся к ним, все но­ро­ви­ли уго­дить в пах, уда­ры сы­па­лись со всех сто­рон, ру­ки Ива­на хва­та­лись, за­щи­щая те­ло, то за грудь, то за жи­вот, по­ка уда­ры не ос­ла­бе­ли, по­ка уши не за­ткну­лись бо­лью от на­рас­тав­ше­го гро­хо­та в них. Со­зна­ние он не по­те­рял, он по­ни­мал все же, что его под­ня­ли, что его ве­дут по чер­ной слу­жеб­ной лест­ни­це ку­да-то вниз… Рас­пла­стан­ное те­ло его по­ле­те­ло в тем­но­ту, дверь с ляз­гом за­кры­лась за ним, от­ре­зая его от все­го, что бы­ло до бо­ли, до кри­ков тор­же­ства. Ему пред­ста­ви­лось вдруг, что он - в ле­нин­град­ской квар­ти­ре, на ди­ване по­сле рем­ня Пан­те­лея, что сей­час тот уй­дет и на­до вста­вать, за­сте­ги­вать шта­ны и ста­вить на пли­ту ужин, ведь ско­ро при­дут ро­ди­те­ли. Он и пы­тал­ся встать, и встал - чтоб раз­бе­жать­ся и раз­моз­жить го­ло­ву о сте­ну, по­то­му что все в нем вы­во­ра­чи­ва­лось от нена­ви­сти к се­бе, она кло­ко­та­ла, она раз­ры­ва­ла его на ча­сти, она при­чи­ня­ла боль невы­но­си­мую, и по­кон­чить с бо­лью мож­но бы­ло толь­ко умерщ­вле­ни­ем се­бя. Он встал и бро­сил­ся в тем­но­ту, но спо­ткнул­ся, ще­ка вновь лег­ла на бе­тон; три­жды де­ла­лась по­пыт­ка рас­кро­ить че­реп о сте­ну, но так упо­рен был ин­стинкт са­мо­со­хра­не­ния, что вся­кий раз пры­жок за­вер­шал­ся па­де­ни­ем на пол, пах­нув­ший це­мен­том. Ему свя­за­ли ру­ки и но­ги, по­ло­жи­ли на спи­ну, он ви­дел туск­лую лам­поч­ку над со­бой, она све­ти­ла ему всю эту страш­ную ночь.
Страш­ная бы­ла ночь, страш­ная, омер­зи­тель­ная; ед­ва нена­висть к се­бе, глу­по­му щен­ку, сме­ня­лась оту­пе­ни­ем, па­мять сно­ва по­да­ва­ла раз­ди­ра­ю­щие те­ло и ду­шу кар­ти­ны: он ва­ля­ет­ся в но­гах мер­зав­ца Ди­ва­нё­ва, умо­ля­ет его о жа­ло­сти; он про­сит по­ща­ды, го­тов ли­зать са­по­ги и це­ло­вать ру­ки му­чи­те­лей сво­их; он, сду­ру клю­нув­ший на де­ше­вую при­ман­ку, эту де­вуш­ку из ор­га­нов, ко­то­рая стыд­ли­во опус­ка­ла глаз­ки по­то­му, что хо­хо­та­ла над ним; на вто­ром сви­да­нии мож­но бы­ло до­га­дать­ся уже, от­ку­да эта суч­ка, а уж ту­фель­ки-то - та­кие вы­да­ва­ли по ор­де­рам со­труд­ни­цам две неде­ли на­зад! Что слу­чи­лось с ним, ко­то­рый вы­дер­жал у нем­цев все пыт­ки, не сло­мал­ся? Би­ли то­гда по­ли­цаи, жан­дар­мы, ге­ста­пов­цы, боль­но би­ли, очень боль­но, но те бо­ли - что шлеп­ки в срав­не­нии со стра­да­ни­я­ми про­тек­ше­го дня, ко­гда он, сме­лый и ум­ный, уни­жен­но про­сил не бить, мо­лил о снис­хож­де­нии, уве­рял, бия в грудь, что он - свой, со­вет­ский, пре­смы­кал­ся пе­ред ни­что­же­ства­ми, ле­бе­зил, угод­ли­во вы­жи­мал сле­зы рас­ка­я­нья, сто­нал от по­бо­ев и, что со­всем уж ди­ко, не пы­тал­ся всту­пить в бой с эти­ми пса­ми. Что про­изо­шло с ним?
Страш­ную ночь про­жил он, са­мо­убий­ствен­ную, тер­за­ю­щую, в ней он по­хо­ро­нил се­бя, ни­чтож­но­го и жал­ко­го, то­го Ива­на Ба­ри­но­ва, ко­то­рый и вче­ра, и в про­шлые го­ды сто­ял на ко­ле­нях пе­ред этой вла­стью, ко­то­рая не своя, а вра­же­ская, и Фе­дор­чик, Алек­сан­дров, Ди­ва­нёв, все про­чие в управ­ле­нии - вра­ги! Да, вра­ги! Та­кие же вра­ги, как нем­цы, как по­ли­цаи. Не со­труд­ни­ки, не дру­зья, не свои, а - вра­ги, на­сто­я­щие вра­ги, вра­ги уже по­то­му, что он, как и лю­бой че­ло­век в этой стране, счи­та­ет­ся вра­гом этих ор­га­нов. И ни­что не свя­зы­ва­ет его с вра­га­ми, кро­ме обо­юд­ной нена­ви­сти. И не в од­ной он с ни­ми пар­тии, по­то­му что вся она, эта пар­тия, за­ду­ма­на лишь для то­го, чтоб в нуж­ный мо­мент рас­прав­лять­ся со сво­и­ми, чтоб об­щею пар­тий­но­стью ли­шать лю­дей во­ли к со­про­тив­ле­нию; пар­тия - как ге­ста­пов­ский под­вал, де­ла­ю­щий че­ло­ве­ка по­дат­ли­вым, без­воль­ным, ого­ва­ри­ва­ю­щим се­бя в стра­хе, а идео­ло­гия - ложь, все­лен­ский об­ман, ни­ке­ли­ро­ван­ные щип­чи­ки в кар­мане вла­сти­те­ля клас­со­вых дум. Вра­ги! Вся си­ла ко­то­рых в том, что они при­ки­ды­ва­ют­ся сво­и­ми, но те­перь-то его не об­манет ни­кто, он ум­нее их и силь­нее, он уже до­га­дал­ся, с ка­кой це­лью за­ду­ма­на вся эта хит­ро­ум­ная опе­ра­ция, вы­ве­рен­ная до ми­ну­ты, и ра­ди че­го за­те­я­на, - сам Ди­ва­нёв не зна­ет, май­ор то­же, а уж соп­ляк Алек­сан­дров тем бо­лее. А все про­сто. Ме­сяц на­зад бро­си­ли его на про­вер­ку ма­шин, днем и но­чью ка­тив­ших по шос­се Брест - Минск, тя­же­ло гру­жен­ных доб­ром из Гер­ма­нии; че­го толь­ко не бы­ло в ку­зо­вах под тен­том: ков­ры, ра­дио­при­ем­ни­ки, ме­бель, по­су­да, обувь, одеж­да, зер­ка­ла, все бы­ло, и на все - ли­бо справ­ка из Управ­ле­ния тро­фей­ным иму­ще­ством, ли­бо ко­ман­ди­ро­воч­ное пред­пи­са­ние с опи­сью вво­зи­мо­го добра, ли­бо гроз­ная за­пис­ка. В де­ревне же, где Иван за­но­че­вал со взво­дом, ста­рый учи­тель в сле­зах по­жа­ло­вал­ся: ско­ро сен­тябрь, а де­тям не в чем хо­дить, ни шта­нов, ни обув­ки, не пой­дет же па­цан бо­сым в шко­лу. Про­зву­ча­ла и непо­нят­ная Ива­ну бе­ло­рус­ская по­сло­ви­ца: «Под­вя­зал лыт­ки да по­шел в до­быт­ки». Утром Иван оста­но­вил трех­тон­ный гру­зо­вик, за­гля­нул внутрь и сбро­сил с него отрез сук­на, со­про­вож­дав­ший ма­ши­ну ка­пи­тан гро­зил вся­че­ски­ми ка­ра­ми, ши­пел на ухо: «Да ты зна­ешь, ко­му это все?» Иван в от­вет при­драл­ся к че­му-то, за­пи­сал но­мер ма­ши­ны, фа­ми­лию ка­пи­та­на, то­же при­гро­зил - ра­пор­том, не стал, од­на­ко, ма­рать бу­ма­гу, и за­мыс­ли­ли опе­ра­цию по раз­об­ла­че­нию то­го, кто дал де­тиш­кам шта­ны, про­ду­ма­ли все до ме­ло­чей, по ми­ну­там рас­пи­са­ли весь день его, раз­би­ли на эпи­зо­ды, под­го­няя их к финаль­ной сцене. Из-за ма­ну­фак­ту­ры сде­ла­ли Ива­на аген­том немец­кой раз­вед­ки - вра­ги они, и не толь­ко его, а все­го ро­да че­ло­ве­че­ско­го, а вра­гов мож­но об­ма­ны­вать, как нем­цев, они вне тво­е­го внут­рен­не­го за­ко­на, ни­что не свя­зы­ва­ет ныне Ива­на Лео­ни­до­ви­ча Ба­ри­но­ва с вла­стью, он про­тив нее, и он возь­мет верх над нею, и Фе­дор­чик с Ди­ва­нё­вым про­гло­тят отрав­лен­ную при­ман­ку, ими же из­го­тов­лен­ную. Он рас­пра­вит­ся с ни­ми. Преж­де все­го - с Ди­ва­нё­вым. Он при­стре­лит его. Фе­дор­чи­ка - уто­пит. А уж Алек­сан­дро­ва и де­вуш­ку они са­ми за­бла­гов­ре­мен­но уг­ро­бят, по­то­му что спек­такль - про­ва­лил­ся, и они са­ми узна­ют об этом се­го­дня же, этим утром, ко­то­рое на­сту­па­ет, вот уже и за­си­не­ло окош­ко под по­тол­ком.
Без­жа­лост­ные ми­ну­ты са­мо­би­че­ва­ния, ужас­ная ночь, осе­див­шая во­ло­сы: Иван по­нял, что уже - се­дые вис­ки, что при­шла по­ра муд­ро­сти при еще здо­ро­вом и силь­ном ор­га­низ­ме. Он ощу­пал се­бя: ле­вая ру­ка вы­вер­ну­та в пле­че, реб­ра взду­ты кро­во­под­те­ка­ми, но це­лы, сын хи­рур­га не мо­жет не знать сво­е­го те­ла, ко­сти че­ре­па и ко­неч­но­стей не по­вре­жде­ны, и бо­ли, что не удив­ля­ет, нет и в по­мине, боль ста­ла доб­рой, це­ли­тель­ной, она - от вра­гов, жаж­да мще­ния жи­во­тво­ря­щей ма­зью за­тянет ра­ны, дес­ны вос­ста­но­вят пра­виль­ное кро­во­снаб­же­ние, и чуть ка­ча­ю­щий­ся зуб сно­ва врас­тет в мя­со, ге­ма­то­мы рас­со­сут­ся, те­ло об­ре­тет си­лу и сно­ров­ку, оно бу­дет жить и сра­жать­ся, он, Иван, убе­жит от­сю­да, - и так бы­ла при­ят­на эта мысль, что мис­ку с ка­шей, про­су­ну­тую в дыр­ку по­сре­ди две­ри, он съел, вы­пил чай, и хо­тя зд­ра­вый смысл под­ска­зы­вал, что на­до бы еще ча­си­ка два по­ва­лять ду­ра­ка, по­уни­жать­ся, по­ка­ню­чить, он ре­шил быть же­сто­ким - и к се­бе, и к вра­гам. Рас­сме­ял­ся, вспом­нив де­вуш­ку: вот она, под­лая жен­ская на­ту­ра, - на обыск при­шла в тех же туф­лях, по­нра­вить­ся все-та­ки хо­те­ла, змея под­ко­лод­ная! Сча­стье по­зва­ни­ва­ло в ду­ше и в те­ле, они вы­лез­ли из мо­ги­лы, где про­ве­ли два­дцать пять лет, вос­кре­ше­ние из мерт­вых - вот что зна­чи­ла эта ночь, и на­сту­пи­ло на­ко­нец утро но­вой жиз­ни, той, о ко­то­рой и не по­до­зре­ва­ли Фе­дор­чик, Ди­ва­нёв и Алек­сан­дров. Все трое уста­ви­лись на него, не скры­вая на­смеш­ки, Ди­ва­нёв изоб­ра­зил дру­же­ское уча­стие («Иван, не узнаю, что с то­бой?»), май­ор су­хо, офи­ци­аль­но осве­до­мил­ся: есть ли жа­ло­бы на здо­ро­вье, го­тов ли от­ве­чать на даль­ней­шие во­про­сы, ка­са­ю­щи­е­ся пре­ступ­ной де­я­тель­но­сти ру­ко­во­ди­мой им вре­ди­тель­ской ор­га­ни­за­ции. Со здо­ро­вьем все в по­ряд­ке, от­ве­чал по­са­жен­ный на стул по­сре­ди ком­на­ты Иван, немно­го за­шиб­ся, прав­да, упал, тем­но­ва­то в ка­ме­ре, сыт, ни­ка­ких жа­лоб не вы­ска­зы­ва­ет, про­сит лишь о сле­ду­ю­щем: вче­ра он несколь­ко пе­ре­нерв­ни­чал, кое-что под­за­был и про­сит на­пом­нить, в чем имен­но при­знал­ся. Пре­до­сто­рож­но­сти ра­ди они свя­за­ли ему ру­ки за спин­кой сту­ла, Ди­ва­нёв под­нес к гла­зам его пер­вый лист про­то­ко­ла до­про­са, вто­рой, Иван чи­тал, кив­ком да­вая по­нять, что мож­но по­ка­зы­вать сле­ду­ю­щие ли­сты, впи­ты­вал строч­ки, на­пи­сан­ные Ди­ва­нё­вым и под­твер­жден­ные им, Ива­ном: «С мо­их слов за­пи­са­но вер­но. 12 сент. 1945 г.». Семь ли­стов, че­тыр­на­дцать стра­ниц - и каж­дая строч­ка спа­са­ла Ива­на, от­кры­ва­ла две­ри ка­мер этой тро­и­це ду­рач­ков. «В связь с Ша­ран­го­ви­чем всту­пил в мае 1934 го­да…» Кто та­кой Ша­ран­го­вич? Ах да, из­вест­ный на­цио­на­лист, враг на­ро­да, пер­вый сек­ре­тарь Бе­ло­рус­ской ком­пар­тии, рас­стре­лян­ный в трид­цать седь­мом, - зна­чит, три­на­дца­ти­лет­ний Ва­ня Ба­ри­нов, уча­щий­ся ле­нин­град­ской шко­лы, всту­пил в пре­ступ­ный сго­вор с на­хо­дя­щим­ся в Мин­ске Ша­ран­го­ви­чем. От­лич­но! Ро­ди­те­ли при­част­ны к убий­ству Ки­ро­ва, честь им и хва­ла, за­то не по­здо­ро­вит­ся ле­нин­град­ским че­ки­стам, про­зе­вав­шим, не изоб­ли­чив­шим еще од­ну вра­же­скую груп­пу. Юр­ген Май­зель вы­шел на сту­ден­та Ба­ри­но­ва через Ша­ран­го­ви­ча - ни­как из мо­ги­лы пе­ре­дал в Бер­лин ве­сточ­ку ярый на­цио­на­лист, от Май­зе­ля по­лу­че­но за­да­ние: раз­ла­гать со­вет­ское сту­ден­че­ство, ве­сти про­па­ган­ду во враж­деб­ных це­лях, для че­го в Гор­ках им за­вер­бо­ван некто Па­шу­тин, сын вра­гов на­ро­да, в го­ды вой­ны всту­пив­ший в СС, - да, это что-то но­вое. Даль­ше - боль­ше. Со­труд­ни­че­ство с ок­ку­пан­та­ми, в ре­зуль­та­те че­го от­ряд по­нес боль­шие по­те­ри, а ко­ман­дир от­ря­да убит. За­ме­тая сле­ды, ге­ста­по под­бро­си­ло яко­бы уби­то­го Ба­ри­но­ва в ров, где рас­стре­ли­ва­лись пат­ри­о­ты Ро­ди­ны. И пошло, и по­еха­ло: рас­про­стра­не­ние за­ве­до­мо лож­ных све­де­ний, хи­ще­ние де­нег, при­над­ле­жав­ших пар­ти­зан­ско­му от­ря­ду, вер­бов­ка связ­но­го и еще ко­го-то, фа­ми­лии ни­че­го не го­во­рят, и - на­ко­нец-то! - кра­жа ка­зен­но­го иму­ще­ства - то, ра­ди че­го и за­те­вал­ся спек­такль. Два го­да вой­ны при­смат­ри­вал­ся Иван к че­ки­сту и то­гда еще по­нял, что в этих ВЧК - ГПУ - НКВД - НКГБ не су­ма­сшед­шие си­дят, а кон­до­вые рус­ские лен­тяи, уме­ю­щие кле­пать де­ла сра­зу на авось и с де­ся­ти­крат­ным за­па­сом проч­но­сти, на­бив­шие ру­ку на услож­не­нии са­мо­го про­стень­ко­го и упро­ще­нии наи­слож­ней­ше­го. Ди­ва­нё­ву по­ру­чи­ли со­стря­пать что-ни­будь чер­ня­щее Ива­на; тот, ко­му вез­ли ма­ну­фак­ту­ру, хо­тел сви­де­те­лю за­жать рот до то­го, как весть о на­граб­лен­ном по­не­сет­ся в Моск­ву, вот вто­ро­пях и на­со­чи­нял Ди­ва­нёв эпо­пею, свод пре­ступ­ле­ний на все вку­сы на­чаль­ства и на все слу­чаи жиз­ни, не пре­ду­смот­рев по глу­по­сти ка­вер­зы, ко­то­рую мо­жет пре­под­не­сти ему ма­те­ма­тик, хи­мик и на­чаль­ник раз­вед­ки пар­ти­зан­ско­го от­ря­да. «Ну?…» - за­улы­бал­ся Ди­ва­нёв, от­во­дя про­то­ко­лы до­про­са от на­пря­жен­ных глаз Ива­на, и тот, глу­бо­ко и об­ре­чен­но вздох­нув, ска­зал уби­то, что да, все пра­виль­но, па­мять его не под­ве­ла, все по­ка­зан­ное им и в про­то­ко­лах на­пи­сан­ное - ис­тин­ная прав­да, от слов сво­их он не от­ка­зы­ва­ет­ся, что бы­ло - то бы­ло, го­тов по­не­сти пе­ред Ро­ди­ной спра­вед­ли­вое на­ка­за­ние…
Они ушам сво­им не по­ве­ри­ли, пе­ре­гля­ну­лись, по­том, по­сле дол­го­го недо­умен­но­го мол­ча­ния, по­про­си­ли по­вто­рить, и Иван чет­ко по­вто­рил, при­ба­вив, что ска­зан­ное и за­пи­сан­ное ни­чем до­пол­нить не мо­жет.
У них вы­тя­ну­лись ли­ца; оша­ра­шен­ные услы­шан­ным, они ни­как не мог­ли прий­ти в се­бя; под­след­ствен­ный, рас­счи­ты­ва­лось ими, начнет бе­ше­но оспа­ри­вать каж­дую строч­ку, каж­дое сло­во, взы­вать к за­кон­но­сти, тре­бо­вать про­ку­ро­ра, они же пой­дут ему на­встре­чу, вы­ки­нут Ша­ран­го­ви­ча из по­ка­за­ний, вер­бов­ку, ге­ста­по, упрут­ся на чем-ли­бо, по­ло­ма­ют­ся, со вздо­хом со­жа­ле­ния рас­ста­нут­ся с под­го­тов­кой тер­ак­та про­тив то­ва­ри­ща Ста­ли­на и в кон­це кон­цов сой­дут­ся на па­ре са­пог, по­хи­щен­ных со скла­да; про­то­ко­лы по­рвут­ся, со­ста­вит­ся но­вый, Ива­ном соб­ствен­но­руч­но на­пи­сан­ный, и па­ра са­пог про­стит­ся, дис­ци­пли­нар­ное взыс­ка­ние по­лу­чит стар­ший лей­те­нант Ба­ри­нов Иван Лео­ни­до­вич, до кон­ца дней сво­их из­га­жен­ный. Этим же «при­зна­тель­ным по­ка­за­ни­ям» да­вать хо­ду нель­зя ни в ко­ем слу­чае, от чте­ния их ра­дост­но за­дро­жат ру­ки на­чаль­ства: ка­кой про­стор для опе­ра­тив­но-ро­зыск­ной де­я­тель­но­сти, ка­кой раз­мах след­ствен­ных ме­ро­при­я­тий! Все си­лы бро­сят на раз­об­ла­че­ние око­пав­ших­ся вра­гов, ли­ку­ю­щие де­пе­ши от­пра­вят­ся в Моск­ву, где за го­ло­ву схва­тят­ся: агент немец­кой раз­вед­ки свя­зан с те­ми, кто за­ни­ма­ет важ­ней­шие по­сты! Аген­та - в сто­ли­цу, вот там-то все и рас­кро­ет­ся, за­ни­ма­ю­щие по­сты во­все не на­ме­ре­ны подыг­ры­вать сле­до­ва­те­лю Ди­ва­нё­ву, чи­сто­сер­деч­но рас­ка­яв­ший­ся агент бу­дет вто­рич­но изоб­ли­чен и на­ка­зан, но и Мин­ску не по­здо­ро­вит­ся. Де­ло еще не воз­буж­де­но, мож­но еще по­рвать про­то­ко­лы, но что, в та­ком слу­чае, де­лать с аре­сто­ван­ным? Что пред­при­мет он, ес­ли ему вер­нуть сей­час со­рван­ные вче­ра по­го­ны? К ко­му пой­дет? Пять ка­мер в по­лу­под­ва­ле управ­ле­ния, кни­га аре­сто­ван­ных, в ней гра­фа - на ос­но­ва­нии че­го по­ме­щен в след­ствен­ную ка­ме­ру стар­ший лей­те­нант Ба­ри­нов, кни­гу не изъ­ять, строч­ку не вы­ма­рать, Фе­дор­чик - на­чаль­ник от­де­ле­ния, над ним - на­чаль­ник от­де­ла, над тем - на­чаль­ник управ­ле­ния, кто-ни­будь да по­ин­те­ре­су­ет­ся про­то­ко­ла­ми, крас­ным ка­ран­да­шом на­чер­та­ет в ле­вом уг­лу: «Немед­лен­но при­сту­пить к опе­ра­тив­ной раз­ра­бот­ке ука­зан­ных лиц, по­до­зре­ва­е­мых в со­вер­ше­нии пре­ступ­ле­ний по ста­тьям…»
До всех тро­их до­шло на­ко­нец, ка­кую яму они се­бе вы­ры­ли, и Ди­ва­нёв при­гро­зил: сам-то он, Иван, по­ни­ма­ет, что ему - выш­ка, рас­стрел? - и по­лу­чил от­вет: да, по­ни­маю. При та­кой ре­ши­мо­сти ид­ти под рас­стрел есть ли толк про­дол­жать вче­раш­нее, вы­би­вать ка­кие-ли­бо при­зна­ния, и все трое ото­шли к ок­ну, дер­жа­ли во­ен­ный со­вет, и все, что го­во­ри­ли они, улов­ле­но бы­ло тон­ким слу­хом Ива­на - нена­висть обост­ри­ла в нем чув­ства; речь шла у ок­на о де­вуш­ке, со­гла­сит­ся ли она быть из­на­си­ло­ван­ной, то есть нель­зя ли Ба­ри­но­ва пе­ре­дать ми­ли­ции: бы­то­вое пре­ступ­ле­ние, и ес­ли хо­ро­шо под­го­то­вить сви­де­те­лей, то «эта сво­лочь» на­дол­го за­вязнет в след­ствии, а там что-ни­будь да при­ду­ма­ет­ся; бо­лее об­ра­зо­ван­ный Алек­сан­дров, всю вой­ну про­си­дев­ший над учеб­ни­ка­ми, воз­ра­зил: не по­лу­чит­ся ни­как, по вре­ме­ни не схо­дит­ся, на­взрыд ре­ву­щая дев­ка обыч­но бе­жит в ми­ли­цию сра­зу, а на­силь­ник-то пред­по­ла­га­е­мый уж ско­ро сут­ки как здесь, и зря обыск де­ла­ли, на­до бы вче­ра в семь ве­че­ра из­на­си­ло­ва­ние разыг­рать. Сло­во это - «из­на­си­ло­ва­ние» - по­ко­ря­ба­ло уши май­о­ра Фе­дор­чи­ка, он с гне­вом от­верг об­суж­да­е­мый ва­ри­ант, на­до, ска­зал он, свя­то бе­речь нрав­ствен­ное до­сто­ин­ство фигу­рант­ки (то есть де­вуш­ки), да у нее и оче­ред­ное за­да­ние.
Ни­ко­му из них не при­шло в го­ло­ву, что па­ру са­пог мож­но бы­ло под­бро­сить Ива­ну за­ра­нее; он ви­дел их на­сквозь, эту тро­и­цу мо­шен­ни­ков, он на­сла­ждал­ся их стра­ха­ми. «Шам­пан­ское вер­ни­те!» - при­ка­зал он и в ка­ме­ре за­лил­ся ра­дост­ным сме­хом: что, по­па­лись, го­луб­чи­ки? Обо­шел ка­ме­ру, из­ме­рил ее ша­га­ми вдоль и по­пе­рек; су­хо, не ду­ет, жить мож­но, дер­жать его, од­на­ко, в этой ка­ме­ре не ста­нут, пе­ре­ве­дут на гаупт­вах­ту, по­са­дят за пу­стяк, за нечи­щен­ные пу­го­ви­цы - дис­ци­пли­нар­ное взыс­ка­ние, ни один про­ку­рор не при­де­рет­ся. Уга­дал: ко­ман­дир пол­ка в тот же ве­чер дал ему де­сять су­ток, арест офор­ми­ли в пол­ном со­от­вет­ствии с уста­вом, вы­пи­са­ли и про­дат­те­стат. По­са­ди­ли в оди­ноч­ку, по­том оп­ре­де­ли­ли в со­всем при­ви­ле­ги­ро­ван­ную тем­ни­цу, име­лась, ока­зы­ва­ет­ся, гаупт­вах­та для стар­ших офи­це­ров, по­чти все­гда пу­сто­вав­шая, сю­да и при­во­лок­ся од­на­жды Ди­ва­нёв с шам­пан­ским, при­ки­нул­ся пья­нень­ким, уве­рял Ива­на, что все­гда был дру­гом ему и сей­час друг, хо­тел он дру­гу Ива­ну толь­ко добра - и сей­час хо­чет. Иван слу­шал его впол­уха, вы­гнал, по­то­му что на­сту­па­ла ночь с горь­ки­ми и сла­дост­ны­ми кош­ма­ра­ми; из да­ле­ко­го про­шло­го до­но­си­лись го­ло­са, и на­чи­на­лись на­сто­я­щие бо­ли - внут­рен­ние, он не вы­дер­жал од­на­жды, за­сто­нал, за­тряс­ся в ры­да­ни­ях, оп­ла­ки­вая ро­ди­те­лей, по­то­му что толь­ко сей­час, здесь, спу­стя че­ты­ре го­да по­сле их смер­ти, по­нял: немец­кая бом­ба, раз­ва­лив­шая дом и вы­бро­сив­шая ро­ди­те­лей мерт­вы­ми, уг­ро­би­ла тех, кто уже из­го­то­вил­ся к смер­ти; ро­ди­те­ли с то­го дня, как узна­ли о рас­стре­ле Па­шу­ти­ных, на­ча­ли раз­ра­ба­ты­вать план ухо­да из жиз­ни, смерть от ор­га­нов уже под­кра­ды­ва­лась к ним, к их сы­ну то­же, и спа­сти сы­на они мог­ли толь­ко соб­ствен­ной смер­тью. Иван ча­сто за­ста­вал их си­дя­щи­ми ря­дом на ди­ване, с бла­жен­но-счаст­ли­вы­ми улыб­ка­ми лю­дей, ко­то­рые на­ко­нец-то ре­ши­ли за­гад­ку, услы­шан­ную неко­гда ими от неба, от звезд, от Бо­га. У них воз­ник­ла стран­ная лю­бовь к во­де, они ею на­пол­ня­ли ван­ну, си­де­ли у ван­ны, ла­до­шка­ми по­чер­пы­вая во­ду и под­но­ся ее к гла­зам; с дет­ской ша­лов­ли­во­стью би­ли они по во­де ла­до­шка­ми, от­кры­ва­ли кран и за­во­ро­жен­но смот­ре­ли, как в спи­раль­ном кру­же­нии вы­ры­ва­ет­ся из кра­на струя. Они, хо­ро­шо пла­вав­шие, рас­пус­ка­ли слу­хи о сво­ей бес­по­мощ­но­сти на во­де: «Ой, я так бо­юсь во­ды, так бо­юсь!…» - не раз вос­кли­ца­ла на лю­дях мать, а отец од­на­жды глу­хо про­из­нес, по­ло­жив Ива­ну ру­ку на пле­чо: «Ты дол­жен пом­нить: мы, то есть мать и я, пла­вать не уме­ем». Уто­нуть на ры­бал­ке - вот что они за­ду­ма­ли, и, по­жа­луй, луч­ше­го спо­со­ба уй­ти из жиз­ни, со­хра­нив сы­ну жизнь, не най­ти: по­ве­ше­ние или тем бо­лее вы­стрел воз­бу­ди­ли бы по­до­зре­ния, а пе­ре­вер­ну­тая лод­ка, ба­рах­та­нье на ви­ду очу­ме­ло на­блю­дав­ших сви­де­те­лей, пу­зы­ри - так это ж слу­чай­ная ги­бель, она-то и от­пра­вит в ар­хив за­ве­ден­ное на них де­ло. Хо­те­ли смер­ти - и цеп­ля­лись за жизнь, жад­но, лю­бов­но, за­по­ми­на­ю­ще смот­ре­ли на сы­на. На 15 июня на­зна­чи­ли ры­бал­ку, при­гла­си­ли бы­ло бу­ду­щих сви­де­те­лей, но мать от­ка­за­лась ехать, еще не все ру­баш­ки Ива­на пе­ре­сти­ра­ла, хо­те­ла из­ба­вить его от этих хло­пот на воз­мож­но дли­тель­ное вре­мя, а 22 июня - вой­на, и смерть на­стиг­ла их на сле­ду­ю­щий день, Иван при­бе­жал к осто­ву до­ма, на ли­цах мерт­вых ро­ди­те­лей за­сты­ла по­кор­ность. В крат­кий миг пе­ре­хо­да от жиз­ни к смер­ти ду­ма­ли, на­вер­ное, о сыне и Ни­ки­тине, уж ста­рый друг се­мьи по­мо­жет Ива­ну, а те­перь вот и Ни­ки­ти­на нет, рань­ше всех по­няв­ше­го эту власть («Па­лач пы­та­ет па­ла­ча…»), сги­нул и Клим, ни­че­го во­об­ще в этой жиз­ни не по­ни­мав­ший, нет Кли­ма, ко­сти его тле­ют или мок­нут, и вспо­ми­нал­ся Клим маль­чи­ком, пре­дан­но лу­пя­щим на Ива­на гла­за; то­гда, в Ле­нин­гра­де, Клим смот­рел сни­зу вверх, стоя у стре­мян­ки, въед­ли­вый та­кой, де­ли­кат­ный, еще не ве­дав­ший, что смерть и к нему под­би­ра­лась, в Гор­ках за ним на­блю­да­ли уже, ина­че бы не за­сек­ли встре­чу в бо­та­ни­че­ском са­ду.
Нет ро­ди­те­лей, нет Ни­ки­ти­на, нет Кли­ма, кру­гом - вра­ги, на­брать­ся сил, тер­пе­ния - и бе­жать от­сю­да, вы­рвать­ся из вол­чьей стаи, но где най­ти при­ют, на ко­го опе­реть­ся? На мо­ги­лу ро­ди­те­лей кто-то по­ло­жил бу­ке­тик цве­тов, точь-в-точь та­кой, ка­кой обыч­но пре­под­но­сил Ни­ки­тин ма­те­ри, - зна­чит, скор­бит об от­це один из па­ци­ен­тов его, но как най­ти его, кто он? Отец от­ва­жи­вал­ся на дерз­кие опе­ра­ции, спа­сал и вы­ха­жи­вал без­на­деж­ных боль­ных, и ко­гда Ива­ном за­нял­ся при­быв­ший из Моск­вы пол­ков­ник Са­до­фьев, он по­ду­мал бы­ло, что и пол­ков­ни­ка вы­во­лок из смер­ти хи­рур­ги­че­ский та­лант от­ца, по­то­му что при пер­вой же встре­че с ним Ге­ор­гий Апол­ло­нье­вич Са­до­фьев бла­го­душ­но за­явил, что на­ве­ты мест­ных про­во­ка­то­ров остав­ле­ны им без вни­ма­ния, дней через де­сять - пят­на­дцать Иван бу­дет на сво­бо­де, в уни­вер­си­тет он уже при­нят, при­каз под­пи­сан, и дер­жат Ива­на вза­пер­ти толь­ко по опе­ра­тив­ным на­доб­но­стям: ку­да луч­ше Ива­ну ез­дить в «во­рон­ке», чем еже­днев­но хо­дить сю­да из сту­ден­че­ско­го об­ще­жи­тия, дур­ные слу­хи не спо­соб­ству­ют де­лу, ра­ди ко­то­ро­го Са­до­фьев и при­был в Минск, слав­ный сво­и­ми на­уч­ны­ми кад­ра­ми. Он, кста­ти, и в Ле­нин­гра­де уже по­бы­вал, и в Ки­е­ве, и в Сверд­лов­ске, ра­зу­ме­ет­ся - и в род­ном Са­ра­то­ве, где ко­гда-то учил­ся, а до вой­ны пре­по­да­вал. Дол­гие сло­во­го­во­ре­ния с ка­фед­ры да фа­куль­та­тив­ная ри­то­ри­ка сде­ла­ли его речь пе­ре­лив­ча­той, спа­ды и подъ­емы ин­то­на­ций со­от­вет­ство­ва­ли ре­че­вым по­вто­рам; да­же при един­ствен­ном слу­ша­те­ле, Иване, упо­треб­лял он, как и по­ло­же­но уни­вер­си­тет­ско­му крас­но­баю, все ора­тор­ские при­е­мы, ми­нуя, прав­да, эти­кет­ные фор­му­лы. Иван, за­мыс­лив по­бег, слу­шал пол­ков­ни­ка как бы за­та­ясь, осто­рож­но рас­смат­ри­вая се­день­ко­го ко­ро­тыш­ку, мел­ки­ми ша­жоч­ка­ми хо­див­ше­го по ко­в­ру; веж­ли­вый, мно­го, очень мно­го зна­ю­щий че­ло­век, об­ра­зо­ван­ный не в ме­ру, при­ят­ный в об­хож­де­нии; нос под­га­дил пол­ков­ни­ку, нос буд­то по­за­им­ство­ван у не раз би­то­го про­пой­цы, и, пе­ре­хва­тив как-то взгляд Ива­на, Ге­ор­гий Апол­ло­нье­вич су­хо­ва­то разъ­яс­нил: фрон­то­вое ра­не­ние, вы­нуж­ден­ная пла­сти­че­ская опе­ра­ция в от­вра­ти­тель­ных ус­ло­ви­ях мед­сан­ба­та - че­му Иван не по­ве­рил, он скло­нял­ся к то­му, что на до­про­се чей-то уве­си­стый ку­лак са­да­нул пол­ков­ни­ку в ры­ло. В свою оче­редь Са­до­фьев то­же ог­ля­дел Ива­на, пре­зри­тель­но по­мор­щил­ся, буд­то впер­вые уви­дел на нем рва­ную гим­на­стер­ку без по­гон. На­ут­ро Ива­ну при­нес­ли вполне при­лич­ный ко­стюм, ру­баш­ку, гал­стук, от обу­ви, ту­фель с ды­роч­ка­ми, он ре­ши­тель­но от­ка­зал­ся, за­явил, что но­ги у него мерз­нут с пар­ти­зан­ских вре­мен - день по­бе­га бли­зил­ся, нуж­на бы­ла обувь ос­но­ва­тель­ная, для ле­са, где при­дет­ся от­си­жи­вать­ся неко­то­рое вре­мя. Жа­ло­бам на пар­ти­зан­ские хво­ри ох­ра­на вня­ла, Иван по­лу­чил проч­ные по­лу­бо­тин­ки. Зд­ра­во рас­суж­дая, бе­жать нет смыс­ла, на сво­бо­де он бу­дет через неде­лю, и ка­ким на­руж­ным на­блю­де­ни­ем ни об­кла­ды­вай, боль­ше его в Мин­ске не уви­дят, но хо­те­лось как мож­но быст­рее от­де­лить, от­ре­зать се­бя от НКВД: вы - это вы, а я - это я, и в иг­рах, что за­те­ва­ет ваш Са­до­фьев, я участ­во­вать не же­лаю! Иг­ры же на­ме­ча­лись ко­вар­ные, тео­ре­ти­че­ски обос­но­ван­ные и ис­то­ри­че­ски оправ­дан­ные.
Пол­ков­ник и впрямь не знал и не ве­дал о ди­ва­нёв­ских про­ка­зах, в Минск его по­звал слу­жеб­ный и лич­ный долг укре­пи­те­ля и ох­ра­ни­те­ля ос­нов, Иван по­пал­ся ему бук­валь­но на гла­за, в ко­ри­до­ре управ­ле­ния, из­би­тый, но ша­гав­ший с по­ра­зив­шим Са­до­фье­ва до­сто­ин­ством. Ива­на при­хо­ди­лось об­ра­ба­ты­вать в стес­нен­ных ус­ло­ви­ях, при­ве­зен­ные Са­до­фье­вым тру­ды по фило­со­фии, био­ло­гии и ма­те­ма­ти­ке чи­та­лись Ива­ном в ка­ме­ре, про­стран­ные ком­мен­та­рии к ним да­ва­лись пол­ков­ни­ком в ка­би­не­те, рас­суж­дал он ши­ро­ко, за­гля­ды­вал в бу­ду­щее, глу­бо­ко про­ни­кал в на­сто­я­щее, по-сво­е­му трак­туя неко­то­рые ба­наль­ные ис­ти­ны. Он го­во­рил об ис­то­ри­че­ской мис­сии, воз­ло­жен­ной ми­ро­зда­ни­ем на пар­тию Ле­ни­на - Ста­ли­на; пу­тем проб и оши­бок на­ро­до­на­се­ле­ние пла­не­ты на­ко­нец-то об­ре­ло устой­чи­вость; удо­вле­тво­ре­ние пол­ков­ни­ка вы­зы­ва­ли неко­то­рые ве­сти о на­ме­ча­ю­щем­ся рас­ко­ле меж­ду дву­мя ве­ли­ки­ми дер­жа­ва­ми, СССР и США, имен­но рас­кол и есть при­знак дли­тель­но­го со­су­ще­ство­ва­ния дер­жав и це­лост­но­сти все­го че­ло­ве­че­ства; как есть у че­ло­ве­ка пра­вая ру­ка и есть ле­вая, как сра­бо­та­лись ле­вое по­лу­ша­рие моз­га и пра­вое, как ни­ще­те од­ной ча­сти лю­дей про­ти­во­сто­ит бо­гат­ство дру­гой, так и мир мо­жет раз­ви­вать­ся, эво­лю­ци­о­ни­ро­вать, со­вер­шен­ство­вать­ся толь­ко в про­ти­во­бор­стве двух со­ци­аль­но-эко­но­ми­че­ских ис­по­ли­нов, и кон­траст меж­ду ни­ми - яр­кий, от­чет­ли­вый и рез­кий - дол­жен по­сто­ян­но под­дер­жи­вать­ся; че­ло­ве­че­ство бу­дет спа­се­но, под­ни­мет­ся к вы­со­там про­грес­са, осу­ще­ствит са­мые дерз­но­вен­ные меч­та­ния про­ро­ков и уто­пи­стов, ес­ли две си­сте­мы бу­дут вгры­зать­ся в глот­ку друг дру­гу, по обо­юд­но­му со­гла­ше­нию не до­во­дя кон­флик­ты до вой­ны (про­зву­чал те­зис: мо­дус опе­ран­ди есть мо­дус ви­вен­ди, и на­обо­рот), и бла­го­ден­ствие че­ло­ве­че­ства за­ви­сит от кон­траст­но­сти ос­но­во­по­ла­га­ю­щих воз­зре­ний; в кон­це кон­цов, все сво­дит­ся к то­му, что чер­ное у нас есть бе­лое у них, и ес­ли, к при­ме­ру, что-ни­будь в США бу­дет чер­ным, то у нас, в СССР, оно обя­за­но быть бе­лым, но со­здать об­ще­ствен­ное мне­ние о бе­лом мож­но толь­ко то­гда, ко­гда под ру­кой ока­жет­ся за­не­сен­ное с дру­гой сто­ро­ны чер­ное, а еще луч­ше - не за­не­сен­ное, а ис­кус­ствен­но со­здан­ное…
Ре­чи пол­ков­ни­ка пе­ре­сы­па­лись тер­ми­на­ми из био­ло­гии, фило­со­фии, физи­ки; по ве­че­рам в ка­ме­ре Иван вспо­ми­нал сло­во­блу­дие и до­га­ды­вал­ся уже, с ка­кой мис­си­ей по­жа­ло­вал в Минск Са­до­фьев и за­чем по­на­до­бил­ся ему Иван. Быв­ший пар­ти­зан­ский раз­вед­чик, ав­то­ри­тет­ный сту­дент ско­ло­тит груп­пу и начнет про­по­ве­до­вать ка­кую-ни­будь ересь, от­ри­цать хо­тя бы клас­со­вость ма­те­ма­ти­ки, к све­тиль­ни­ку ра­зу­ма по­ле­тят оду­рев­шие в тем­но­те на­се­ко­мые, тут-то их и при­хлоп­нут. Воз­мо­жен и об­рат­ный ва­ри­ант: огонь вспыхнет сам со­бою, ему да­дут раз­го­реть­ся, а уж га­сить его при­дет­ся Ива­ну, за­ли­вать по­жа­ри­ще во­дой и за­тап­ты­вать, гро­мить с три­бун - в блес­ке пе­ре­ня­тых у Са­до­фье­ва ора­тор­ских при­ем­чи­ков, с ру­бя­щи­ми же­ста­ми мяг­ких бе­лень­ких ла­до­шек, - вот ка­кая участь ожи­да­ла Ива­на, вот от че­го хо­тел он убе­жать, и тя­га к по­бе­гу воз­рос­ла, ко­гда от Са­до­фье­ва ста­ло из­вест­но: Клим Па­шу­тин жив!
Да, вой­на со­хра­ни­ла бра­ту жизнь, убе­рег­ла его от пуль, оскол­ков и кон­ту­зий, брат це­ле­хонь­ким хо­дил по зем­ле, непой­ман­ным зло­де­ем, по­то­му что разыс­ки­вал­ся как по­соб­ник ок­ку­пан­тов; брат жил, не ве­дая, что про­щен уже пол­ков­ни­ком, что ор­га­ны вы­со­ко­го мне­ния о био­ло­ге Па­шу­тине и го­то­вы уст­ро­ить его в на­у­ке, Го­рец­кая ака­де­мия встре­тит блуд­но­го сы­на с рас­про­стер­ты­ми объ­я­ти­я­ми. Ива­ну же Са­до­фьев вну­шил: вдруг встре­тит­ся ему Па­шу­тин - не бе­жать от него, как от за­чум­лен­но­го, а при­ве­тить бег­ле­ца, взять за руч­ку и до­ста­вить в Гор­ки! «Так я те­бе и…» - зло­рад­но по­ду­мал Иван в ка­би­не­те, на гаупт­вах­те же пу­стил­ся в пляс, пе­ре­жив слад­кое чув­ство воз­вра­та в про­шлое, в Ле­нин­град с его ту­ма­на­ми, солн­цем и нев­скою во­дой, в квар­ти­ру на про­спек­те Кар­ла Марк­са; рас­ха­жи­вая по ка­ме­ре, он мыс­лен­но при­став­лял стре­мян­ку к ря­дам книг, вспо­ми­нал все чи­тан­ное, со­по­став­лял с тем, что узнал уже по­сле Ле­нин­гра­да, до­бав­ляя то, что ле­жит на сто­ле по­дар­ком от пол­ков­ни­ка, всмат­ри­ва­ясь в обы­ден­ней­шую вещь - ку­сок хле­ба, ве­чер­нюю пай­ку, часть ка­ра­вая или бу­хан­ки; от­щип­ни от пай­ки кро­хот­ный ку­со­чек - в нем пре­бу­дут все физи­ко-хи­ми­че­ские свой­ства цель­но­го объ­ек­та, но на ка­кой-то ста­дии щи­па­ния хлеб пре­вра­тит­ся в ни­что. Лю­ди дро­би­ли все су­щее на ча­сти ис­по­кон ве­ков, с ло­ги­че­ских фигур на­ча­лась на­у­ка о про­ис­хож­де­нии все­го. Ав­густ Вей­сман де­лил ор­га­низм на соб­ствен­но ор­га­низм и на­след­ствен­ную плаз­му, то есть на фе­но­тип и ге­но­тип, по­след­ний, счи­тал он, рас­по­ла­га­ет­ся в кле­точ­ном яд­ре, это - хро­мо­со­мы, в 1935 го­ду Коль­цов на­звал их на­след­ствен­ны­ми мо­ле­ку­ла­ми; цеп­ля­ясь друг за дру­га, бел­ки об­ра­зу­ют це­поч­ку ами­но­кис­лот­ных остат­ков, ге­нов, они вос­со­зда­ют­ся и пе­ре­да­ют­ся от по­ко­ле­ния к по­ко­ле­нию, как на­зва­ние изо дня в день этой вот га­зе­ты «Со­вет­ская Бе­ла­русь»; невы­яс­нен­ным оста­ет­ся толь­ко од­на та­ин­ствен­ная опе­ра­ция - как весь га­зет­ный ти­раж пре­об­ра­зу­ет­ся в на­би­ра­е­мые ти­по­граф­ские бук­вы, как ме­ня­ет­ся рас­по­ло­же­ние ли­тер, ко­то­рые от­но­си­тель­но га­зе­ты - как че­ло­век и его от­ра­же­ние в зер­ка­ле, и срав­не­ние это как нель­зя кста­ти, план по­бе­га под­верг­ся ре­ви­зии, «зер­ка­ло» под­толк­ну­ло к ве­ли­ко­леп­ной идее. Три опе­ра до­став­ля­ли Ива­на к Са­до­фье­ву, один из них ма­ял­ся в ко­ри­до­ре, ожи­дая кон­ца до­про­са, де­ре­вен­щи­на, вах­лак вах­ла­ком, ко­то­ро­му для от­ра­бот­ки стро­е­вых при­е­мов на­до при­вя­зы­вать к са­по­гам се­но и со­ло­му, - вот на чем мож­но сыг­рать. Из­ви­ли­стый путь мыс­ли об­те­кал пре­пят­ствия, вы­ры­вал­ся на про­стор сво­бо­ды, все бы­ло про­ду­ма­но и да­же про­ре­пе­ти­ро­ва­но, по­бег на­ме­чал­ся на 24 сен­тяб­ря. Ве­че­ром в суб­бо­ту 22-го Ива­на, как обыч­но, увез­ли на гаупт­вах­ту, Са­до­фьев по­свя­щал вос­кре­се­нье те­ат­ру, дал от­дых и за­во­ди­ле бу­ду­щих по­ли­ти­че­ских дра­чек. В со­сед­ней ка­ме­ре два офи­це­ра гром­ко спо­ри­ли о Кор­сунь-Шев­чен­ков­ской опе­ра­ции, а Иван ра­до­вал­ся, чи­тая ма­те­ри­а­лы след­ствия по де­каб­ри­стам: ма­туш­ка-Рос­сия, сколь­ко ж лю­дей раз­вра­ще­но то­бою! Уж эти-то воль­но­дум­цы и про­све­ти­те­ли - как пре­смы­ка­лись пе­ред Ни­ко­ла­ем, ка­кие вер­но­под­дан­ни­че­ские сле­зы ли­лись на до­про­сах, а все по­то­му, что и царь, и де­каб­ри­сты бы­ли чле­на­ми од­ной-един­ствен­ной дво­рян­ской пар­тии, храб­ре­цов она де­ла­ла тру­са­ми, она же под­ка­ши­ва­ла но­ги тех, кто твер­до, ка­за­лось бы, сто­ял на зем­ле; как не вспом­нить тут еди­но­мыш­лен­ни­че­ство пар­тий­цев и все­го сбро­да, объ­еди­нен­но­го сло­во­блуд­ным со­че­та­ни­ем «все мы - со­вет­ские лю­ди», и осо­бен­но про­тив­ны так на­зы­ва­е­мые «пла­мен­ные ре­во­лю­ци­о­не­ры»; как прав Ни­ки­тин: «Па­лач пы­та­ет па­ла­ча». Он чи­тал и ра­до­вал­ся: ско­ро, очень ско­ро он по­рвет с этой вла­стью, де­лав­шей его ра­бом, а по­ка мож­но вчи­ты­вать­ся в под­су­ну­тые Са­до­фье­вым ма­те­ри­а­лы да от­го­нять от се­бя до­ле­тав­шие спо­ры чем-то про­ви­нив­ших­ся офи­це­ров. Вся си­ла этой вла­сти в том, что она, вра­же­ская, при­ки­ды­ва­ет­ся на­род­ной, сво­ей, дру­же­ской, а че­ло­век толь­ко то­гда че­ло­век, ко­гда он враг всем Ди­ва­нё­вым и Са­до­фье­вым.
Офи­це­ры по­шу­ме­ли и за­сну­ли, а в пол­ночь на гаупт­вах­ту за­ва­ли­лись двое, оба пья­нень­кие, Ди­ва­нёв и Алек­сан­дров, - гря­нул слу­чай, вме­ша­лась слу­чай­ность, яв­ле­ние, из сию­ми­нут­но­сти не вы­те­ка­ю­щее, фе­но­мен, что из тьмы, ко­то­рая за со­зна­ва­е­мы­ми фак­та­ми, вне ло­ги­ки со­бы­тий, и не ка­приз­ность ди­ва­нёв­ско­го нра­ва при­ве­ла его в оби­тель для аре­сто­ва­ния стар­ших офи­це­ров. Что-то про­изо­шло в выс­ших сфе­рах, под уг­ро­зой ник­чем­ное су­ще­ство­ва­ние ин­три­ган­чи­ка Ди­ва­нё­ва, ему же кто-то и под­ска­зал, что де­лать, а уж как де­лать - эти два ма­сте­ра туф­ты вчерне раз­ра­бо­та­ли, сей­час орут, по­ма­хи­вая ка­кой-то бу­маж­кой, тре­бу­ют стар­ше­го лей­те­нан­та Ба­ри­но­ва на до­прос в управ­ле­ние, ка­ра­уль­ный на­чаль­ник от­ка­зы­вал­ся, ссы­ла­ясь на то, что вы­дать ко­го-ли­бо из аре­сто­ван­ных он в это вре­мя су­ток мо­жет толь­ко с раз­ре­ше­ния де­жур­но­го по гар­ни­зо­ну. Визг­ли­вень­кий те­но­рок Ди­ва­нё­ва уже дре­без­жал в ко­ри­до­ре, Иван при­льнул к две­ри, вни­мал каж­до­му зву­ку, нена­висть под­ни­ма­лась в нем теп­лой бо­лью, воз­вы­шав­шей ду­шу, звав­шей к по­дви­гу во имя се­бя, и ко­гда карнач стал одер­жи­вать верх над во­рвав­ши­ми­ся эн­ка­вэ­д­эш­ни­ка­ми и уже свя­зы­вал­ся с де­жур­ным по гар­ни­зо­ну, Иван за­орал во всю мощь го­ло­са: «Ко мне, Ди­ва­нёв, иди, пу­пок по­ню­ха­ешь у ме­ня!» Тот, разъ­ярив­шись, удво­ил на­тиск, про­рвал­ся к две­ри, лязг­нул за­со­вом, по­ка­зал­ся: ли­цо бе­лое, ка­дык хо­дит, гла­за бе­ше­ные. Иван поз­во­лил им вы­та­щить се­бя на ули­цу, к ма­шине, влез в нее не со­про­тив­ля­ясь; втис­нул­ся и Алек­сан­дров, сел ря­дом, пи­сто­лет в пра­вой ру­ке дер­жал на от­ле­те, всю вой­ну про­ку­ко­вал в ты­лу, ни ра­зу не це­лил­ся и не стре­лял в жи­во­го че­ло­ве­ка, сей­час же пред­сто­ял вы­стрел - «при по­пыт­ке к бег­ству». Ди­ва­нёв кру­тил руль, уво­дя «эм­ку» по­даль­ше от цен­тра го­ро­да, весь ис­хо­дил злоб­ной ра­до­стью, гнал на крас­ный се­ма­фор у пе­ре­ез­да, при­тор­мо­зил вдруг, чтоб по­вер­нуть­ся и вы­крик­нуть в ли­цо Ива­ну: «Я те­бе сей­час по­ка­жу свой пу­пок!» Го­род дав­но спал, на ули­цах - пу­сто, Ди­ва­нёв рвал­ся на ок­ра­и­ны, в глушь и тем­но­ту го­ро­да, где вы­стре­лы не так уж ред­ки. Иван зор­ко смот­рел по сто­ро­нам, ждал вы­год­но­го по­во­ро­та и, ко­гда «эм­ка» на­ткну­лась на что-то и раз­вер­ну­лась, вы­дер­нул пи­сто­лет из неопыт­ной ру­ки Алек­сан­дро­ва, во­гнал пу­лю в за­ты­лок Ди­ва­нё­ва, вы­во­лок труп его в грязь, по­лу­бо­тин­ка­ми кру­шил его ко­сти, ис­пол­няя та­нец мще­ния; Алек­сан­дро­ву до­стал­ся удар в пе­ре­но­сье, ру­ко­ят­кой пи­сто­ле­та, и сра­зу же на­сту­пи­ла яс­ность. Сел за руль, за­дом вы­брал­ся из лу­жи, оста­вив в ней обо­их ду­рач­ков, ма­ши­ну бро­сил у пар­ка и в тем­но­те неосве­щен­ных улиц про­брал­ся к то­вар­ной стан­ции, где все бы­ло зна­ко­мо еще с вой­ны, здесь он ста­вил ми­ны; рож­ки сцеп­щи­ков и бу­фер­ный лязг на­пом­ни­ли бы­лое, ра­зум под­ска­зы­вал: вон из Бе­ло­рус­сии, толь­ко в этой рес­пуб­ли­ке бу­дут его ис­кать, на все­со­юз­ный ро­зыск тре­бу­ет­ся санк­ция Моск­вы, а ее ни­кто в Мин­ске до­би­вать­ся не станет; под­це­пить­ся к лю­бо­му со­ста­ву - и ско­рее, ско­рее! Мо­ро­сил дождь, но из ма­ши­ны Иван унес плащ; бо­тин­ки не успе­ли про­мок­нуть, а он уже взо­брал­ся на шта­бель при­кру­чен­ных к плат­фор­ме до­сок, то­вар­няк от­гро­мы­хал на стрел­ках и по­ка­тил в ночь. Через пол­ча­са мельк­ну­ло на­зва­ние стан­ции, Ива­ну по­вез­ло, он ехал в сто­ро­ну Мо­ло­деч­но, к Лит­ве, од­на­ко при пер­вом же тор­мо­же­нии он спрыг­нул. Он вспом­нил о за­пря­тан­ных два го­да на­зад день­гах, впе­ре­ди ведь неиз­вест­ность, ни од­но­го адре­са, ни од­но­го до­ку­мен­та, ис­кать ра­бо­ту бес­смыс­лен­но, день­ги же спа­сут его. Ста­ло све­тать, за­бе­лел ту­ман, где-то ря­дом бы­ла де­рев­ня, уже про­кри­чал пе­тух, со­бак не слыш­но, ма­ло, очень ма­ло со­бак оста­лось в Бе­ло­рус­сии. Ра­дость сво­бо­ды бы­ла та­кой острой, что па­мять вос­ста­но­ви­ла кар­ту мест­но­сти: ки­ло­мет­рах в два­дца­ти - из­буш­ка рас­стре­лян­но­го пар­ти­за­на­ми лес­ни­ка, там мож­но кое-чем по­жи­вить­ся; лес вер­нул бы­лые ощу­ще­ния, обост­рил обо­ня­ние, гла­за без­оши­боч­но вы­смат­ри­ва­ли на­деж­ные тро­пы. Что-то зна­ко­мое по­чу­ди­лось в бе­рез­ня­ке, вк­ли­нен­ном в мас­сив низ­ко­рос­ло­го ель­ни­ка; мельк­ну­ла су­ма­сшед­шая мысль: а не за­гля­нуть ли в дом связ­ни­ка, от­ку­да по­вез­ли его в мин­ское ге­ста­по? Же­лу­док про­сил пи­щи, ее он на­шел в из­буш­ке, соль и ва­ре­ные кар­то­фе­ли­ны, бы­ли и спич­ки, ог­ня хо­те­лось, теп­ла, но по­бе­ди­ло бла­го­ра­зу­мие. Де­сять ки­ло­мет­ров до де­нег - мыс­лен­но из­ме­рил он на во­об­ра­жа­е­мой кар­те и за­снул под ко­лы­ха­ние вер­ху­шек осин, под мяг­кий стук па­да­ю­щих ши­шек. Утром с при­гор­ка он уви­дел де­рев­ню, с ко­то­рой на­чал­ся его путь в брат­скую мо­ги­лу: пол­сот­ни до­мов, но по­че­му-то не ды­мят­ся тру­бы, не хо­дят лю­ди. Еще пол­ча­са кра­ду­чей ходь­бы - и он оста­но­вил­ся пе­ред но­рой, ку­да впих­нул ме­шок с день­га­ми; ма­хая тя­же­лы­ми кры­лья­ми, взле­те­ла с вет­ки груз­ная чер­ная пти­ца - она, ви­ди­мо, все два го­да сто­ро­жи­ла под­сы­рев­шее со­кро­ви­ще; Иван вз­ва­лил ме­шок на пле­чо и по­шел на се­вер. Го­да на пол­то­ра власть обес­пе­чи­ла его день­га­ми, мож­но за­те­рять­ся в боль­шом го­ро­де и на­чать но­вую жизнь; уже три­жды его рас­стре­ли­ва­ли - не по­ра ли пре­сечь этот обы­чай вла­стей уби­вать имен­но Ба­ри­но­ва И. Л.?
В пят­на­дца­ти ки­ло­мет­рах от стан­ции Ива­на под­сте­ре­га­ла уда­ча. От стож­ка по­лу­сгнив­ше­го се­на пах­ну­ло дав­ней мерт­ве­чи­ной, жердь раз­во­ро­ши­ла пла­сты ле­жа­ло­го тра­вья, и то, что уви­де­лось, бы­ло страш­но, Иван буд­то в раз­ры­тую мо­ги­лу за­гля­нул; так и пред­ста­ви­лось: па­рень и де­вуш­ка, на­стиг­ну­тые зим­ней сту­жей, за­лез­ли на ночь в сто­жок, об­ня­лись для теп­ло­ты и за­мерз­ли - слад­кая смерть, сла­дост­ная, под му­зы­ку небес, Иван сам од­на­жды чуть не воз­нес­ся к небу, ко­гда, спа­са­ясь от мо­ро­за, ле­жал, смо­рен­ный сном, в сно­пах неуб­ран­но­го яч­ме­ня, спас его че­кист, спо­ткнув­шись о за­сне­жен­ный ва­ле­нок Ива­на. Эти же, па­рень и де­вуш­ка, за­сну­ли еще по­за­про­шлой зи­мой, мы­ши изъ­ели тру­пы, по­ща­див чер­ную ко­жа­ную курт­ку, сня­тую, на­вер­ное, с немец­ко­го тан­ки­ста, но на­де­вать ее Иван не ре­шил­ся: на стан­ции воз­мож­ны со­ба­ки, а те очень чув­стви­тель­ны к мерт­ве­чине. Из курт­ки вы­па­ла же­лез­ная ко­ро­боч­ка, в та­ких до вой­ны про­да­ва­лось мон­пан­сье, пар­ти­за­ны же но­си­ли в них ма­хор­ку; Ива­ну ку­рить хо­те­лось до го­ло­во­кру­же­ния, до слю­ны, но ко­ро­боч­ка по­да­ри­ла ему нечто по­цен­нее, там ле­жал пас­порт: Ого­род­ни­ков Сер­гей Ки­рил­ло­вич, ро­див­ший­ся 14 мая 1922 го­да в се­ле Ни­ки­то-Ив­дель Сверд­лов­ской об­ла­сти, на фо­то­гра­фию мож­но не об­ра­щать вни­ма­ния, на­столь­ко она без­ли­ка. До­ку­мент вполне при­гож для бег­лой про­вер­ки, на­до лишь по­брить­ся, что Иван сде­лал у пу­те­вой об­ход­чи­цы, на ночь при­грев­шей его у се­бя и, на­вер­ное, не раз да­вав­шей при­ют хо­лод­ным и го­лод­ным му­жи­кам, для ко­то­рых лес был сво­бо­дою. На тол­куч­ке в Виль­ню­се ку­пил он кеп­ку, паль­то и са­по­ги, че­мо­дан и все то, что бе­рут в до­ро­гу ко­ман­ди­ро­ван­ные, боль­шую часть де­нег оста­вил в ле­су, пи­сто­лет то­же, пе­ред са­мой Моск­вой же при­стро­ил­ся к пад­ко­му на дар­мов­щин­ку ма­ло­му, ко­то­рый с вок­за­ла по­вез его к се­бе на За­це­пу. Ком­му­наль­ная квар­ти­ра в гряз­ном фаб­рич­ном до­ме, две се­мьи еще не вер­ну­лись из эва­ку­а­ции, две­ри их за­ко­ло­че­ны; кро­ме го­сте­при­им­но­го пар­ня и его ма­ма­ши оби­та­ла в квар­ти­ре си­ро­та, дев­чон­ка из ФЗУ, в та­кой бед­но­сти жив­шая, что стес­ня­лась по­ка­зы­вать­ся на кухне, кор­ми­ли ее в учи­ли­ще, чай по утрам она ки­пя­ти­ла у се­бя в ком­на­те на ке­ро­син­ке. При­дур­ко­ва­то­му пар­ню и его ма­ма­ше Иван втис­нул ле­ген­ду: он - с обо­рон­но­го за­во­да, в Москве обес­пе­чи­ва­ет от­груз­ку сы­рья, бе­га­ет по нар­ко­ма­там и вок­за­лам.
Пер­вая неде­ля ушла на вжи­ва­ние в го­род­ской быт, Иван вле­зал с утра в трам­вай и на­чи­нал увле­ка­тель­ное пу­те­ше­ствие по сто­ли­це, про­пи­ты­ва­ясь ее сло­веч­ка­ми и по­вад­ка­ми. Звя­ка­ла ме­лочь в сум­ке кон­дук­то­ра, объ­яв­ля­лась сле­ду­ю­щая оста­нов­ка, Иван смот­рел, слу­шал; ни­ко­го из тех, кто знал его рань­ше, не бы­ло и не мог­ло быть, но мно­го­мил­ли­он­ный го­род про­ка­чи­вал через се­бя сот­ни ты­сяч при­ез­жих, си­ние ми­ли­цей­ские фу­раж­ки кор­шу­на­ми ви­се­ли над люд­ски­ми тол­па­ми, ото­всю­ду тор­ча­ли злые уши, вез­де шны­ря­ли цеп­кие гла­за. На­до бы­ло при­но­рав­ли­вать­ся, и по­мог­ла пар­ти­зан­ская хват­ка: во­ен­ная нуж­да за­став­ля­ла Ива­на по­ха­жи­вать к нем­цам, он на­учил­ся ка­зать­ся чуть на­пу­ган­ным - ров­но в той ме­ре, чтоб стра­жи по­ряд­ка удо­вле­тво­ря­лись по­кор­но­стью без­оруж­но­го че­ло­ве­ка; ес­ли же дер­жать на ви­ду сум­ку с чем-ни­будь хо­зяй­ствен­ным, до­маш­ним, то и до­ку­мен­ты не тре­бу­ют­ся, Ива­ну к то­му же на Ин­ва­лид­ном рын­ке сде­ла­ли хо­ро­шую справ­ку: да, ко­ман­ди­ро­ван в Моск­ву на три ме­ся­ца, да­та при­бы­тия - 18 сен­тяб­ря. Бы­ло при­ят­но хо­дить по мос­ков­ским пе­ре­ул­кам, в ру­ке - бла­го­на­ме­рен­ная сет­ка с ба­то­ном и бу­тыл­кою пи­ва; на рын­ках при­це­ни­вал­ся, по­ку­пал пше­но, рис (трид­цать руб­лей за ста­кан), и це­на ри­са ста­ла ори­ен­ти­ром, он под­счи­ты­вал рас­хо­ды и на­чи­нал эко­но­мить, де­нег до вес­ны мо­жет не хва­тить; день­ги он спря­тал в дро­вя­ном са­рае, но и не пе­ре­счи­ты­вая их, знал: мать при­дур­ко­ва­то­го по­ша­ри­ла в ме­шоч­ке, ни ко­пе­еч­ки не взя­ла, на­де­ясь на боль­шее - на шан­таж, ина­че бы не одер­ги­ва­ла сы­на, ко­то­рый по пьян­ке злю­щи­ми гла­за­ми свер­лил Ива­на, рвал на се­бе ру­баш­ку, по­ка­зы­вая ра­ны, и буб­нил о «неко­то­рых», всю вой­ну про­си­дев­ших в ты­лу, в Сверд­лов­ске, к при­ме­ру, на бро­ни «креп­че тан­ко­вой». «Ма­ма­ша» - бла­го­де­тель­ни­ца Ива­на - учи­ла его от­ли­чать фаль­ши­вые про­до­воль­ствен­ные кар­точ­ки от на­сто­я­щих, а он по­мо­гал ме­нять ком­би­жир на са­ло. «Что б мы без те­бя де­ла­ли?…» - гну­са­вень­ко бла­го­да­ри­ла она и про­ли­ва­ла от­ме­рен­ные сле­зы: сы­нок-то - при­па­доч­ный, нель­зя ему пить, нет, не кор­ми­лец он, са­мой при­хо­дит­ся до­бы­вать, день-день­ской в за­бо­тах, - и на кро­хот­ные глаз­ки ее на­ка­ты­ва­лась ду­рин­ка…
Се­мей­ка эта оп­ро­ти­ве­ла Ива­ну, дав­но бы ушел, но ку­да и к ко­му? Нуж­ный ему че­ло­век про­жи­вал в Москве, не мог не хо­дить, как он, по этим ули­цам - та­кой же за­гнан­ный, как он, как Клим, но лов­кий, силь­ный, су­мев­ший при­стро­ить­ся к этой вла­сти и жить при ней в свое удо­воль­ствие, - та­кой че­ло­век дол­жен встре­тить­ся; ко­гда же этот че­ло­век встре­тил­ся, Иван был ис­пу­ган по­на­ча­лу, да и че­ло­век от­нюдь не воз­ра­до­вал­ся. Они сто­я­ли друг про­тив дру­га на пе­ре­се­че­нии До­ро­го­ми­лов­ки с пе­ре­ул­ком, ухо­дя­щим к Москве-ре­ке; оба вы­та­щи­ли из кар­ма­нов ру­ки в знак то­го, что ору­жие, ес­ли оно и есть, в ход пу­ще­но не бу­дет; их стал­ки­ва­ла судь­ба, но где, ко­гда и при ка­ких об­сто­я­тель­ствах - не пом­ни­лось, и оба ре­ши­ли оста­вить на бу­ду­щее вы­яс­не­ние то­го, кто ко­му боль­ший враг или чья ру­ка про­тя­ну­лась ко­гда-то во спа­се­ние по­ги­ба­ю­ще­го. Пе­ред Ива­ном сто­ял муж­чи­на трид­ца­ти пя­ти лет, од­но­го с ним ро­ста, бро­ви его сли­ва­лись в пря­мую ли­нию, не пре­ры­ва­е­мую впа­дин­кой пе­ре­но­сья, тон­кие гу­бы упря­мо сжа­ты, в гла­зах по­ша­ли­ва­ли на­смеш­ка и пре­до­сте­ре­же­ние, на муж­чине бы­ло паль­то с на­клад­ны­ми кар­ма­на­ми, дань мо­де от­да­ва­ла и ке­поч­ка. К ней и при­тро­нул­ся дву­мя паль­ца­ми неопас­ный незна­ко­мец, со­ве­туя без­бо­яз­нен­но сле­до­вать за ним, и по­ка до­шли до Филей, че­ло­век про­ве­роч­но от­ста­вал, чтоб убе­дить­ся, то­па­ют ли за ним граж­дане оди­на­ко­вой со­гля­да­тай­ской внеш­но­сти. Скри­пу­чая лест­ни­ца двух­этаж­но­го стро­е­ния при­ве­ла обо­их в хо­ро­шо на­топ­лен­ную ком­на­ту, где на­ко­нец-то бы­ли про­из­не­се­ны пер­вые сло­ва; раз­дев­шись и сев за стол, муж­чи­на ска­зал, что при­мет на ра­бо­ту то­го, у ко­го чи­стые до­ку­мен­ты, по­сле че­го за­брал вы­дан­ный ив­дель­ски­ми вла­стя­ми пас­порт, вза­мен про­тя­нув справ­ку виль­нюс­ско­го го­р­от­де­ла ми­ли­ции, на­чаль­ник се­го ор­га­на из­ве­щал всех ин­те­ре­су­ю­щих­ся, что до­ку­мен­ты Ого­род­ни­ко­ва Сер­гея Ки­рил­ло­ви­ча на­хо­дят­ся на про­пис­ке в озна­чен­ном го­ро­де. Уста­нав­ли­вая по­треб­ную для де­ла сте­пень вза­им­но­сти, муж­чи­на на­звал и се­бя: Аль­гир­дас Ка­шпа­ря­ви­чус, но ска­за­но бы­ло так, чтоб ни­ка­ких со­мне­ний не оста­ва­лось: Ка­шпа­ря­ви­чус и Ого­род­ни­ков все­го лишь псев­до­ни­мы, вполне, од­на­ко, при­ем­ле­мые для ме­ста и вре­ме­ни, в ко­то­рых на­хо­дят­ся оба об­ла­да­те­ля этих фа­ми­лий. Ра­бо­та же, пред­ло­жен­ная «Ого­род­ни­ко­ву», бы­ла на­сто­я­щей - шо­фер-экс­пе­ди­тор Пред­ста­ви­тель­ства Ли­тов­ской ССР при Со­ве­те На­род­ных Ко­мис­са­ров Со­ю­за ССР. Непо­да­ле­ку управ­ле­ние пор­та, в об­ще­жи­тии-го­сти­ни­це его мож­но пе­ре­но­че­вать, от че­го Иван от­ка­зал­ся, как и от аван­са, но со­гла­сил­ся при­быть зав­тра на стан­цию Ра­бо­чий По­се­лок, вто­рая от Филей оста­нов­ка на при­го­род­ном по­ез­де. Са­ма стан­ция Фили бы­ла вид­на из ок­на теп­лой ком­на­ты, Иван до­бе­жал до нее весь в ра­до­сти и в без­успеш­ных по­ту­гах вспом­нить: уж не на виль­нюс­ской ли тол­куч­ке за­при­ме­тил его Аль­гир­дас Ка­шпа­ря­ви­чус? Он спе­шил к Ма­ма­ше, чтоб за­брать клю­чи от са­рая и вме­сте с дро­ва­ми при­не­сти в ком­на­ту день­ги: зав­тра утром мож­но ухо­дить, со сверд­лов­ской ле­ген­дой по­кон­че­но, Ка­шпа­ря­ви­чус на­мек­нул о но­вых до­ку­мен­тах.
Он спе­шил - и опоз­дал: печ­ка на­топ­ле­на, при­па­доч­ный сы­нок си­лит­ся спеть жа­лоб­ную ур­ка­ган­скую пес­ню, ля­гая Ива­на обо­рон­ным за­во­дом, спас­шим то­го от фрон­та, а Ма­ма­ша по­ле­жи­ва­ет за шир­моч­кой, ле­ни­во уре­зо­ни­вая нелю­би­мое ча­до. Вод­ка на до­ныш­ке бу­тыл­ки, се­лед­ка со вспо­ро­тым брю­хом раз­лег­лась на га­зе­те - и тут-то вва­ли­лась ко­мис­сия, три ти­па с ми­ли­ци­о­не­ром (Иван по ша­гам оп­ре­де­лил со­став ее), дверь квар­ти­ры от­кры­ла пи­га­ли­ца из ФЗУ, к ней пер­вой и по­то­па­ла власть; сы­нок за­ба­з­лал во всю глот­ку: у нас, мол, у нас пря­чет­ся де­зер­тир из Сверд­лов­ска. Ма­ма­ша цык­ну­ла на него, успо­ко­и­ла Ива­на, да тот услы­шал уже от­ве­ты пи­га­ли­цы на во­про­сы ми­ли­ци­о­не­ра, но, на­вер­ное, чем-то вы­дал се­бя, и на­блю­дав­шая за ним через шир­му Ма­ма­ша по­ня­ла: быть бе­де! Острой опас­но­сти эта ко­мис­сия не при­нес­ла с со­бой, шла оче­ред­ная кам­па­ния, сто­ли­ца го­то­ви­лась к до­стой­ной встре­че во­и­нов, де­мо­би­ли­зо­ван­ных во вто­рую оче­редь, вы­кра­и­ва­лись мет­ры жи­лой пло­ща­ди с неиз­беж­ной про­вер­кой до­ку­мен­тов и про­пис­ки, но дур­ной сы­нок на­го­во­рил бы лиш­не­го, мно­го боль­ше то­го, что бы­ло в справ­ке из Виль­ню­са. «Я сей­час, сей­час…» - при­го­ва­ри­ва­ла из-за шир­мы Ма­ма­ша, что-то де­лая так бур­но, что шир­ма ко­лы­ха­лась. Она вы­ско­чи­ла из-за нее: ко­ро­тень­кая юб­ка стя­ну­та в по­я­се, шел­ко­вые чул­ки об­ле­га­ли лад­ные рез­вые но­ги, коф­точ­ка с ко­рот­ки­ми ру­ка­ва­ми рас­стег­ну­та на гру­ди, гу­бы уме­ло на­ма­за­ны, жид­кие во­ло­сен­ки скру­че­ны, под­ня­ты и увя­за­ны в по­до­бие мод­ной при­чес­ки, и са­ма воз­ник­шая из рух­ля­ди за шир­мою Ма­ма­ша по­хо­ди­ла на тех мос­ков­ских ша­лав, что кру­тят­ся око­ло вок­за­лов и сте­ре­гут му­жи­ков на под­хо­дах к пив­ным; она успе­ла к то­му же, до сту­ка ко­мис­сии, су­нуть в рот за­жжен­ную Ива­ном па­пи­ро­су и хва­та­нуть пол­ста­ка­на вод­ки. Ко­гда че­ты­ре па­ры глаз вон­зи­лись в Ива­на, ни в ка­ких спис­ках не со­сто­яв­ше­го, Ма­ма­ша ата­ко­ва­ла ми­ли­ци­о­не­ра, ко­то­ро­го зна­ла ко­неч­но же, на­ста­ви­ла на него пыш­ную грудь, вы­тал­ки­вая из ком­на­ты и взы­вая к со­ве­сти: ну, хо­дит к ней па­рень с но­мер­но­го за­во­да, из­вест­но, за­чем хо­дит, жен­щи­на она все-та­ки, так что ему - до­ку­мен­ты, где он же­на­тый, с со­бою брать, она что, не зна­ет, кто он та­кой?…
Власть по­пя­ти­лась, кри­во ух­мы­ля­ясь, ушла в дру­гую квар­ти­ру. Со­всем при­шиб­лен­ный сы­нок по­мал­ки­вал, Ма­ма­ша клоч­ком га­зе­ты стер­ла с губ по­ма­ду и скры­лась за шир­мой; Иван и рань­ше за­ме­чал, что Ма­ма­ша ста­рит се­бя с да­ле­ко иду­щи­ми це­ля­ми, сог­бен­ным ви­дом и вдо­вьим пла­точ­ком при­кры­вая до­ста­ток в до­ме, те­ку­щие в него де­неж­ки, но та­кой ме­та­мор­фо­зы не ожи­дал и ре­шил утром на про­ща­ние дать ей ты­сяч на пять боль­ше. Она при­ня­ла пач­ку, по­нят­ли­во кив­ну­ла, ко­гда услы­ша­ла, что Иван сроч­но вы­ез­жа­ет в Горь­кий на ав­то­мо­биль­ный за­вод, и де­ло­ви­то осве­до­ми­лась, ка­кие го­ро­да и за­во­ды го­во­рить тем, кто начнет ин­те­ре­со­вать­ся Ива­ном, ес­ли тот по­сле Горь­ко­го сю­да не при­е­дет; по­бла­го­да­ри­ла она и за че­мо­дан, остав­лен­ный ей. Иван рас­пи­хал по кар­ма­нам раз­ную ме­лочь, свер­ток с день­га­ми нес от­кры­то, в сет­ке, вме­сте с мо­ло­ком и хле­бом, Ка­шпа­ря­ви­чус по­ко­сил­ся, по­нял, хмык­нул, спро­сил, из ка­ких со­бак Иван, тех или этих, вы­слу­шал ко­рот­кий от­вет и со­гла­сил­ся: да, лю­бая стая опас­на. На по­пут­ке до­е­ха­ли до по­ля, устав­лен­но­го ав­то­мо­би­ля­ми и мо­то­цик­ла­ми всех ма­рок, это был СПАМ, склад по­вре­жден­ных ав­то­мо­би­лей. Мин­ское шос­се - в двух ки­ло­мет­рах, там у Ба­ков­ки спец­от­ряд ми­ли­ции вы­бо­роч­но за­би­рал лег­ко­вые и гру­зо­вые ав­то­ма­ши­ны у тех, ко­му не по­ло­же­но то­таль­но гра­бить Гер­ма­нию; по­чти все ав­то­мо­би­ли - ис­прав­ные, на хо­ду, на скла­де рас­пре­де­ля­лось не еди­но­жды на­граб­лен­ное, де­леж­кой - по вну­ши­тель­ным тре­бо­ва­ни­ям на блан­ках и ском­кан­ным за­пис­кам неве­до­мо от ко­го - за­ни­мал­ся че­ло­век од­ной кро­ви с Ка­шпа­ря­ви­чу­сом, с ви­ду непри­ступ­ный и непод­куп­ный. При­смот­рев­шись к то­му, как быст­ро ме­ня­ют­ся пра­ва на дви­жу­щу­ю­ся соб­ствен­ность и с ка­ким на­ва­ром для обо­их рас­пре­де­ли­те­лей, Иван по­нял: мно­го, очень мно­го лю­дей в нар­ко­ма­тах обя­за­ны ли­тов­цам, и все­гда шеп­нут им нечто важ­ное, и все­гда от­бла­го­да­рят и на­ту­рой, и со­ве­том. Один из та­ких нар­ко­мат­ских тут же вы­пи­сал Ива­ну во­ди­тель­ские пра­ва; Иван на по­лу­тор­ке, Ка­шпа­ря­ви­чус на «опе­ле» по­еха­ли к Филям.
Ме­ста в га­ра­же на­шлись, зав­хоз пред­ста­ви­тель­ства всю­ду имел сво­их лю­дей, и не толь­ко в Москве; в тот же ве­чер Иван от­пра­вил­ся в от­вет­ствен­ную ко­ман­ди­ров­ку. В Ка­у­на­се умер ста­рый ре­во­лю­ци­о­нер, несе­мей­ный, без­дет­ный и без еди­но­го род­ствен­ни­ка, пе­ред смер­тью он вы­ра­зил неже­ла­ние быть по­хо­ро­нен­ным на род­ной зем­ле, по­гре­бе­ние, по мыс­ли Ка­шпа­ря­ви­чу­са, долж­но со­сто­ять­ся в Москве, толь­ко в Москве. «До­ро­гу ту­да ты зна­ешь», - с осо­бен­ной ин­то­на­ци­ей про­из­нес Ка­шпа­ря­ви­чус, от­прав­ляя Ива­на в даль­ний рейс и очер­чи­вая на­пут­стви­ем круг, в ко­то­ром про­изо­шла (или мог­ла про­изой­ти) их дав­няя встре­ча, а внут­ри это­го кру­га бы­ло про­стран­ство от Мин­ска до Клай­пе­ды, ле­са от Па­не­ве­жи­са до Али­ту­са, где в од­ной стре­ля­ю­щей ку­че уни­что­жа­ли друг дру­га бой­цы НКВД, лес­ные бра­тья, де­зер­ти­ры и бег­лые плен­ные, пар­ти­за­ны, нем­цы и го­лод­ные, обо­вши­вев­шие ле­ги­о­не­ры неиз­вест­но кем со­здан­но­го вой­ска. Там и сей­час бы­ло неспо­кой­но, в по­лу­тор­ку Ива­на три­жды стре­ля­ли, по­том ее до­гнал на «опе­ле» Ка­шпа­ря­ви­чус, обе ма­ши­ны ка­ти­ли рез­во, в Ка­у­на­се Ива­на по­ве­ли к фо­то­гра­фу, там и да­ли ему пас­порт, но уже с ка­у­нас­ской про­пис­кой, со все­ми штам­па­ми, на­ря­ди­ли в чер­ный ко­стюм, снаб­ди­ли до­ве­рен­но­стью; с нею он от­пра­вил­ся в морг, бла­го­го­вей­но опу­стил го­ло­ву, стоя пе­ред на­глу­хо за­ко­ло­чен­ным гро­бом. Впро­чем, бы­ли вид­ны сле­ды раз­ру­ба, кто-то пы­тал­ся то­по­ром осквер­нить по­след­нюю ка­ме­ру ис­пы­тан­но­го бор­ца за пра­вое де­ло, дол­го­жи­те­ля тю­рем; Ива­ну вспом­ни­лась ве­ли­че­ствен­ная фра­за о том, что да­же из гро­ба ре­во­лю­ци­о­не­ра долж­но вы­ры­вать­ся пла­мя, и он по­тро­гал раз­руб - ко­по­ти не бы­ло! Об­ло­жен­ный льдом и опил­ка­ми, гроб по­сле­до­вал в Моск­ву, три ал­ка­ша вта­щи­ли его - под мат Ива­на - в дом у Абель­ма­нов­ской за­ста­вы, ото­дра­ли гвоз­до­де­ром крыш­ку. Иван уви­дел си­ний лоб ста­ри­ка и уме­ло за­шту­ка­ту­рен­ное от­вер­стие, пу­ля во­шла под пра­вый глаз са­мо­убий­цы. Сут­ки еще со ста­ри­ком про­ща­лись в оди­ноч­ку при­хо­див­шие лю­ди, жен­щи­ны дер­жа­ли у рта пла­точ­ки, все скор­бя­щие - яв­но не со­вет­ско­го про­ис­хож­де­ния, слы­ша­лись вос­кли­ца­ния на ис­пан­ском, немец­ком, фран­цуз­ском язы­ках, по-рус­ски за­го­во­рил вдруг авиа­ци­он­ный ге­не­рал, на­зы­вая по­кой­ни­ка укра­ин­ским име­нем Па­нас. По­хо­ро­ни­ли за чер­той го­ро­да («Та­ких ни од­на зем­ля не дер­жит», - съяз­вил Ка­шпа­ря­ви­чус), кто-то про­из­нес речь на ли­тов­ском язы­ке, по­том ре­чи­та­тив­но за­зву­ча­ла ла­тынь. Ле­жав­ший в гро­бу счи­тал се­бя при жиз­ни ин­тер­на­цио­на­ли­стом, зем­ля бы­ла ему пу­хом и в Аф­ри­ке, и в Бель­гии, но не та, что вы­рас­ти­ла его. Ко­мья гли­ны, по­ле­тев­шие на за­ко­ло­чен­ный Ива­ном гроб, за­вер­ши­ли по­гре­бе­ние од­но­го ли­тов­ца и вос­кре­ше­ние дру­го­го, Ива­на вре­мен­но про­пи­са­ли в Москве - под чу­жой фа­ми­ли­ей, стран­но чи­та­лось от­че­ство: Иоза­со­вич. В де­ревне Ма­зи­ло­во, что в ки­ло­мет­ре от га­ра­жа, сда­ва­лись ком­на­ты, Иван на­учил­ся го­во­рить по-рус­ски с лег­ким ак­цен­том, оправ­ды­вая фа­ми­лию; чу­же­зем­цу да­ли где жить и чем по утрам пи­тать­ся.
Хо­ро­шо ду­ма­лось о жиз­ни под трес­ку­чие мо­ро­зы за ок­ном, при­ят­ные мыс­ли рож­да­лись и в ка­би­нах ав­то­ма­шин. Он ехал од­на­жды за трам­ва­ем, ви­дел, что де­ла­ет­ся на зад­ней пло­щад­ке, и по­ра­зил­ся маль­чиш­кам: они ле­пи­лись к две­рям, ни тыч­ки, ни уго­во­ры взрос­лых и кон­дук­тор­ши не рас­пре­де­ля­ли их рав­но­мер­но по ва­го­ну, ка­кая-то си­ла влек­ла их на тес­ные пло­щад­ки, к две­рям, за ко­то­ры­ми во­ля, про­стор. Неуже­ли - та са­мая бо­язнь за­мкну­то­го про­стран­ства, в ко­то­ром су­ще­ство­вал в утро­бе плод? В маль­чиш­ках жи­вет еще страх по­ки­да­ния теп­лых сте­нок мат­ки - и ра­дость осво­бож­де­ния от тес­но­ты и тем­но­ты. А ес­ли спу­стить­ся мыс­лью в про­шлое пло­да, то ведь опло­до­тво­рен­ная клет­ка нуж­да­лась в за­мкну­то­сти сфе­ры оби­та­ния, где эво­лю­ци­о­ни­ро­ва­ла, на­чи­ная с аме­бы, про­хо­дя ста­дии зем­но­вод­но­го су­ще­ство­ва­ния, бы­тия га­дов, мле­ко­пи­та­ю­щих, и как де­вять ме­ся­цев утроб­ной жиз­ни со­из­ме­рить с мил­ли­о­на­ми лет, вме­ща­ю­щих в се­бя нуд­ный есте­ствен­ный от­бор?
Он за­гнал «опель» в пе­ре­улок; он рад был, что не вхо­ло­стую ра­бо­та­ет мозг, и го­ре­вал, вспо­ми­ная про­па­щие ме­ся­цы. Нет, не для Ка­шпа­ря­ви­чу­са убе­рег­ла его судь­ба от мно­гих смер­тей, на­до мыс­лить и жить, и на­до - най­ти Кли­ма. Он здесь, в Москве, неку­да ему бе­жать, Гор­ки его не при­мут, Мо­гилев тем бо­лее, его тя­нут к се­бе лю­ди на­у­ки, он отрав­лен сво­ей ге­не­ти­кой, он сду­ру по­явит­ся в Ти­ми­ря­зев­ке и за­гре­мит лет на де­сять, и он ищет Ива­на, и свя­зать­ся с Ива­ном он мо­жет толь­ко через Ле­нин­град, дав о се­бе ве­сточ­ку, оста­вив за­пис­ку (или ожи­дая ее) в квар­ти­ре на про­спек­те Кар­ла Марк­са; яс­но ведь, что бо­та­ни­че­ский сад Го­рец­кой ака­де­мии - ме­сто, где они ви­де­лись, - поч­то­вым ящи­ком не по­слу­жит. Ту­да, в Ле­нин­град, гна­ла его мысль - и спо­ты­ка­лась; неде­ля ушла на под­го­тов­ку, текст пись­ма был про­ду­ман до за­пя­той. «Те­бя еще не взя­ли?» - по­шу­тил Ка­шпа­ря­ви­чус, ед­ва Иван ска­зал о Ле­нин­гра­де; ли­то­вец вре­ме­на­ми го­во­рил так, буд­то слом­лен вме­сте с ним од­ним и тем же го­рем, ино­гда, в под­пи­тии, га­дал, кто пер­вым из них при­це­лил­ся и не вы­стре­лил. Иван же бо­ял­ся во­ро­шить про­шлое, сра­зу же на­чи­на­лась бо­лез­нен­ная ло­мо­та су­ста­вов, на се­бя при­няв­ших рас­пла­ту за все про­ма­хи и ошиб­ки. Но Ле­нин­град буд­то встрях­нул, взболт­нул его, со дна под­ня­лись оса­жен­ные вре­ме­нем ко­моч­ки бы­ло­го, он ед­ва сдер­жал стон, ко­гда вы­шел к Неве; на­бе­жав­шие сле­зы сдул ве­тер; льди­ны ты­ка­лись в бы­ки Ли­тей­но­го мо­ста, от­ку­да ви­дел­ся уже род­ной про­спект, ти­хая скорбь его. Мысль о смер­ти, ко­то­рая со­еди­нит вто­рич­но сы­на с ро­ди­те­ля­ми, бы­ла та­кой острой, что Иван вы­пла­кал­ся в под­во­ротне, за­од­но и про­ве­рил, не увя­зал­ся ли за ним мест­ный топ­тун. Он знал все сквоз­ные дво­ры у Фин­лянд­ско­го вок­за­ла, все под­ва­лы и от­сек воз­мож­ный хвост, сме­шал­ся с людь­ми и неза­мет­но по­до­шел к до­му. Ни­что не мог­ло вы­вет­рить с про­спек­та за­пах буй­но­го дет­ства, здесь жил он и вы­рас­тал, не ве­дая и не пред­чув­ствуя, что ждет его впе­ре­ди; вот двор, вот подъ­езд, где об­ла­пил он ко­гда-то На­таш­ку, от ко­то­рой по­шла страсть к ма­те­ма­ти­ке. И дверь та же, тот же дер­ма­тин, бе­лая кноп­ка звон­ка; слад­ко за­кру­жи­лась го­ло­ва, пред­ста­ви­лось: он вой­дет в квар­ти­ру - и сбро­сят­ся с него де­сять про­жи­тых лет, он умень­шит­ся в раз­ме­рах до пят­на­дца­ти­лет­не­го, станет маль­чи­ком. Дверь при­от­кры­лась, по­ка­зы­вая де­вуш­ку, в гла­зах ее бы­ло нечто, при­зы­ва­ю­щее к бе­реж­но­сти: та­кую де­вуш­ку нель­зя да­же за ру­ку брать, толь­ко за паль­чик. За­ле­пе­тал про­си­тель­но: нель­зя ли оста­вить пись­мо фрон­то­во­му дру­гу… или, быть мо­жет, друг уже за­хо­дил? Де­ло в том, что оши­боч­но дал ему адрес, вме­сто Моск­вы по­че­му-то - бы­ва­ет же та­кое - ука­зал Ле­нин­град, все осталь­ное сов­па­да­ет… Бес­связ­но ло­по­ча, бо­ясь и взг­ля­дом кос­нуть­ся де­вуш­ки, он по шар­ка­ю­щим ша­гам иду­щей на раз­го­вор жен­щи­ны уже по­нял: был здесь Клим, был! Его ша­та­ло, ру­ка по­тя­ну­лась к стене; де­сять лет в их квар­ти­ре жи­ли дру­гие лю­ди, со сво­и­ми за­па­ха­ми и при­чу­да­ми, но все рав­но обо­нял­ся об­раз той се­мьи, что па­ни­че­ски умча­лась в Минск; сте­ны и обои впи­та­ли за­пах ма­те­ри, ее одежд, оде­ко­ло­на от­ца и его ко­жи… Жен­щи­на по­до­шла, всмот­ре­лась и вдруг спро­си­ла, не Ива­ном ли зо­вут его. Не здесь ли жил он в трид­цать пя­том го­ду? Бли­зость опас­но­сти мгно­вен­но вы­вет­ри­ла раз­не­жен­ность, Иван под­твер­дил: да, это он, так не пе­ре­дал ли друг что-ни­будь? Зер­ка­ло ви­се­ло в при­хо­жей, из-за него и до­ста­ла жен­щи­на пись­ме­цо; гла­за жен­щи­ны пе­ре­бе­га­ли с Ива­на на де­вуш­ку и об­рат­но; от­ка­зать­ся от чая бы­ло нель­зя, это воз­бу­ди­ло бы по­до­зре­ния, к то­му же те­ле­фон на ви­ду, жен­щи­на не успе­ет по­зво­нить, да и не мог­ли так сла­жен­но иг­рать ро­ли под­сад­ных мать и дочь. Он си­дел с ни­ми на кухне, рас­ска­зы­вал о чем-то, пра­виль­но под­би­рая сло­ва, улу­чил мо­мент - и про­стил­ся, сбе­жал, кон­верт жег ру­ку (круп­ны­ми дет­ски­ми бук­ва­ми: «Ива­ну, жиль­цу» - о, иди­от!), в убор­ной Фин­лянд­ско­го вок­за­ла раз­бро­сан­ные и ко­рявень­кие бук­вы со­шлись в сло­ва и про­чи­та­лись, клоч­ки бу­ма­ги смы­лись, текст за­пом­нил­ся, и к ра­до­сти, что Клим жи­вет в Москве, уже под­би­ра­лась злость: на­до ж быть та­ким осто­ло­пом - точ­но, от­кры­то ука­зал вре­мя и ме­сто встре­чи, нет, ни­че­му не на­учил­ся сын вра­гов на­ро­да, а ведь жил под нем­ца­ми, знал, как не по­па­дать­ся в ла­пы ок­ку­пан­тов. Те­перь на­до по­смат­ри­вать за этой па­роч­кой, ма­мой и доч­кой, уста­но­вить свя­зи их, на­ез­жая в Ле­нин­град, от­ку­да те­перь как мож­но быст­рее в Моск­ву, зав­тра вос­кре­се­нье, ука­зан­ный Кли­мом день встре­чи. По­езд ле­тел в ночь, при­бли­жая мо­мент, ко­гда на седь­мую от вхо­да ска­мей­ку Со­коль­ни­че­ско­го пар­ка ся­дет так и не аре­сто­ван­ный Клим. И все же Иван ре­шил по­бе­речь се­бя: адре­со­ван­ное ему по­сла­ние мог­ло быть со­став­ле­но в Ле­фор­тов­ской тюрь­ме. За час до трех дня он вы­шел из мет­ро «Со­коль­ни­ки», обос­но­вал­ся у пив­но­го па­ви­льо­на; два ти­па кру­ти­лись по­бли­зо­сти, но, так ска­зать, об­ще­го на­зна­че­ния, не на­це­лен­ные на седь­мую ска­мей­ку, за­ва­лен­ную к то­му же сне­гом, са­дить­ся на нее глу­по. Кли­ма он узнал сра­зу, все в про­шед­шем ми­мо че­ло­ве­ке бы­ло незна­ко­мо, и все же это был Клим, он, без оч­ков, оде­тый бед­нень­ко, но теп­ло, и по­ход­ка вы­да­ва­ла: он не раз уже бы­вал у ска­мей­ки, де­вять вос­крес­ных дней про­шло с по­се­ще­ния им про­спек­та Кар­ла Марк­са, он и се­го­дня не ожи­дал Ива­на, не ози­рал­ся, не оста­нав­ли­вал­ся, чтоб быть за­ме­чен­ным, и ушел с ал­леи. Иван до­гнал его у бу­лоч­ной, схва­тил за ру­ку, по­тя­нул под ар­ку, во двор, за ма­ши­ну, вы­гру­жав­шую лот­ки с хле­бом.
Здесь они об­ня­лись и, ка­жет­ся, рас­пла­ка­лись. Ко­рот­кий зим­ний день уже кон­чил­ся, па­дал снег, ле­пясь на них. «Бра­тан… бра­тан…» - как в бре­ду по­вто­рял Клим, и сло­во это, ко­ро­бив­шее Ива­на и в Ле­нин­гра­де и в Гор­ках, вы­зы­вав­шее на­смеш­ку, при­ня­лось им те­перь бла­го­дар­но, сло­во зву­ча­ло ве­ли­че­ствен­но. Да, лю­ди мо­гут быть бо­га­ты­ми и бед­ны­ми, злы­ми и доб­ры­ми, на­чаль­ни­ка­ми и под­чи­нен­ны­ми, но су­ще­ству­ет и свя­зы­ва­ю­щее их свой­ство - кров­ные узы, два пло­да, что вы­бра­лись из од­ной утро­бы, и утро­ба сти­ра­ет все раз­ли­чия; Иван и Клим - бра­тья, у них об­щая пра­баб­ка, а та - как зер­но, что за­ве­зе­но в Рос­сию на сту­пи­це те­леж­но­го ко­ле­са три ве­ка на­зад, от­ту­да пра­баб­ка, из за­пад­ных зе­мель, и неспро­ста, ока­зы­ва­ет­ся, Иван по­дал­ся к ли­тов­цам - с Нема­на ко­гда-то бе­жал их об­щий пре­док.
Кор­ни се­мей­но­го де­ре­ва про­щу­па­лись у Кли­ма, в ком­на­туш­ке его; при­е­ха­ли сю­да, три­жды ме­няя так­си, друг дру­га одер­ги­вая и об­ры­вая, по­то­му что хо­те­лось го­во­рить, го­во­рить, го­во­рить, рас­ска­зы­вать и сме­ять­ся, до­сы­та на­мол­ча­лись за пять лет. Дом - невда­ле­ке от Кол­хоз­ной пло­ща­ди, сред­ний подъ­езд, ве­ду­щая в под­вал лест­ни­ца, спра­ва - дверь с че­ре­пом и ко­стя­ми, хо­зяй­ство элек­три­ка, сле­ва - ни­ка­ких над­пи­сей, ви­ся­чий за­мок, ото­мкну­тый Кли­мом, сня­тый им и по­ве­шен­ный на гвоздь в ко­ри­дор­чи­ке, и еще од­на дверь, за нею - смеж­ные ком­нат­ки, в од­ной вер­стак с тис­ка­ми и все­ми нуж­ны­ми во­до­про­вод­чи­ку же­лез­ка­ми, в дру­гой, на­по­ми­на­ю­щей ка­ме­ру для неопас­ных пре­ступ­ни­ков, сам во­до­про­вод­чик, Клим Па­шу­тин, в ми­ру но­ся­щий иное имя, бег­лый по­соб­ник ок­ку­пан­тов, на­шед­ший укры­тие под нед­ре­ман­ным оком вла­сти. Вски­пя­ти­ли чай, еще по до­ро­ге сю­да ку­пи­ли кол­ба­сы и вод­ки, пи­ли, ра­до­ва­лись, Клим рас­ска­зы­вал су­ма­тош­но, за­хле­бы­ва­ясь, воз­вра­ща­ясь к слав­но­му пред­во­ен­но­му вре­ме­ни и за­бе­гая впе­ред, в лу­че­зар­ное бу­ду­щее, но меж­ду тем и дру­гим про­ле­га­ла сплош­ная му­ка, го­лод, плен, ли­ше­ния и бла­го­по­луч­ная, сы­тая жизнь в Гер­ма­нии - не без со­дей­ствия Мо­гилев­ско­го управ­ле­ния НКВД, ко­то­рое сца­па­ло ро­ди­те­лей Кли­ма и оста­ви­ло то­го на сво­бо­де, чтоб уж по­том сло­вить за­од­но всех вра­гов. Вой­на при­ту­пи­ла бди­тель­ность ор­га­нов, Клим за­пи­сал­ся в доб­ро­воль­цы, по­шел во­е­вать и в пер­вом же бою был пле­нен, при­гнан в ла­герь, но ему вновь по­вез­ло: нем­цы раз­ре­ша­ли мест­ным жи­те­лям за­би­рать во­ен­но­плен­ных, при­знай се­бя же­ни­хом или бра­том по­до­шед­шей к про­во­ло­ке кол­хоз­ни­цы - и то­пай при­ма­ком в доб­ро­сер­деч­ный дом. В та­кой се­мье Клим про­жил пол­го­да, по­ка его не мо­би­ли­зо­ва­ли пар­ти­за­ны, по­слав­шие сы­на вра­гов на­ро­да на ги­бель­ное за­да­ние.
Вновь ла­герь, мед­лен­ное по­ды­ха­ние, но уж ес­ли че­ло­ве­ку ве­зет - так бу­дет вез­ти до смерт­но­го ча­са: в ла­герь при­был Юр­ген Май­зель, тот са­мый ге­не­тик, что рвал­ся в Гор­ки, он-то и увез Кли­ма к се­бе в Гер­ма­нию, в свою усадь­бу под Бер­ли­ном, ма­ги­страт офор­мил Кли­ма остар­бай­те­ром, на­зна­чил и ме­сто ра­бо­ты во сла­ву Гер­ма­нии, то есть все там же, у Май­зе­ля, но не ас­си­стен­том, ко­неч­но, а во­до­про­вод­чи­ком, сле­са­рем и са­дов­ни­ком в при­да­чу, тру­ба­ми и кра­на­ми он, так уж на­до бы­ло, то­же за­ни­мал­ся, ре­мес­ло это осво­ил, но ра­бо­та­ли они с Май­зе­лем в ла­бо­ра­то­рии, очень хо­ро­шо ос­на­щен­ной, там же, в усадь­бе; неде­ля­ми жи­ли в Бер­лине, они под­твер­ди­ли некор­рект­ность неко­то­рых тео­рий и ме­то­дик, они да­ле­ко про­дви­ну­лись впе­ред, очень да­ле­ко, так да­ле­ко, что Май­зель за­пре­тил ко­му-ли­бо го­во­рить об этом, а го­во­рить хо­те­лось, ге­не­ти­ки в Бер­лине сгруп­пи­ро­ва­лись, встре­чи их бы­ли ча­сты­ми, на­сы­щен­ны­ми, Клим зна­ет мно­гих рус­ских, по­пав­ших в Гер­ма­нию еще до вой­ны, они, воз­мож­но, и рас­ска­за­ли в НКВД, чем он за­ни­мал­ся. Май­зель же по­гиб в мар­те со­рок пя­то­го, он ведь был на служ­бе в вер­мах­те, эпи­де­мио­лог все-та­ки, усадь­бу раз­бом­би­ли, Клим еле унес но­ги, кар­точ­ка остар­бай­те­ра бы­ла у него спря­та­на, она его и вы­ру­чи­ла, со­вет­ский ко­мен­дант од­но­го го­ро­диш­ка на во­сто­ке Гер­ма­нии дал ему справ­ку: угнан, мол, в Гер­ма­нию и воз­вра­ща­ет­ся до­мой, и все бы хо­ро­шо, да та­щил с со­бою в СССР он не ба­рах­ло, а са­мое цен­ное - ла­бо­ра­тор­ные жур­на­лы, спря­тан­ные в са­ду еще до бом­бе­жек, жур­на­лы и по­па­лись на гла­за кое-ко­му в Бре­сте, Кли­ма от­вез­ли в ка­кой-то ла­герь, но­чью он бе­жал, нет, сам он не до­ду­мал­ся бы, и бе­жать-то не хо­тел, но при­дер­жан­ные в ла­ге­ре остар­бай­те­ры вы­ло­ми­ли в за­бо­ре дос­ки, при­шлось ухо­дить с ни­ми, при­стро­ил­ся к ка­ко­му-то эше­ло­ну и ока­зал­ся в Поль­ше, здесь ве­зе­ние про­дол­жи­лось, доб­рый по­ляк в кон­фе­де­рат­ке, уса­тый ста­рик, по­ли­цей­ский или ста­ро­ста, вы­ло­жил пе­ред ним ку­чу со­вет­ских пас­пор­тов и про­чих до­ку­мен­тов - вы­би­рай, мос­каль! Он и вы­брал, по­го­ре­вал о про­пав­ших жур­на­лах да по­ехал в Гор­ки («Иди­от!» - вы­ру­гал­ся Иван и по­гла­дил бра­ти­ка по го­ло­вуш­ке его счаст­ли­вой). В Ор­ше - слу­чай­ная встре­ча с про­фес­со­ром из Го­рок, от него ста­ло из­вест­но: ждут, ищут, под­сте­ре­га­ют. И опять ве­зе­ние: од­ной граж­да­ноч­ке по­мог до­брать­ся до Моск­вы, у той тет­ка по ком­му­наль­но­му хо­зяй­ству ра­бо­та­ет, она и су­ну­ла его вот сю­да, во­до­про­вод­чи­ком, он это­му до­му не по­ло­жен, дом за­вод­ской, за­вод­ские сле­са­ри его об­слу­жи­ва­ют, ра­бо­та­ет он здесь бес­плат­но, ко­гда управ­до­му, ба­бе не без но­ро­ва, в го­ло­ву что взбре­дет, за­то вот эта ком­нат­ка, от­сю­да он хо­дит де­жу­рить в уни­вер­маг, сме­ны днев­ные и ве­чер­ние, шесть­сот руб­лей в ме­сяц (два­дцать ста­ка­нов ри­са, под­счи­тал Иван); по до­ку­мен­там он - из Обо­я­ни, есть та­кой го­род на Кур­щине, про­пис­ка вре­мен­ная, жить мож­но, на еду хва­та­ет, ху­же с жур­на­ла­ми и кни­га­ми, кое-что он по­ку­па­ет в ки­ос­ке у Ти­ми­ря­зев­ской ака­де­мии, но раз­ве срав­нишь эти кро­хи с тем, что имел он у Май­зе­ля: тот через ми­ни­стер­ство про­па­ган­ды по­лу­чал аме­ри­кан­ские и ан­глий­ские жур­на­лы по био­ло­гии…
Дол­гая, чуд­ная, неле­пая и жар­кая ис­по­ведь, ох­ла­жда­е­мая за­бе­га­ми в ауди­то­рии Ти­ми­ря­зев­ки и вос­па­ля­е­мая воз­вра­та­ми в свя­тую тишь под­бер­лин­ской усадь­бы; го­ря­щие нетер­пе­ни­ем гла­за с жел­то­ва­ты­ми ис­кор­ка­ми и тон­кие ру­ки, впа­лая грудь; жаж­да зна­ний, не под­креп­лен­ная ка­ло­ри­я­ми; пу­стые меч­та­ния о сла­ве и во­семь руб­лей до по­луч­ки… Ко­гда же смо­рен­ный сы­то­стью, сча­стьем и уста­ло­стью во­до­про­вод­чик уснул, Иван при­слу­шал­ся к жур­ча­нию вод, рас­пи­рав­ших тру­бы, и при­сту­пил к де­лу, на ко­то­рое об­рек се­бя: от­ныне он - слу­га гос­по­ди­на ге­не­ти­ка; он мо­жет, слу­гою, орать на Кли­ма, ко­ман­до­вать им, по­мы­кать, он и по­бить его мо­жет, но хо­зя­и­ном все рав­но бу­дет Клим, по­то­му что в эти ли­хие го­ды сту­дент-недо­уч­ка пре­вра­тил­ся в уче­но­го, ко­то­рый в двух ша­гах от ве­ли­чай­ше­го от­кры­тия; в мо­гилев­ском шке­те го­рит, ко­лы­ха­ясь на вет­ру бес­по­щад­ной жиз­ни, жиз­нью же за­жжен­ный ого­нек, немощ­ная све­чеч­ка, ко­то­рая оза­рит пла­ме­нем всю био­ло­гию. В кон­це со­рок тре­тье­го Клим и Май­зель уста­но­ви­ли, что вся сум­ма на­след­ствен­ных при­зна­ков за­шиф­ро­ва­на не в бел­ке, как об этом тру­би­ли все жур­на­лы, а в дез­ок­си­ри­бо­ну­кле­и­но­вой кис­ло­те; ес­ли уж быть точ­ным, то не в кис­ло­те, а в со­ли ее, од­на­ко им, ему и Май­зе­лю, бы­ло не до ме­ло­чей, они не очень-то по­ве­ри­ли се­бе, и ка­ко­во же бы­ло их удив­ле­ние, ко­гда через пол­то­ра го­да обыч­ный врач, аме­ри­ка­нец Эве­ри, се­ри­ей опы­тов под­твер­дил их пра­во­ту. Май­зель уехал на фронт, Клим на­чал со­по­став­лять рент­ге­но­грам­мы и вос­па­рил­ся мыс­ля­ми, в нем что-то за­теп­ли­лось; он зна­ет уже, что тай­на бу­дет рас­кры­та, но чтоб эта тай­на вы­лез­ла на­ру­жу, тре­бу­ет­ся вре­мя, и вре­мя это при­дет, на­до по­это­му сбе­ре­гать этот за­ро­дыш тай­ны, под­пи­ты­вать его но­вы­ми зна­ни­я­ми и опы­та­ми; на­до уста­но­вить (это Клим уже Ива­ну по­ру­чал) и ма­те­ма­ти­че­ски оп­ре­де­лить про­стран­ствен­ную кон­фи­гу­ра­цию от­нюдь не бес­по­ря­доч­но­го ско­пи­ща мо­ле­ку­ляр­ных це­пей ДНК, то есть дез­ок­си­ри­бо­ну­кле­и­но­вой кис­ло­ты…
Воз­му­ща­ла не наг­лость бра­та, а лег­кая, по­э­ти­че­ская, что ли, ве­зу­честь его, не пу­том до­бы­тая, не умом или стра­да­ни­ем, а за­дар­ма; ба­ло­вень судь­бы ода­рял­ся счаст­ли­вы­ми сов­па­де­ни­я­ми, они сы­па­лись на него, как сне­жин­ки в де­каб­ре, как кап­ли до­ждя в мае. Ро­ди­те­лей рас­тер­за­ли - а с него во­ло­син­ка не упа­ла, сот­ни ты­сяч неуме­лых крас­но­ар­мей­цев по­лег­ли в бою или умер­ли с го­ло­ду, а Кли­ма на сы­тые хле­ба при­гла­си­ли в теп­лую из­бу; мил­ли­о­ны лю­дей мерз­ли, гиб­ли, мо­ли­ли о по­ща­де, а Клим жрал укра­ин­ское са­ло и гол­ланд­ский сыр, за­ни­ма­ясь к то­му же лю­би­мым де­лом; все немец­кие при­хле­ба­те­ли от­пра­ви­лись в Си­бирь - бра­тец («бра­тан»!) пре­спо­кой­но жи­вет в Москве, не ве­дая той неопре­де­лен­но­сти, в ка­кой су­ще­ству­ет Иван ря­дом с Ка­шпа­ря­ви­чу­сом, ко­то­рый то ли из СС, то ли из НКВД. По­ра­зи­тель­ное ве­зе­ние, сле­пое, без­огляд­ное, обой­дет­ся оно бо­ком, на­до ре­ши­тель­но ме­нять об­раз су­ще­ство­ва­ния, в слу­жеб­ном под­ва­ле этом Клим за­ра­бо­та­ет ту­бер­ку­лез, под­вал по­то­му так лег­ко от­дан при­ш­ло­му ино­го­род­не­му, что жить в нем нель­зя, от двух труб вдоль сте­ны пы­шет до­мен­ным жа­ром, спать мож­но толь­ко при от­кры­той на лест­ни­цу две­ри, ле­том же здесь сы­ро, а сам под­вал - мы­ше­лов­ка, из нее не вы­ско­чишь, ко­гда на лест­ни­це за­цо­ка­ют са­по­ги эн­ка­вэ­д­эш­ни­ков.
Иван раз­ло­жил на вер­ста­ке те­ло­грей­ку и за­снул.
Он ви­дел нехо­ро­шие сны - под­вал ге­ста­по и то­го щуп­ло­го па­ла­ча, что по­гла­жи­вал, пе­туш­ком по­дав­шись впе­ред, свои яго­ди­цы; и все же вче­раш­ний день, ре­шил он утром, был счаст­ли­вым, он за­пом­нил: 17 фев­ра­ля 1946 го­да, шел снег и бы­ло вет­ре­но. Ста­ра­ясь не шу­меть при спав­шем еще Кли­ме, он при­брал­ся, вы­мыл пол, смо­тал­ся в ма­га­зин, вер­нул­ся с мя­сом и фрук­та­ми, бла­го ры­нок по­чти ря­дом. Он всмат­ри­вал­ся в спя­ще­го Кли­ма, в ли­цо его, дер­гав­ше­е­ся в му­чи­тель­ном сне; да, брат на­стра­дал­ся, но так и не стал муж­чи­ною, все тот же ре­бя­чий ум, все та же неудер­жи­мая пыл­кость ре­чи и мыс­ли, и тем не ме­нее он прав: толь­ко в ра­бо­те мыс­ли, бью­щей­ся над кис­ло­тою, смысл и спа­се­ние, смысл не про­сто все­го бы­тия зем­но­го и незем­но­го, а ис­ход их об­щей судь­бы, им обо­им эта власть - что кость в гор­ле, и - так уж по­лу­ча­ет­ся - одо­леть эту власть, стать над нею и воз­вы­сить­ся смо­гут они един­ствен­ным пу­тем - рас­крыв тай­ну на­след­ствен­но­сти, са­ма жизнь тол­ка­ет их на со­вер­ше­ние че­го-то ве­ли­ко­го, да­же ес­ли это ве­ли­кое сей­час - под­ме­тен­ный пол, кол­ба­са и кра­бы на сто­ле, хо­ро­шее ви­но. Они пи­ли его, сме­я­лись, бол­та­ли, стро­и­ли гран­ди­оз­ные пла­ны, Кли­ма на пол­ча­си­ка по­зва­ли в квар­ти­ру управ­дом­ши; им хо­ро­шо бы­ло до се­ми ве­че­ра, по­том Иван сна­ря­дил Кли­ма на сме­ну, уло­жил в его че­мо­дан­чик плот­ный ужин и лег­кий зав­трак, па­ху­чий слад­кий чай в тер­мо­се, и стро­го на­ка­зал: ку­шать в оди­ноч­ку, доб­рот­ной жрат­вой не ба­хва­лить­ся, день­ги у них есть, мно­го де­нег, по­ку­пай что хо­чешь, но от­дель­ны­ми пред­ме­та­ми, в раз­ных ме­стах, так, чтоб не при­ме­ти­ли. А ушел Клим - Иван рас­хо­хо­тал­ся, так смеш­но бы­ло и так горь­ко! Им­пе­ра­тор­ская власть по­сла­ла ко­гда-то Ми­хай­ла Ло­мо­но­со­ва учить­ся в Гер­ма­нию, с нетер­пе­ни­ем жда­ла по­лез­но­го для Рос­сии ла­пот­ни­ка, ныне же боль­ше­ви­ки всю сво­ру спу­сти­ли на обу­чен­но­го в Гер­ма­нии ге­не­ти­ка, а тот ни­как не пой­мет су­ще­ства бе­сов­ско­го этой со­вет­ской вла­сти, в ней все вы­вер­ну­то на­из­нан­ку; в аг­рар­ной про­грам­ме РСДРП кре­стья­нам обе­ща­лись зем­ли за Ура­лом, а при­шли боль­ше­ви­ки в Кремль, обос­но­ва­лись, осмот­ре­лись - и под кон­во­ем по­гна­ли ку­ла­ков в Си­бирь. Про­тив­нее все­го - при­спо­саб­ли­вать­ся к зна­кам и сим­во­лам это­го от­ро­дья, зд­ра­вый смысл го­во­рит: на­до ухо­дить в глу­хое под­по­лье, снять квар­ти­ру в Под­мос­ко­вье, ку­пить или украсть ла­бо­ра­тор­ную тех­ни­ку, це­ли­ком по­гру­зить­ся в ра­бо­ту, но дру­гой смысл, веч­но бодр­ству­ю­щий и от лю­бо­го шо­ро­ха вздра­ги­ва­ю­щий, на­по­ми­на­ет: уни­вер­ма­гов­ский штамп в пас­пор­те - спа­се­ние, лень в Рос­сии бес­про­буд­ная, над­зор за по­тен­ци­аль­ным вра­гом на­ро­да ве­дом­ства спи­хи­ва­ют друг на дру­га, ми­ли­ция глянет на штамп («При­нят на ра­бо­ту в…») - и по­те­ря­ет ин­те­рес к слу­чай­но за­дер­жан­но­му. Сле­до­ва­тель­но, ухо­дить из уни­вер­ма­га по­ка нель­зя, но уж кни­ги и жур­на­лы до­быть мож­но.
Око­ло бу­ки­ни­сти­че­ско­го ма­га­зи­на на Ар­ба­те встре­тил­ся ста­ри­чок, про­пи­вав­ший свою биб­лио­те­ку, все куп­лен­ное у него Иван про­чи­ты­вал и пе­ре­да­вал Кли­му, с жур­на­ла­ми по­лу­чи­лось еще луч­ше: Ка­шпа­ря­ви­чус буд­то бы для Ака­де­мии на­ук Ли­тов­ской ССР стал за­ка­зы­вать те­ку­щие пуб­ли­ка­ции, од­на­жды Иван осме­лил­ся и по­про­сил аме­ри­кан­ский жур­нал «При­ро­да». Ли­то­вец ок­ры­сил­ся: «Шпи­о­нов не об­слу­жи­ваю!», по­вы­ко­бе­ни­вал­ся еще с ме­сяц и дал Ива­ну не толь­ко «При­ро­ду» за пол­го­да, но и «Вест­ник Ко­ролев­ско­го кол­ле­джа», при­шлось сроч­но учить ан­глий­ский. Несколь­ко раз по­сы­ла­ли Ива­на в Виль­нюс; он за­брал день­ги в ле­су, мел­ки­ми пор­ци­я­ми раз­ло­жил их по сбер­кас­сам, ку­пил Кли­му мик­ро­скоп и би­но­ку­ляр­ную лу­пу, в Мы­ти­щах же при­смот­рел ра­бо­ту, о ко­то­рой да­же не меч­та­лось: квас­ной за­во­дик, за­од­но вы­пус­кав­ший ли­мо­над и яб­лоч­ные на­пит­ки, му­хи дро­зо­фи­лы здесь во­ди­лись во мно­же­стве, не столь пло­до­ви­тые, но оп­ре­де­лен­но по­лез­ные, и жи­ли­ще на­кле­вы­ва­лось, Иван по­зна­ко­мил­ся в пив­ной с жен­щи­ной стран­ной внеш­но­сти и стран­но­го по­ве­де­ния, она вхо­ди­ла в пив­ную, где все­гда му­жи­ки, как в жен­скую ба­ню, бра­ла без оче­ре­ди три круж­ки пи­ва и жа­ха­ла их од­ну за дру­гой, без пе­ре­ды­ху; Иван до­гнал ее как-то на ули­це по­сле пив­ной, за­го­во­рил, ска­зал, что кое-что слы­шал о ней (та вер­ну­лась из ссыл­ки, все зу­бы сталь­ные, па­пи­ро­са по­ки­да­ла рот толь­ко в те пол­то­ры ми­ну­ты, ко­гда пи­во вли­ва­лось в нена­сыт­ное гор­ло), пред­ло­жил вы­год­ную сдел­ку: сто руб­лей за каж­дую вы­лов­лен­ную сот­ню мух, са­чок за его счет, во­семь­сот за ком­на­ту в ее до­ме, что бу­дет сня­та ме­ся­ца на три. Ты­ча ему в нос дав­но по­гас­шей «бе­ло­мо­ри­ной», ба­ба на­от­рез от­ка­за­лась ло­вить му­шек, по­то­му что - уж она зна­ет! - Лу­бян­ка тут же об­ви­нит ее и по­сто­яль­цев, при­пи­шет по­пыт­ку за­ра­же­ния через мух всей об­ла­сти, - и опе­шив­ший Иван по­пя­тил­ся, шеп­ча про­кля­тия, ру­гая се­бя: зря ме­ло­чил­ся, на­до сни­мать квар­ти­ру це­ли­ком, мно­го же в Москве бро­ни­ро­ван­но­го жи­лья. Мы­ти­щин­ский кон­фуз не за­бы­вал­ся, в двух ки­ло­мет­рах от Филей Иван об­на­ру­жил в Кун­це­ве фаб­ри­ку без­ал­ко­голь­ных на­пит­ков, от­сю­да по утрам по­лу­тор­ки уво­зи­ли под­цеп­лен­ные квас­ные боч­ки, а в ку­зо­вах - ящи­ки с ли­мо­на­дом, ох­ра­на ни­ко­го не вы­пус­ка­ла с би­дон­чи­ка­ми, спирт во­ро­ва­ли здесь наг­ло, Иван сво­бод­но про­шел на тер­ри­то­рию фаб­рич­ки, по­том при­вел и Кли­ма. Над бро­диль­ны­ми ча­на­ми, в це­хе раз­ли­ва - ми­ри­а­ды мух. Клим ма­стер­ски взмах­нул ру­кой, пой­мал кро­шеч­ное на­се­ко­мое, дву­мя па­ра­ми оч­ков рас­смот­рел муш­ку; с еще боль­шим вни­ма­ни­ем уста­вил­ся на ис­су­шен­ных, дох­лых осо­бей, на­шед­ших меж окон за­стек­лен­ную мо­ги­лу. В под­вал при­шли с цен­ной до­бы­чей. Клим на дол­гие ме­ся­цы по­гру­зил­ся в изу­че­ние «кун­цев­ской» ра­сы му­шек, жур­на­лы, со­вет­ские и за­кор­дон­ные, чи­тать от­ка­зал­ся, с раз­дра­же­ни­ем за­явил Ива­ну, что не же­ла­ет впус­кать в се­бя чу­жое су­ма­сброд­ство, нель­зя чи­стую ди­стил­ли­ро­ван­ную во­ду за­гряз­нять ис­кус­ствен­ны­ми при­ме­ся­ми, есте­ствен­ны­ми - по­жа­луй­ста, но не сто­ка­ми ядо­ви­тых про­из­водств. «Ста­рье!» - от­швыр­нул он аме­ри­кан­скую «На­у­ку». Иван чи­тал все под­ряд, по­рой мысль его про­буж­да­лась от пу­стя­ко­вой фра­зы, ино­гда - та­кое бы­ва­ло по утрам - вспо­ми­нал­ся чи­тан­ный пе­ред сном аб­зац и пе­ре­осмыс­ли­вал­ся. Жур­на­лы пи­са­ли о ки­бер­не­ти­ке, воз­ник­ла тео­рия ин­фор­ма­ции; мо­та­ясь на гру­зо­вич­ке по Под­мос­ко­вью, Иван да­вал во­лю дет­ско­му во­об­ра­же­нию, то­му сум­бу­ру и бро­же­нию чувств, что ис­пы­тал он ко­гда-то в Ле­нин­гра­де, ко­гда, по­ла­пав На­таш­ку, с изум­ле­ни­ем рас­смат­ри­вал про­стей­шие гео­мет­ри­че­ские фигу­ры: в пря­мой ли­нии - об­рат­ное от­ра­же­ние па­рал­лель­ной ей ли­нии, круг вме­ща­ет в се­бя мно­же­ство впи­сан­ных тре­уголь­ни­ков, но наи­боль­шей ем­ко­стью об­ла­да­ет ма­те­ма­ти­че­ская точ­ка… От та­ких за­бав кру­жи­лась го­ло­ва, вос­хи­ти­тель­ное чув­ство ото­рван­но­сти от зем­ли сжи­ма­ло серд­це, оно ко­ло­ти­лось в как бы па­ря­щем вос­тор­ге… Счаст­ли­вые бы­ли ме­ся­цы, лег­кие, сво­бод­ные, бо­га­тые, тек­ло бы­тие, цен­ное уже тем, что в нем жи­лось и ду­ма­лось без раз­ре­ше­ния и со­из­во­ле­ния Лу­бян­ки, на­пе­ре­кор всем вла­стям. Ка­шпа­ря­ви­чус до­го­во­рил­ся с мос­ков­ским глав­ком и гнал в Лит­ву по­рош­ки-кра­си­те­ли, снаб­жал мест­ную про­мыш­лен­ность еще ка­ким-то про­дук­том, щед­ро де­лил­ся с Ива­ном, от­дал ему спи­сан­ный «опель». О Кли­ме он не знал ни­че­го, ров­ным сче­том ни­че­го, Иван убе­ре­гал бра­та. Уда­лось най­ти да­же не квар­ти­ру, а це­лый дом: хо­зя­ин от­да­вал его на зи­му с един­ствен­ным ус­ло­ви­ем - то­пить про­мер­за­ю­щие хо­ро­мы еже­днев­но.
До пе­ре­ез­да еще ме­ся­ца пол­то­ра, а уже чу­ди­лись ве­че­ра у печ­ки, близ ог­ня, ку­да, слу­чись что, по­ле­тят раз­ные «Тру­ды» и «Вест­ни­ки» на ан­глий­ском язы­ке; судь­бу их не раз­де­лят толь­ко что вы­шед­шие «Фак­то­ры эво­лю­ции» Шмаль­гау­зе­на, кни­га чрез­вы­чай­но по­лез­ная, очень нуж­ная Кли­му, у Ива­на дро­жа­ли ру­ки, ко­гда он по­ку­пал ее и пря­тал за па­зу­ху. Прыг­нул в трол­лей­бус и ско­рей, ско­рее в под­вал, был вто­рой час по­по­лу­дни, Клим уже вы­спал­ся по­сле ноч­но­го де­жур­ства, ждет его, о «Фак­то­рах» он уши про­жуж­жал Ива­ну. Дом по­ка­зал­ся (на фрон­тоне кир­пи­ча­ми вы­ве­ден год по­строй­ки - 1934), ни­че­го по­до­зри­тель­но­го во дво­ре нет, подъ­езд, две­на­дцать сту­пе­нек лест­ни­цы вниз - и в нос уда­рил тре­вож­ный за­пах, пре­ду­пре­жде­ние об опас­но­сти, из-за две­ри под­ва­ла, где Клим, стру­ил­ся аро­мат, ис­па­ре­ния хо­ро­шо про­мы­той и на­ду­шен­ной жен­ской ко­жи, во всем подъ­ез­де - уже ка­за­лось Ива­ну - ко­лы­ха­лось гу­стое об­ла­ко пар­фю­ме­рии за­гра­нич­но­го про­из­вод­ства, ды­ха­ние спи­ра­ло от пред­сто­я­щей встре­чи с жен­щи­ной, ко­то­рая оста­ет­ся недо­ступ­ной да­же при раз­де­ва­нии. Мин­ской де­вуш­кой пах­ло, фран­цуз­ски­ми ду­ха­ми! И пла­вав­ший в обо­льсти­тель­ном мо­ре Клим ото­ро­пе­ло смот­рел на во­рвав­ше­го­ся Ива­на, ви­но­ва­то опу­стил го­ло­ву, сты­дясь че­го-то, да­же не гля­нул на «Фак­то­ры», а мог ви­деть вы­дер­ну­тую кни­гу, мог! Мол­чал, ко­гда Иван ме­до­то­чи­вым го­ло­сом стал рас­спра­ши­вать: что слу­чи­лось, где? Паль­цем под­нял го­ло­ву бра­та, по­том сда­вил ру­кой гор­ло его: «Ну?» Язык Кли­ма за­пле­тал­ся, брат но­ро­вил встать и уй­ти, чем-то на­по­ми­ная ку­ри­цу, уво­дя­щую ли­су по­даль­ше от цып­лят. «Кто был здесь - ска­жешь, при­ду­рок?» За­го­во­рил на­ко­нец внят­но, и чем доль­ше го­во­рил, тем спо­кой­нее ста­но­ви­лось Ива­ну: ка­жет­ся, про­нес­ло! Да, брат на­рвал­ся на кра­си­вую ба­бу, но она все­го лишь - во­ров­ка, не еф­рей­тор гос­бе­зо­пас­но­сти в юб­ке, бе­ду она не на­кли­чет, ес­ли пра­виль­но об­ду­мать про­ис­шед­шее. «В ма­га­зин сту­пай! Кар­точ­ки за про­шлый ме­сяц еще не ото­ва­ре­ны!» Ушел бра­тец чуть ли не оби­жен­ный, ед­ва не хны­ча, баб не зна­ет, по­то­му и по­пал­ся на удоч­ку блат­ной кра­сот­ки, пре­тво­рив­шей в быль од­ну из тех ле­генд, что гу­ля­ли по Москве. Еще в про­шлом го­ду про­ка­тил­ся слух о лей­те­нан­те, ко­то­рый за­ва­лил­ся в юве­лир­ный ма­га­зин с ред­кой дра­го­цен­но­стью, пред­ло­жил оце­нить и ку­пить диа­де­му с се­мью брил­ли­ан­та­ми; сто ты­сяч да­вал ма­га­зин, боль­ше не имел пра­ва, что лей­те­нан­та не уст­ро­и­ло, по­ска­кал он в дру­гой ма­га­зин, по­том в тре­тий, по ду­ро­сти не зная, что у оцен­щи­ков есть, кро­ме ин­струк­ции, опи­са­ние гу­ля­ю­щих по ра­зо­рен­ной Ев­ро­пе дра­го­цен­но­стей. Сле­до­ва­тель, вы­ра­жая мне­ние обы­ва­те­лей, ска­зал ему яко­бы: ду­рак ты, па­рень, раз­ло­мал бы диа­де­му на семь ча­стей и про­дал каж­дую за сто ты­сяч! Бо­лее про­за­и­че­ски зву­ча­ла ис­то­рия о том, как за­ра­бо­тал свой мил­ли­он бра­вый крас­но­ар­ме­ец, по­чти пер­со­наж на­род­но­го ска­за­ния: до­шед­ший до Бер­ли­на осво­бо­ди­тель не по­льстил­ся «те­ле­фун­ке­ном» и от­ре­зом на ко­стюм, а скром­но при­та­ра­нил в род­ной Сер­пу­хов 1 (один) мил­ли­он швей­ных иго­лок, по руб­лю шту­ка, - и день­ги в кар­мане. О ми­ло­сти к пад­шим взы­ва­ла мол­ва, по­вест­вуя о сту­дент­ке Ин­сти­ту­та меж­ду­на­род­ных от­но­ше­ний; бед­ная де­вуш­ка из про­ле­тар­ской се­мьи на­смот­ре­лась на по­друг, до­че­рей раз­ных нар­ко­мов, и, ре­шив одеть­ся не ху­же их, с ве­че­ра спря­та­лась в ЦУМе, но­чью сбро­си­ла с се­бя все ни­щен­ское, вы­бра­ла наи­луч­шее и до­ро­гое, но не учла: каж­дое пла­тьи­це, каж­дая па­ра ту­фе­лек, шуб­ки и про­чее утром пе­ре­счи­ты­ва­ют­ся, и про­дав­щи­цы за­би­ли тре­во­гу, уни­вер­маг не от­кры­ли, про­из­ве­ли обыск - и разо­де­тую в пух и прах сту­ден­точ­ку на­шли; счаст­ли­вая кон­цов­ка так и на­пра­ши­ва­лась, и мол­ва утвер­жда­ла, что до су­да де­ло не до­шло: ин­сти­тут­ский на­чаль­ник про­лил сле­зу уми­ле­ния, бо­га­тые сту­ден­ты сбро­си­лись, оп­ла­ти­ли уво­ро­ван­ное, и сту­дент­ка, оде­тая те­перь не ху­же сво­их име­ни­тых то­ва­рок, гор­до хо­дит на лек­ции.
Эту ска­зоч­ку и во­пло­ти­ла в жизнь некая де­ви­ца, ей, ви­ди­мо, ино­го пу­ти при­одеть­ся не бы­ло, при зар­пла­те в че­ты­ре­ста руб­лей паль­то за пять ты­сяч не ку­пишь, тор­го­вать же со­бою невы­год­но, про­сти­тут­ка сред­них до­сто­инств у вок­за­лов идет за сто - сто пять­де­сят. На­слу­шав­шись ба­сен, так по­ра­зив­шая Кли­ма де­ви­ца на­шла с ве­че­ра укром­ный уго­лок в тор­го­вом за­ле на вто­ром эта­же уни­вер­ма­га, пе­ре­оде­лась и утром, ед­ва дверь, ве­ду­щая в зал из­нут­ри, от­кры­лась, по­ки­ну­ла зал с че­мо­дан­чи­ком, ку­да, за­ме­тая сле­ды, спря­та­ла все с се­бя сня­тое, - и ока­за­лась в за­падне: уни­вер­маг еще за­крыт, на­зад хо­ду нет, по­то­му что в за­ле уже про­дав­цы, а про­би­вать­ся вниз, к слу­жеб­ной две­ри, опас­но, на внут­рен­ней лест­ни­це пол­но лю­дей, де­ви­ца к то­му же с че­мо­да­ном. То­гда во­ров­ка спря­та­лась в ни­ше, где ря­дом с тру­бою по­жар­ной ма­ги­стра­ли ви­сит свер­ну­тый в круг по­жар­ный ру­кав с брандс­пой­том. Та­кие ни­ши обыч­но за­кры­ва­ют­ся двер­цей с над­пи­сью ПК, по­жар­ный кран, и в ды­роч­ку де­ви­ца уви­де­ла про­хо­дя­ще­го ми­мо Кли­ма, по одеж­де его до­га­да­лась, кто он, и ура­зу­ме­ла, об­ла­дая нема­лым жиз­нен­ным опы­том, что этот ти­хо­ня ее не вы­даст. И не ошиб­лась: Клим взял се­бе ее че­мо­дан­чик и вы­вел де­ви­цу через чер­дак на па­рал­лель­ную лест­ни­цу, де­ви­ца на­обе­ща­ла сле­са­рю черт зна­ет что и смы­лась. Да­же ес­ли ее и пой­ма­ют, то вы­да­вать Кли­ма ей нет нуж­ды, тот мо­жет пой­ти со­общ­ни­ком, при­бав­ляя во­ров­ке несколь­ко лет тю­рем­но­го за­клю­че­ния. Так что ни­че­го по­ка страш­но­го нет. Че­мо­дан с не нуж­ным по­ка во­ров­ке ба­рах­лом бу­дет со­жжен в ко­тель­ной, что во дво­ре со­сед­не­го до­ма, Кли­му вну­ше­но ни­ки­тин­ское «не ви­дел - не слы­шал - не знаю», и жизнь про­дол­жит­ся, во­ров­ка за­бу­дет­ся; Кли­му же под­ло­жить ба­бен­ку рас­кра­си­вее той, ка­кую Иван при­во­дил бра­ту неде­лю на­зад, обес­пе­чи­вая Кли­му бес­пе­ре­бой­ное функ­ци­о­ни­ро­ва­ние же­лез; с ба­бен­кой Иван по­за­ба­вил­ся по­том, та лест­но ото­зва­лась о Кли­ме, еще две-три та­ких без­от­каз­ных - и бра­та не по­стигнет участь его, Клим не вос­пы­ла­ет пре­ступ­ным чув­ством, так на­зы­ва­е­мой лю­бо­вью, не по­гу­бит ни се­бя, ни Ива­на, ни то де­ло, ра­ди ко­то­ро­го они су­ще­ству­ют. Ни­че­го страш­но­го не про­изо­шло, обыч­ная жи­тей­ская ис­то­рия, Клим вне по­до­зре­ний, от лю­бов­ной ду­ри его из­ба­вит по­тас­куш­ка, при­смот­рен­ная Ива­ном еще ме­сяц на­зад, по­то­му что та, мин­ская, де­вуш­ка та­ко­го стра­ху на­пу­сти­ла на Ива­на, что он пу­ще все­го бо­ял­ся: вот за­ва­ли­ва­ет­ся он сю­да, а тут уже хо­зяй­ни­ча­ет пе­ре­рыв­шая весь под­вал до­мо­ви­тая осо­ба и Клим пре­дан­но по­смат­ри­ва­ет на нее. Не бы­вать это­му, не бы­вать! Не прой­дет и ча­са, как в топ­ке кот­ла ис­чез­нут ве­ще­ствен­ные до­ка­за­тель­ства пре­ступ­но­го де­я­ния, во­ров­ка, ищи-сви­щи, не оты­щет­ся, Шмаль­гау­зен бу­дет про­чи­тан, воз­об­но­вит­ся преж­нее, на­сы­щен­ное мыс­ля­ми бы­тие. «Фак­то­ры эво­лю­ции» рас­кры­лись на се­ре­дине, очень ин­те­рес­ная гла­ва, чи­тать ме­шал за­пах, уже про­пи­тав­ший под­вал, за­пах то­го, что при­ня­то на­зы­вать фран­цуз­ски­ми ду­ха­ми, ко­то­рых ни­кто и не ви­дел.
Аро­мат, вы­зы­ва­ю­щий по­че­му-то зри­тель­ные об­ра­зы, слад­кую грусть так и не ис­пол­нив­ших­ся же­ла­ний, Ми­ли­цу Ко­рьюс, плы­ву­щую в валь­се «Го­лу­бой Ду­най», му­зы­ка Шт­ра­у­са до­ле­та­ла уже от­ку­да-то… За­пах! Он стру­ил­ся, у него был ис­точ­ник, Иван сде­лал несколь­ко ищу­щих ша­гов и оста­но­вил­ся пе­ред вер­ста­ком. На­кло­нил­ся и вы­дер­нул из-под бре­зен­та че­мо­дан­чик, рас­крыл его - и за­жму­рил­ся, хо­тя на­до бы­ло бы за­жать нос, но буд­то си­я­ние ис­хо­ди­ло от дам­ской су­моч­ки, там сре­ди губ­ных по­мад, ко­ше­леч­ка, пуд­ры и про­чей кос­ме­ти­че­ской дре­бе­де­ни бла­го­ухал фла­кон­чик с на­сто­я­щи­ми па­риж­ски­ми ду­ха­ми. Еще по­ра­зи­тель­нее бы­ло то, что Клим на­звал «ба­рах­лом», от ко­то­ро­го яко­бы стре­ми­лась из­ба­вить­ся во­ров­ка.
Ком­би­наш­ка, тру­си­ки, лиф­чик, бюст­галь­тер - да о та­ком ниж­нем бе­лье не мог­ла меч­тать мин­ская про­во­ка­тор­ша, ей оно и во сне не сни­лось, а уж блуз­ка, юб­ка и жа­кет впо­ру толь­ко до­че­ри ми­ни­стра внут­рен­них дел, и ни бе­лье, ни верх­няя одеж­да ни в од­ном уни­вер­ма­ге про­да­вать­ся не мог­ли, та­кое лишь по ор­де­рам для из­бран­ных, для кро­хот­ной куч­ки кремлев­ских чад, стиль одеж­ды, по­крой, ма­те­ри­ал, раз­ме­ры - все со­от­вет­ству­ет юной жен­щине два­дца­ти - два­дца­ти пя­ти лет, рост сто шесть­де­сят пять - сто шесть­де­сят во­семь сан­ти­мет­ров, сред­ней пол­но­ты… трид­цать седь­мой раз­мер - оп­ре­де­лил по ту­фель­кам Иван дли­ну сто­пы и за­лю­бо­вал­ся из­де­ли­ем фир­мы, та­чав­шей обувь неви­дан­ной кра­со­ты, изящ­ную, лег­кую, лон­дон­скую, - не вся­кой ан­гли­чан­ке по кар­ма­ну та­кие ту­фель­ки, ни­ка­кая Зо­луш­ка не рас­ста­нет­ся с та­ки­ми. На швах тру­си­ков (Иван при­спо­со­бил би­но­ку­ляр­ную лу­пу) дев­ствен­ная чи­сто­та, ни еди­но­го лоб­ко­во­го во­ло­си­ка, чул­ки еще со­хра­ня­ют фор­му упа­ков­ки, и все, что быст­рой ру­кой впих­ну­то в че­мо­дан­чик, не бо­лее ча­са по­бы­ва­ло на те­ле жен­щи­ны; она ли­бо ино­стран­ка, по ка­ким-то при­чи­нам осво­бо­див­ша­я­ся - опас­ным для се­бя спо­со­бом - от вы­да­вав­шей ее одеж­ды, ли­бо со­вет­ская граж­дан­ка, аму­ни­цию эту по­лу­чив­шая в за­кро­мах Лу­бян­ки. В лю­бом слу­чае - пло­хо, очень пло­хо, нуж­но бе­жать, немед­лен­но, вон из это­го под­ва­ла, вон из уни­вер­ма­га, по­след­нее, кста­ти, нера­зум­но: уволь­не­ние или ис­чез­но­ве­ние во­до­про­вод­чи­ка свя­жут с про­па­жею то­го дерь­ма, что на­пя­ли­ла на се­бя про­вед­шая в уни­вер­ма­ге ночь непо­нят­ная осо­ба с та­ин­ствен­ным про­шлым; с ним-то она и ре­ши­ла рас­стать­ся, весь этот мас­ка­рад за­ду­ман для то­го, чтоб уй­ти из-под слеж­ки. Око­ло се­ми ве­че­ра жен­щи­на пе­ре­оде­лась, или бы­ла пе­ре­оде­та, во все ино­стран­ное и до­ро­гое, за­тем что-то про­изо­шло, жен­щи­на, спа­са­ясь от пре­сле­до­ва­ния, ныр­ну­ла в уни­вер­маг, об осталь­ном на­до до­пол­ни­тель­но рас­спра­ши­вать Кли­ма, и при­шед­ше­го из ма­га­зи­на бра­та Иван по­са­дил ря­дом с со­бою, рас­ска­зал ему о мин­ской де­вуш­ке, о том, как по­лю­бил ее и был за это на­ка­зан, о ту­фель­ках, о том, как три здо­ро­вых му­жи­ка би­ли и топ­та­ли его, ослаб­лен­но­го ве­рою в эту власть; он го­во­рил бра­ту о ди­кой си­ле дру­гой вла­сти - ин­стинк­та, за­тме­ва­ю­ще­го рас­су­док, жи­вот­ной тя­ге муж­ско­го ро­да к жен­ско­му, чем и поль­зу­ют­ся эти зло­дей­ские ор­га­ны гос­бе­зо­пас­но­сти; так не разыг­ран ли весь этот спек­такль с един­ствен­ной це­лью - вой­ти в до­ве­рие, узнать, чем за­ни­ма­ют­ся они; не при­по­ми­на­ет ли он ка­кие-ли­бо де­та­ли стран­но­го по­ве­де­ния жен­щи­ны, ко­то­рые про­яс­ни­ли бы ис­тин­ную суть про­ис­ше­ствия?…
При­сты­жен­но мол­чав­ший Клим от­ри­ца­тель­но по­ка­чал го­ло­вой, от­ка­зы­ва­ясь ве­рить в сце­на­рий, раз­ра­бо­тан­ный Лу­бян­кой. Уни­вер­маг ко­гда-то два­жды за­топ­ля­ло - вот по­че­му и вве­ли ноч­ные де­жур­ства сле­са­рей-во­до­про­вод­чи­ков. На лест­нич­ную пло­щад­ку вто­ро­го эта­жа, где в по­жар­ной вы­го­род­ке си­де­ла жен­щи­на, он при­шел со­вер­шен­но слу­чай­но. Нет, нет и нет - все про­изо­шло есте­ствен­но, без ка­кой-ли­бо фаль­ши. На­ко­нец, ска­зал Клим, мож­но схо­дить в уни­вер­маг и по­смот­реть, ра­бо­та­ет ли там ми­ли­ция: ес­ли встре­ча его с жен­щи­ной под­стро­е­на, то успе­ху спек­так­ля долж­на спо­соб­ство­вать ди­рек­ция уни­вер­ма­га. «Идем!» - под­нял­ся Иван. Кли­му бы­ло при­ка­за­но - осмот­реть ме­сто, где пря­та­лась жен­щи­на, и еще раз вну­ше­на за­по­ведь: не ви­дел - не слы­шал - не знаю. Сам Иван обе­гал окрест­но­сти, он при­смат­ри­вал­ся и при­слу­ши­вал­ся; кто-то по­пал под трол­лей­бус, на буль­ва­ре пой­ма­ли во­риш­ку, сер­деч­ный при­ступ у про­дав­щи­цы мо­ро­же­но­го - нет, из это­го ни­че­го не вы­жмешь, и ни­че­го боль­ше узнать не уда­лось, Кли­му же по­вез­ло круп­но, и то, что он рас­ска­зал, то, что он при­нес, воз­ме­сти­ло без­успеш­ные по­ис­ки Ива­на. Но­че­вав­шая в уни­вер­ма­ге жен­щи­на на­де­ла на се­бя та­кую де­ше­виз­ну, что ди­рек­ция по­стес­ня­лась от­ры­вать ми­ли­цию от бо­лее важ­ных дел, в ко­рот­ком же ко­лене Г-об­раз­ной тру­бы по­жар­ной ма­ги­стра­ли Клим на­шел об­рыв­ки ком­со­моль­ско­го би­ле­та и связ­ку клю­чей, взял он и остав­лен­ный утром свой че­мо­дан­чик, это вме­сто него он про­нес через слу­жеб­ный вы­ход по­жит­ки вне­зап­но раз­бо­га­тев­шей и лег­ко рас­став­шей­ся с бо­гат­ством кра­си­вой и опас­ной дев­ки. Под­вал на­до бро­сать, убеж­дал Иван бра­та, про­мед­ле­ние смер­ти по­доб­но, ми­ли­ция пой­дет по сле­ду во­ров­ки - и на­грянет сю­да, - так стра­щал он Кли­ма, не ве­ря, впро­чем, ни в хват­ку уг­ро­зыс­ка, ни в то, что во­ров­ка - имя ее он узна­ет вско­ре - най­дет под­вал, сколь бы по­дроб­ны­ми и точ­ны­ми ни бы­ли со­об­щен­ные ей Кли­мом при­ме­ты до­ма и под­ва­ла в нем, а то, что она обе­ща­ла прий­ти за че­мо­да­ном, - чушь, об­ман, не та­кая уж она ду­ра. Прочь от­сю­да, убеж­дал он, и чем ско­рей, тем луч­ше; их ожи­да­ет сня­тый на зи­му дом, дро­ва уже под­ве­зе­ны, пло­до­твор­ное оди­но­че­ство, из ок­на, прав­да, вид­на да­ча Мак­си­ма Дор­ми­дон­то­ви­ча Ми­хай­ло­ва, зна­ме­ни­то­го ба­са, Клим ведь, ка­жет­ся, нерав­но­ду­шен к это­му ар­ти­сту? Он уго­ва­ри­вал, убеж­дал, ула­мы­вал - а брат нерв­но по­во­дил пле­ча­ми, от­бра­сы­вая все ра­зум­ные до­во­ды; с жа­ло­стью (но и с неко­то­рым ува­же­ни­ем) по­смат­ри­вал на него Иван, ди­вясь мо­гу­ще­ству на­ид­рев­ней­ше­го ин­стинк­та. По Кли­му эта ми­мо­лет­ная встре­ча с кра­сот­кой уда­ри­ла - за­па­хом, внеш­ним ви­дом, темб­ром го­ло­са, взг­ля­дом. «Она хо­ро­шая», - вдруг ска­зал Клим и с со­ба­чьим уко­ром гля­нул на Ива­на. Тот мол­ча со­брал изоб­ли­ча­ю­щие их жур­на­лы, за­пи­си, кни­ги, на­зва­ния ко­то­рых воз­бу­ди­ли бы ли­хо­ра­доч­ное лю­бо­пыт­ство при обыс­ке, свя­зал ве­ще­ствен­ные до­ка­за­тель­ства, при­со­еди­нил к ним мик­ро­скоп и би­но­ку­ляр­ную лу­пу, не за­был, ра­зу­ме­ет­ся, и че­мо­дан­чик, пах­ну­щий валь­са­ми Шт­ра­у­са (Клим дер­нул­ся, но сце­пил ру­ки, вы­дер­жал пыт­ку), и ушел, в кар­мане уно­ся са­мое цен­ное - кон­верт с об­рыв­ка­ми ком­со­моль­ско­го би­ле­та и связ­ку весь­ма лю­бо­пыт­ных клю­чей, стро­жай­ше на­ка­зав Кли­му: как толь­ко ми­ли­ция про­явит к нему ин­те­рес, бро­сать все, бе­жать немед­лен­но, о под­ва­ле за­быть, вот адрес, элек­трич­кой до Филей, а там на сво­их дво­их, хо­зяй­ка пу­стит, он ее пре­ду­пре­дит…
Эту брен­чав­шую в кар­мане связ­ку он рас­смат­ри­вал в Ма­зи­ло­ве, изу­чал ключ за клю­чом, ощу­пы­вая каж­дый; три до­маш­них рас­по­ла­га­лись на ко­леч­ке ря­дом, осталь­ные, по­чти оди­на­ко­вой кон­фи­гу­ра­ции, яв­но от го­сти­нич­ных но­ме­ров. «Москва», «Мет­ро­поль», «Гранд-отель» или «На­цио­наль» - вот ме­ста про­мыс­ла во­ров­ки, ком­со­мол­ки по име­ни Ве­ра, фа­ми­лия, от­че­ство, год рож­де­ния и год вступ­ле­ния в ВЛКСМ - это за­ва­ли­лось клоч­ка­ми в длин­ное ко­ле­но Г-об­раз­ной тру­бы, как и три по­след­ние циф­ры но­ме­ра би­ле­та; гла­за и ру­ки Ива­на рас­по­ла­га­ли разо­рван­ной фо­то­кар­точ­кой, ее уда­лось скле­ить: тя­же­ло­ва­тый под­бо­ро­док, при­дав­лен­ный нос, на­че­сан­ная на низ­кий лоб че­лоч­ка, Клим, по­жа­луй, не узна­ет в ком­со­мол­ке Ве­ре ту фею, что по­ра­зи­ла его так, слов­но она не из по­жар­но­го ящи­ка вы­шла, а из зо­ло­той ка­ре­ты, - или ослеп­ле­ние бы­ло пол­ным, ра­зум уже за­ту­ма­нил­ся?…
В цен­тре сто­ли­цы ра­бо­та­ют во­ры и про­сти­тут­ки вы­со­кой ква­ли­фи­ка­ции, все они ми­ли­ции из­вест­ны, до ком­со­мол­ки ко­гда-ни­будь до­бе­рут­ся, через пол­го­ди­ка или год, за это вре­мя ком­со­мол­ка мо­жет та­ко­го на­во­ро­тить, что ей по­ка­жет­ся вы­год­нее сесть за уни­вер­маг и об­чи­щен­ный ею но­мер в «Мет­ро­по­ле», чем за убий­ство в Сто­леш­ни­ко­вом или где-ни­будь ря­дом; во­ров­ку, сле­до­ва­тель­но, на­до най­ти до то­го, как ее сца­па­ет ми­ли­ция, и на­тя­нуть на ком­со­мол­ку плот­ный на­морд­ник; без Ка­шпа­ря­ви­чу­са здесь не обой­тись, ли­то­вец все ча­ще за­ха­жи­ва­ет сю­да, в Ма­зи­ло­во, про­ни­ка­ясь к Ива­ну все боль­шим до­ве­ри­ем, пьет мно­го, нуд­но мол­чит, но из про­це­жен­ных сквозь зу­бы слов вид­но, что в трид­ца­тые го­ды Ка­шпа­ря­ви­чус по­си­жи­вал под­ма­сте­рьем в са­пож­ной ма­стер­ской од­но­го виль­нюс­ско­го ев­рея, ком­му­ни­ста при­чем, по­том по­дал­ся в СССР ис­кать спра­вед­ли­во­сти, по­ка са­ма спра­вед­ли­вость не при­шла в Лит­ву вме­сте с Крас­ной Ар­ми­ей, и ев­рея-ком­му­ни­ста за­греб­ли, част­но­соб­ствен­ник все-та­ки, на­прас­ны бы­ли по­ту­ги Ка­шпа­ря­ви­чу­са вы­дать се­бя за бра­та мел­ко­го бур­жуя и тем са­мым спа­сти его. На брат­ские чув­ства то­же со­слал­ся Иван, «сест­рич­ку од­ну на­до выз­во­лить из бе­ды…», и Ка­шпа­ря­ви­чус по­дер­гал ни­точ­ки, дви­гая кар­тон­ны­ми фигур­ка­ми, од­на из них за­ни­ма­лась про­сти­ту­ци­ей, непри­зна­ва­е­мой офи­ци­аль­но, и зна­ла все во­рье в цен­тре го­ро­да, штаб-квар­ти­ра ма­сте­ра сыс­ка рас­по­ла­га­лась в «пол­тин­ни­ке», 50-м от­де­ле­нии ми­ли­ции, сю­да де­виц при­во­зи­ли по­сле об­лав, здесь их сор­ти­ро­ва­ли: этих - пре­ду­пре­дить, этим - на­пом­нить о свя­том дол­ге со­вет­ских жен­щин, осталь­ных - за со­тый ки­ло­метр в по­ряд­ке адми­ни­стра­тив­ной вы­сыл­ки; от­дель­ной па­поч­кой от­ло­жи­лись де­ла на тех, кто был уже без­воз­врат­но по­те­рян для ми­ли­ции, - их ис­поль­зо­ва­ла Лу­бян­ка. Иван цеп­ко за­по­ми­нал физио­но­мии, клич­ки и пас­порт­ные дан­ные тех и дру­гих, все­ве­ду­щий спе­ци­а­лист по древним ре­мес­лам (май­ор, ша­тен) из­ла­гал по­дроб­но­сти, ко­им ме­сто в су­гу­бо ме­ди­цин­ской ли­те­ра­ту­ре; од­на из его под­шеф­ных, угнан­ная в вой­ну на За­пад, уме­ла об­слу­жи­вать трех муж­чин сра­зу, в чем май­ор не со­мне­вал­ся, хо­тя лич­но про­ве­рить не мог; да­ма сия утвер­жда­ла, ба­хва­лясь, что спо­соб­на то же са­мое про­де­лы­вать с пя­тью и бо­лее му­жи­ка­ми (Ива­ну пред­ста­ви­лась по­че­му-то до­яр­ка-ста­ха­нов­ка); «Жен­щи­ны», - снис­хо­ди­тель­но вздох­нул май­ор, упи­вав­ший­ся де­та­ля­ми и да­же гор­див­ший­ся успе­ха­ми сво­их под­опеч­ных. СПАМ уже разо­гна­ли, но луч­шее из пар­ка ли­тов­цы рас­со­ва­ли по га­ра­жам и са­ра­ям; три от­прыс­ка се­мей­ства «опе­лей» бе­га­ли по мос­ков­ским ули­цам - «ка­дет», «ка­пи­тан» и «адми­рал», са­мый стар­ший по зва­нию был и са­мым вме­сти­тель­ным, на зад­нем си­де­нье его май­ор мог удо­сто­ве­рять­ся в вы­со­кой ква­ли­фи­ка­ции под­шеф­ных, клю­чи же от «опель-адми­ра­ла» Иван май­о­ру про­де­мон­стри­ро­вал, нетер­пе­ли­вый сыс­карь два­жды под­хо­дил к ок­ну и рас­смат­ри­вал ма­ши­ну, на ко­то­рой под­ка­тил к «пол­тин­ни­ку» ре­ко­мен­до­ван­ный ему то­ва­рищ; раз­го­вор май­ор по­вел так, буд­то к нему при­был об­ме­ни­вать­ся опы­том пред­ста­ви­тель уг­ро­зыс­ка Виль­ню­са. Ко­леч­ко с клю­ча­ми от «опель-адми­ра­ла» очу­ти­лось в го­сте­при­им­ном кар­мане май­о­ра, по­да­рок рас­щед­рил его, Ива­ну пре­зен­то­ва­ли груп­по­вые фо­то­гра­фии, где на зад­нем плане при­сут­ство­ва­ла ком­со­мол­ка Ве­ра, и адре­са тех, ко­го май­ор знал. Рас­ста­лись теп­ло, обо­юд­но до­воль­ные, май­ор по­же­лал виль­нюс­ским кол­ле­гам уда­чи, по­со­кру­шав­шись о том, что «пол­тин­ник» ве­да­ет все­го лишь цен­тром Моск­вы, от­де­ле­ния ми­ли­ции за Са­до­вым коль­цом ему непод­власт­ны, пре­да­ю­щих­ся бур­жу­аз­но­му по­ро­ку жен­щин в сто­ли­це нема­ло, но учет их раз­дроб­лен, ру­ки, са­ми по­ни­ма­е­те, до всех не до­хо­дят.
Тря­сти про­сти­ту­ток рай­он­но­го мас­шта­ба Иван не со­би­рал­ся, он на­де­ял­ся вы­жать из груп­по­вых сним­ков ме­сто­пре­бы­ва­ние ком­со­мол­ки Ве­ры, ра­ди че­го в тот же день встре­тил­ся с од­ной из тех де­виц, что с со­ло­мин­ка­ми в зу­бах си­де­ли в кок­тейль-хол­ле, по­се­тил и дру­гую, тре­тью, всех спра­ши­вая о со­сед­ке спра­ва, сле­ва, на­про­тив. Ком­со­мол­ка ле­пи­лась то к этой ком­па­нии, то к дру­гой, не под­цеп­ля­ясь ни к од­ной, по­то­му что бы­ла на под­хва­те, ее бра­ли в па­ру, пред­на­зна­чая бо­лее пья­но­му и ме­нее бо­га­то­му кли­ен­ту. И все же Иван на­шел ее, гля­нул и по­нял: нет, с та­кой ком­плек­ци­ей в по­жар­ный ящик не за­ле­зешь, ком­со­моль­ский би­лет - кра­де­ный. С по­слан­цем от «пол­тин­ни­ка» Ве­ра ни­ка­ких дел ве­сти не же­ла­ла, «За­вя­за­ла!» - от­брык­ну­лась она от во­про­сов, но вы­трях­ну­тые из кон­вер­та клоч­ки ком­со­моль­ско­го би­ле­та за­ста­ви­ли ее го­во­рить; кси­ва, ска­за­ла она, все­гда нуж­на, для пон­та хо­тя бы; би­лет этот ее, но укра­ден слу­чай­ной зна­ко­мой, кто она - ей неиз­вест­но, обе бы­ли пья­ные в дым, му­жи­ки по­па­лись нена­деж­ные, ехать к ним по­сле «Бал­чу­га» они от­ка­за­лись, рва­ну­ли в раз­ные сто­ро­ны, са­ма она, про­ез­жая в так­си по ули­це Оси­пен­ко, ви­де­ла дом, в ко­то­ром скры­лась зна­ко­мая, по­ша­рив­шая все-та­ки в ее су­моч­ке, по­про­буй най­ти ее сей­час, ведь не ста­нешь об­хо­дить все квар­ти­ры, да и что ей ком­со­моль­ский би­лет, раз она вы­шла из это­го воз­рас­та. Что вер­но, то вер­но: вы­гля­дит лет на трид­цать, спрос на нее неве­лик, тру­до­лю­би­вым май­о­ром не за­се­че­на, обык­но­вен­ней­шая проблядь, то есть лю­би­тель­ни­ца при­клю­че­ний, во­все ей не по­ло­жен­ных; Иван оста­вил ей об­рыв­ки на па­мять, три ве­че­ра кру­жил­ся на ма­шине во­круг до­ма, где пред­по­ло­жи­тель­но жи­ла го­сти­нич­ная во­ров­ка; май­ор, кста­ти, ску­по упо­мя­нул о про­ис­ше­ствии в го­сти­ни­це «На­цио­наль», из ког­тей Лу­бян­ки ушла хо­ро­шо по­ра­бо­тав­шая в но­ме­ре жен­щи­на, ее так и не на­шли, но по­ис­ки про­дол­жа­лись. Да­же ес­ли у во­ров­ки и хра­ни­лись где-то за­пас­ные клю­чи от квар­ти­ры, до­мой она не стре­ми­лась; ок­на трех квар­тир не све­ти­лись ни утром, ни позд­ним ве­че­ром, вполне воз­мож­но, что в од­ной из них и жи­ла до но­чев­ки в уни­вер­ма­ге опас­ная для Ива­на и Кли­ма осо­ба, от­нюдь не бес­пут­ная ша­ла­ва, - от во­ров­ки, ме­стом ра­бо­ты из­брав­шей «На­цио­наль», тре­бу­ет­ся хлад­но­кро­вие, ум и ред­кост­ная из­во­рот­ли­вость, знать хоть один за­пад­ный язык то­же не по­ме­ша­ло бы ей. Иван уже пред­став­лял, что про­изо­шло за два-три ча­са до за­кры­тия уни­вер­ма­га: из ре­сто­ра­на в «На­цио­на­ле» жен­щи­на под­ня­лась на этаж, про­ник­ла в но­мер, пе­ре­оде­лась, спу­сти­лась вниз, по­па­ла под пе­ре­крест­ное на­блю­де­ние лу­бян­ков­ских ре­бят, прыг­ну­ла в так­си и, чуя по­го­ню, вы­ле­те­ла из ма­ши­ны невда­ле­ке от уни­вер­ма­га, в нем и ре­ши­ла рас­тво­рить­ся, опо­зна­на она или нет, о сем не зна­ет и по­то­му лег­ла на дно, в квар­ти­ре не по­явит­ся, а уж ло­пу­ха во­до­про­вод­чи­ка, что спас ее, по­ста­ра­ет­ся за­быть, че­мо­дан ис­кать по­бо­ит­ся.
Дом у са­мо­го Устьин­ско­го мо­ста про­тя­нул­ся от Ра­уш­ской на­бе­реж­ной к ули­це Оси­пен­ко, у две­рей всех трех квар­тир Иван по­сто­ял, при­смат­ри­ва­ясь к зам­кам, и на­ко­нец оп­ре­де­лил: эта. Клю­чи по­до­шли, дверь от­кры­лась с пер­вой по­пыт­ки, вы­та­щен­ные из поч­то­во­го ящи­ка пись­ма адре­со­ва­лись Сур­ко­вой Елене Ми­хай­ловне; по­ко­ем и на­деж­но­стью про­фес­сор­ско­го жи­ли­ща дох­ну­ло на Ива­на: кни­ги вдоль стен, ко­жа­ные крес­ла и ди­ва­ны, фо­то­гра­фия в чер­ной рам­ке са­мо­го про­фес­со­ра, дочь его, на бег­лый взгляд, жи­ла од­на здесь и - это уж точ­но - дав­но не по­яв­ля­лась. На де­таль­ный осмотр вре­ме­ни у Ива­на не бы­ло, то­ро­пил Ка­шпа­ря­ви­чус, оче­ред­ной труп, при­бал­ты, вы­слан­ные из род­ных кра­ев, уми­ра­ли на чу­жой зем­ле, рус­ской, но, не бу­дучи ин­тер­на­цио­на­ли­ста­ми, ви­де­ли се­бя по­гре­бен­ны­ми там, где плес­ка­лась Да­у­га­ва, Неман или Пяр­ну; за све­жий труп в Ка­ли­нин­ской об­ла­сти род­ствен­ни­ки уже за­пла­ти­ли боль­шие день­ги, Ка­шпа­ря­ви­чус за­бла­гов­ре­мен­но про­ин­струк­ти­ро­вал Ива­на, рас­ска­зал, ка­кие су­хо­жи­лия на­до под­ре­зы­вать, чтоб око­че­нев­ший по­кой­ник за­стыл в по­зе, удоб­ной для гро­ба; ин­струк­таж по край­ней ме­ре сви­де­тель­ство­вал, что Ка­шпа­ря­ви­чус мас­со­вы­ми рас­стре­ла­ми не за­ни­мал­ся и по­это­му с об­ще­при­ня­тым пи­е­те­том от­но­сит­ся к от­дель­но умер­шей осо­би, зна­ет толк в транс­пор­ти­ров­ке по­кой­ни­ка, от­зыв­чив к невы­ска­зан­ным по­же­ла­ни­ям. Иван по­до­гнал свой гру­зо­вик, от­ки­нул зад­ний борт, снял кеп­ку, во­шел в из­бу; ста­ру­ха незря­чи­ми гла­за­ми смот­ре­ла на лам­пад­ку, толь­ко что ис­пу­стив­ший дух при­балт ле­жал на по­лу, на­гой и бо­сой. За­вер­ну­тый в бре­зент, он бла­го­по­луч­но вы­дер­жал се­ми­ча­со­вую тряс­ку и пра­виль­но улег­ся в под­жи­дав­шем его гро­бу. Несколь­ко че­ло­век вы­сту­пи­ли из но­чи и под­ня­ли гроб, во­круг го­во­ри­ли по-эс­тон­ски; Ива­ну по­сле кир­хи су­ну­ли день­ги, бу­тыл­ку вод­ки и по всем пра­ви­лам оформ­лен­ный пу­те­вой лист до Ле­нин­гра­да, ма­ши­ну за­гру­зи­ли кар­тош­кою, Иван про­дал ее ба­ры­гам на Куз­нец­ком рын­ке и еще три дня бол­тал­ся по род­но­му го­ро­ду, глаз не спус­кал с квар­ти­ры на Кар­ла Марк­са, хо­дил по пя­там жен­щи­ны, ко­гда-то пе­ре­дав­шей ему пись­мо от Кли­ма. Де­вуш­ка же учи­лась в уни­вер­си­те­те, на фил­фа­ке, и она ли­бо ро­ди­лась по­хо­жей на мать Ива­на, ли­бо от нее что-то вос­при­ня­ла - через обои, от кух­ни, про­пи­тан­ной за­па­хом лов­ких, кра­си­вых рук ма­те­ри; де­вуш­ку каж­дый ве­чер про­во­жа­ли до до­му по­чти­тель­ные уха­же­ры, маль­чиш­ки в во­ен­но-мор­ской фор­ме, но при­дет вре­мя - и бу­дет де­вуш­ка воз­вра­щать­ся до­мой с ака­де­ми­че­ской сви­той. Ни она, ни мать ее - убе­дил­ся Иван - с ор­га­на­ми свя­зи не име­ют. Уже со­би­рал­ся уез­жать, как за­ро­ди­лась мысль, на­ве­ян­ная де­вуш­кой, а мо­жет быть, и гро­бом, ку­да вк­ла­ды­ва­ли при­бал­та: най­ти мо­ги­лу Ни­ки­ти­на! Со­се­ди-то по квар­ти­ре - долж­ны знать! Все­го один раз был Иван у него, но дом на Ли­гов­ке опо­знал сра­зу, подъ­езд то­же вспом­нил­ся, а фа­ми­лию на две­ри жиль­цы так и не удо­су­жи­лись снять, кто-то из них за­гре­мел це­пью, щелк­нул зам­ком, по­ка­зал­ся. Иван ото­ро­пел: пе­ред ним сто­ял Фе­дор Мат­ве­е­вич Ни­ки­тин, ге­ро­и­че­ски по­гиб­ший в бло­кад­ную зи­му со­рок тре­тье­го го­да, умер­ший от го­ло­да, но так и не сже­вав­ший ни еди­но­го зер­ныш­ка из ва­ви­лов­ской кол­лек­ции зла­ков.
Вос­став­ший из пра­ха со­хра­нил все при­чу­ды преж­не­го зем­но­го су­ще­ство­ва­ния, яв­ляя со­бой при­мер «не ви­дел - не слы­шал - не знаю». «А кто вы та­кой, мо­ло­дой че­ло­век?» - пре­зри­тель­но и вы­со­ко­мер­но осве­до­мил­ся он и за­крыл дверь, так и не до­ждав­шись от­ве­та. Иван стре­ми­тель­но по­ле­тел вниз, не чуя под но­га­ми лест­ни­цы, от­ды­шал­ся; мыш­ки взмок­ли от по­та, во­вре­мя вспом­ни­лись лю­би­мые ма­те­рью цве­ты на мо­ги­ле ро­ди­те­лей: то­гда еще на­до бы­ло до­га­дать­ся, кто по­бы­вал на клад­би­ще. Юрк­нул в пе­ре­улок и был на­стиг­нут там Ни­ки­ти­ным, тот лок­тем вре­зал ему по реб­рам, при­зы­вая к пол­но­му мол­ча­нию и аб­со­лют­но­му по­ви­но­ве­нию. На­шел­ся на­ко­нец укром­ный уго­лок, пив­ная на Рас­стан­ной, дро­жа­щие (от ра­до­сти? от стра­ха?) ру­ки Ни­ки­ти­на разо­дра­ли воб­ли­ну на ча­сти, речь бы­ла пу­та­ной, в гла­зах при­пля­сы­ва­ла су­ма­сшед­шин­ка. Он, ко­неч­но, не уми­рал - ни в со­рок тре­тьем, ни поз­же, слу­чи­лась ошиб­ка, кто-то вк­лю­чил его в спис­ки по­гре­бен­ных с це­лью столь же ко­рыст­ной, как и бла­го­род­ной: ра­ди ни­ки­тин­ской хлеб­ной кар­точ­ки. Ис­прав­лять ошиб­ку Ни­ки­тин не по­же­лал, в дет­стве он за­чи­ты­вал­ся Фло­бе­ром, и его, сы­то­го маль­чи­ка из иму­щей се­мьи, по­ра­зи­ла в «Са­лам­бо» вскользь бро­шен­ная фра­за: «Спен­дий был так на­пу­ган, что рас­пу­стил слух о соб­ствен­ной смер­ти». Всю жизнь шла за ним эта фра­за, вспо­ми­на­ясь ни с то­го ни с се­го, и, узнав о соб­ствен­ной смер­ти, Ни­ки­тин ре­шил остать­ся мерт­вым, тем бо­лее что ин­сти­тут­ское на­чаль­ство по­тре­бо­ва­ло от Ни­ки­ти­на - в удо­сто­ве­ре­ние то­го, что он жив, - та­кое ко­ли­че­ство спра­вок, ка­кое по­лу­чить не смог бы ни­кто из жи­ву­щих. Он и не стал бе­гать по ис­пол­ко­мам, в ско­ром вре­ме­ни осо­знав пре­иму­ще­ства, да­ро­ван­ные ему Бо­жьим со­из­во­ле­ни­ем. Для штаб-квар­ти­ры ор­га­нов, что на Ли­тей­ном, он на том све­те, а ту­да до­тя­нуть­ся - ру­ки ко­рот­ки, зна­ко­мые по­го­ре­ва­ли и за­бы­ли, от­ныне он - сво­бо­ден и чист, те­перь он, ед­ва не уле­тев­ший в пре­ис­под­нюю, пре­бы­ва­ет на пол­пу­ти меж­ду небом и зем­лею, со­от­вет­ствен­но и ра­бо­та най­де­на в под­ко­мис­сии обл­ис­пол­ко­ма, ве­дав­шей клад­би­ща­ми, что, кста­ти, да­ет воз­мож­ность на­ез­жать в Минск, яко­бы для об­ме­на опы­том, и по то­му, как не ухо­же­на мо­ги­ла от­ца с ма­те­рью Ива­на, он по­нял, что слу­чи­лось наи­худ­шее; еще раз, кста­ти: а что с Кли­мом Па­шу­ти­ным? «Не ви­дел… - Иван при­гу­бил круж­ку, а за­тем уточ­нил: - Не слы­шал и не знаю». Он мно­го че­го услы­шал от Ни­ки­ти­на, а знал клад­би­щен­ский ин­спек­тор мно­го, у раз­вер­стых мо­гил от­вет­ствен­ные то­ва­ри­щи мол­ча­ли, за­то те­ря­ли бди­тель­ность, ко­гда неспеш­но бре­ли к чер­ным ЗИСам и ша­ри­ли гла­за­ми по над­гро­бьям дав­но усоп­ших. На­у­ку свою Ни­ки­тин не за­бы­вал, кое-что по­чи­ты­вал, еще с до­во­ен­ных вре­мен был он в ссо­ре с преж­ни­ми еди­но­вер­ца­ми, те его и то­гда к ла­бо­ра­то­ри­ям не под­пус­ка­ли; в от­мест­ку им Ни­ки­тин раз­ра­бо­тал свою тео­рию клет­ки и на­след­ствен­ных фак­то­ров, поль­зу­ясь ме­то­дом ана­ло­гий (Иван слу­шал очень вни­ма­тель­но), при­бе­гая под­час к рис­ко­ван­ным со­по­став­ле­ни­ям; он во­об­ра­зил, в част­но­сти, что за­бро­шен­ные, ни­кем не по­се­ща­е­мые мо­ги­лы по­доб­ны тем при­зна­кам, ко­то­рые не пе­ре­да­ют­ся по­том­ству. По этой при­чине им, Ни­ки­ти­ным, при­ве­де­на в пол­ное за­пу­сте­ние мо­ги­ла од­но­го ла­ты­ша на Но­во­де­ви­чьем клад­би­ще, Спо­гис его фа­ми­лия, уве­ко­ве­чен ла­тыш так: «Здесь ле­жит стой­кий боль­ше­вик, сек­ре­тарь парт­ко­ма трам­вай­но­го де­по».
Про­сти­лись. До­го­во­ри­лись о встре­чах, Иван воз­дал долж­ное се­бе, сво­ей сдер­жан­но­сти и неукос­ни­тель­но­му сле­до­ва­нию ни­ки­тин­ско­му за­ве­ту, яс­но ведь, что Фе­дор Мат­ве­е­вич - тро­нул­ся, по­вре­дил­ся умом, стран­но толь­ко, по­че­му он так мо­ло­до вы­гля­дит, уж не по­то­му ли, что жи­вет сре­ди мо­гил, в клад­би­щен­ской скор­би, в безв­ре­ме­нье, ко­то­рое урав­ни­ва­ет всех: под од­ной пли­той мо­гут ле­жать дед с вну­ком, дя­дя с пле­мян­ни­ком и ред­ко-ред­ко - два бра­та, ему и Кли­му обес­пе­че­но дол­го­ле­тие, ибо они смот­рят, изу­чая клет­ку, в мо­ги­лу все­го че­ло­ве­че­ства.
Сво­и­ми клю­ча­ми от­крыл он под­вал, рев­ни­во осмот­рел бер­ло­гу; Клим не бед­ство­вал, ков­рик под но­га­ми, в куль­ках - греч­ка и пше­но, ящик в ко­ри­дор­чи­ке до­вер­ху за­пол­нен кар­тош­кой, в бан­ке, ку­да кры­сам не за­брать­ся, кол­ба­са и ку­со­чек мас­ла. Жен­ская ру­ка чув­ству­ет­ся, Иван за­стыл, как зверь, услы­шав­ший да­ле­кий ру­жей­ный вы­стрел; по­вел но­сом, ино­зем­ный за­пах был, но не в под­ва­ле, он со­хра­нял­ся в его ощу­ще­ни­ях. При­шле­па­ла сер­до­боль­ная и вне вся­ких по­до­зре­ний ста­руш­ка со вто­ро­го эта­жа, по­шур­ша­ла ве­ни­ком, на­пев­но по­го­во­ри­ла с Ива­ном, ушла. Он гля­нул на при­шед­ше­го бра­та - худ, бле­ден, уста­лый, чем-то оза­бо­чен, и ко­гда Клим сму­щен­но при­знал­ся, что, ка­жет­ся, на­ста­ли пло­хие вре­ме­на, его из сле­са­рей пе­ре­ве­ли в груз­чи­ки, вос­поль­зо­вал­ся но­во­стью, ска­зал, что зна­ет те­перь, где жи­вет за­зно­ба Кли­ма, он най­дет ее, при­ве­дет сю­да, а по­ка же - на­до уво­лить­ся, это слож­но, пред­лог тре­бу­ет­ся ос­но­ва­тель­ный, од­на­ко же сле­ду­ет пом­нить о яко­бы кур­ском про­ис­хож­де­нии Кли­ма, «Про­шу уво­лить ме­ня в свя­зи с вы­ез­дом из Моск­вы» - та­кое прой­дет, са­дись пи­ши, ско­ро за­гре­мят на сты­ках ко­ле­са пас­са­жир­ско­го по­ез­да, их ждет Крым, Кав­каз, где-ни­будь там есть сель­ско­хо­зяй­ствен­ные стан­ции, в Гу­да­у­тах уж точ­но, Клим вы­даст се­бя за эн­ту­зи­а­ста пе­ре­до­вой аг­ро­но­ми­че­ской на­у­ки, по­ка­ля­ка­ет с тру­дя­га­ми се­лек­ци­о­не­ра­ми, те ра­ды бу­дут по­об­щать­ся, шо­фер­ня в га­ра­же к ра­бо­те не при­сту­пит, по­ка не на­го­го­чет­ся, что уж го­во­рить о ла­бо­ран­тах…
От­пу­сти­ли Кли­ма с ми­ром, вы­да­ли тру­до­вую книж­ку, управ­дом­ша поз­во­ли­ла се­бя уло­мать и по­обе­ща­ла сте­речь под­вал. По­ка за­яв­ле­ние Кли­ма по­кры­ва­лось под­пи­ся­ми, Иван по­хо­дил во­круг до­ма на Ра­уш­ской на­бе­реж­ной, уста­но­вил, ко­гда со­се­ди Сур­ко­вой раз­бе­га­ют­ся по кон­то­рам и ма­га­зи­нам. Са­ма она не по­яв­ля­лась еще, и это мог­ло озна­чать что угод­но; ка­кая-то связь про­сле­жи­ва­лась меж­ду мо­ги­лой стой­ко­го боль­ше­ви­ка Спо­ги­са и опу­стев­шей квар­ти­рою, в до­ме оби­та­ли про­ве­рен­ные вла­стью лю­ди, ок­на са­мых на­деж­ных жиль­цов смот­ре­ли на Устьин­ский мост и на­бе­реж­ную, по празд­нич­ным дням ли­ку­ю­щие под зна­ме­на­ми тол­пы вну­ша­ли до­му стой­кость.
Со­бра­лись на­ко­нец и по­еха­ли. Скры­вая улыб­ку, Иван на­блю­дал, как неуме­ло уха­жи­ва­ет Клим за по­пут­чи­ца­ми, вполне без­обид­ны­ми да­ма­ми: би­ле­ты на по­езд Иван до­стал за час до от­хо­да. В Гу­да­у­тах сня­ли ком­на­ту с ве­ран­дой, бы­ло непри­выч­но теп­ло, по утрам бро­ди­ли в пар­ке, спус­ка­лись к мо­рю, Клим вспо­ми­нал Крым, от­ку­да ро­ди­те­ли его неожи­дан­но уст­ре­ми­лись на се­вер, в Ле­нин­град, еще в пу­ти ма­лень­кий Клим по­нял: не с доб­ром едут они, кто-то в Ле­нин­гра­де не об­ра­ду­ет­ся их при­ез­ду. С ба­зар­чи­ка Иван тас­кал фрук­ты, при­хва­тил од­на­жды бур­дюк с кис­лень­ким ви­ном, на­учил­ся жа­рить шаш­лы­ки, убла­жен­ная день­га­ми хо­зяй­ка да­ва­ла вер­ные со­ве­ты. На сель­хоз­стан­ции Иван рас­шар­кал­ся пе­ред за­ве­ду­ю­щим - до вой­ны, мол, Фе­дор Мат­ве­е­вич Ни­ки­тин вел у них в шко­ле кру­жок юн­на­тов, мно­го рас­ска­зы­вал о гу­да­ут­ской стан­ции, так нель­зя ли… Мож­но, от­вет­ство­вал за­ве­ду­ю­щий, чрез­вы­чай­но по­льщен­ный, толь­ко вот на­до по­вре­ме­нить, вот разъ­едут­ся прак­ти­кан­ты - то­гда по­жа­луй­ста. А Клим буд­то за­был, для че­го ехал, ка­ким ка­ла­чом за­ма­ни­ли его сю­да: пил, ел, спал, шлял­ся в парк и смот­рел на тан­цу­ю­щие па­ры, раз­дра­жая Ива­на хож­де­ни­ем в на­род и при­выч­ка­ми, ста­но­вя­щи­ми­ся нетер­пи­мы­ми. Непо­нят­но, ди­ко, но это так: столь­ко го­ря они с Кли­мом хлеб­ну­ли, ка­ких толь­ко бед не на­тер­пе­лись и по­рознь и вме­сте, а в Гу­да­у­тах все раз­ла­ди­лось, они не уме­ли со­су­ще­ство­вать и со­сед­ство­вать в обыч­ной, бы­то­вой, оби­ход­ной, нор­маль­ной и сию­ми­нут­ной жиз­ни, они вдруг утра­ти­ли тер­пи­мость и по­ни­ма­ние, Иван ед­ва ли не с нена­ви­стью гля­дел, как си­дит Клим за сто­лом, как ест, ще­пе­тиль­но вк­ла­ды­вая в рот ку­соч­ки мя­са, как, ото­гнув ми­зин­чик, под­но­сит к ка­приз­ным гу­бам лож­ку с на­ва­ри­стым су­пом, мор­щит­ся, ду­ет на нее, хлю­па­ет, чав­ка­ет, от­ры­ги­ва­ет - нет, невоз­мож­но бы­ло ви­деть и слы­шать, за­ты­кать уши хо­те­лось, жму­рить­ся; «У нем­цев ни­как вос­пи­ты­вал­ся?» - сквозь зу­бы спро­сил Иван, за­брал свою та­рел­ку и ушел на ве­ран­ду. Там, в хо­ло­де, и спал, на­крыв­шись дву­мя оде­я­ла­ми, и все-та­ки через них, еще и сквозь сте­ны про­ры­ва­ясь, до­но­си­лось по­сви­сты­ва­ние и по­хра­пы­ва­ние Кли­ма, до­ле­тал за­па­шок его нос­ков, на­по­ми­ная о во­ни пар­ти­зан­ских зем­ля­нок. Со дна же­луд­ка, что ли, под­ни­мал­ся хво­ста­тый и ко­лю­чий ко­мок зло­бы, му­ти­ло от од­но­го взг­ля­да на Кли­ма. Од­на­жды с брюк бра­та сле­те­ла пу­го­ви­ца, брат по­про­сил игол­ку и нит­ку, но, как ни це­лил­ся, вон­зить за­кру­чен­ную и смо­чен­ную слю­ною нит­ку в уш­ко под­став­лен­ной игол­ки - не мог; Клим гром­ко пых­тел, нить виб­ри­ро­ва­ла и про­ма­хи­ва­лась, а Иван - на­сла­ждал­ся… Как толь­ко прак­ти­кан­ты разъ­е­ха­лись, он умас­лил за­ве­ду­ю­ще­го, от­вел бра­та на стан­цию, там и по­се­лил его. Шел к мо­рю, ог­ля­ды­вал­ся на­зад, по­ра­жал­ся: как мог он так дол­го тер­петь эту мо­гилев­скую ско­ти­ну?
На­ста­ли дни уеди­не­ний под плеск волн, на­кат си­ней во­ды на пе­сок, ста­но­вя­щий­ся тем­но-се­рым, сра­зу же свет­ле­ю­щий; теп­ло оде­тый, Иван ле­жал на кам­нях, был ритм, с ка­ко­го на­чал­ся ко­гда-то но­вый ви­ток эво­лю­ции, и хо­ро­шо ду­ма­лось о се­бе при мо­но­тон­ном ко­лы­ха­нии сти­хий, о па­ре сви­тых в спи­ра­ли хро­мо­сом. В Москве уда­лось най­ти фо­то­гра­фии их мно­го­крат­но уве­ли­чен­ных ни­тей: пол­ный сум­бур, ка­за­лось бы, це­поч­ки ге­нов пла­ва­ли в без­бреж­ном мо­ре, оста­ва­ясь тем не ме­нее слит­ны­ми, они не рас­пол­за­лись по клет­ке, а дер­жа­лись вме­сте, обе спи­ра­ли. Удо­сто­ве­ре­но же: сколь­ко ни сбли­жай пред­ме­ты, а меж­ду ни­ми - все­гда нечто, на­зы­ва­е­мое рас­сто­я­ни­ем, и за­пол­не­но оно не пе­ре­пле­те­ни­я­ми элек­трон­ных ор­бит, а чем-то иным; так и в хро­мо­сом­ных ни­тях, рас­по­ло­же­ние их - обо­юд­ное, зве­нья кис­лот­ных це­пей - в един­стве по­ряд­ка, нить от­ра­же­на в ни­ти - по­то­му и со­хра­ня­ет­ся по­сле­до­ва­тель­ность, по­то­му и под­дер­жи­ва­ет­ся по­ря­док. Уж ка­кой ме­сяц бьют­ся они с Кли­мом над, ока­зы­ва­ет­ся, про­стей­шей за­дач­кой, а ре­ше­ние ее - вот оно, са­ма жизнь, все во­круг, бы­тие, в ко­то­ром пе­ре­став­ле­ны ме­ста­ми при­чи­на и след­ствие, вза­и­мо­об­ра­ти­мые; ор­га­ны эти, к при­ме­ру, спер­ва вы­ду­мы­ва­ют факт пре­ступ­ле­ния, а уж по­том под­би­ра­ют к нему яко­бы пре­ступ­ни­ка. Спи­ра­ли - ан­ти­па­рал­лель­ны, и лю­бой по­сле­до­ва­тель­но­сти в од­ной из них со­от­вет­ству­ет ее от­пе­ча­ток в дру­гой, но этот же прин­цип власт­ву­ет и в от­дель­но взя­той, обособ­лен­ной ни­ти. Сто­ит это при­знать - и все кле­точ­ные про­цес­сы по­лу­ча­ют объ­яс­не­ние.
Две неде­ли пря­тал се­бя Иван ото всех, с утра ухо­дил к мо­рю, с ле­пеш­ка­ми и кус­ка­ми за­жа­рен­но­го мя­са, с бу­ты­лью кис­ле­ю­ще­го ма­д­жа­ри. Он так и не от­ме­тил в па­мя­ти день, ко­гда ре­ше­на бы­ла за­гад­ка спи­ра­лей, ему ка­за­лось уже, что он дав­но знал их сек­рет, уж во вся­ком слу­чае, до­га­дал­ся там, в Мин­ске, на гаупт­вах­те, ко­гда пы­тал­ся мыс­лен­но раз­ре­зать га­зе­ту, рас­сло­ив ее на­двое, ко­гда раз­мыш­лял о том, как рас­сы­па­ет ма­те­рия свой при­род­но-ти­по­граф­ский на­бор и вновь со­би­ра­ет его по уже сде­лан­ным от­пе­чат­кам, как оши­ба­ет­ся, как вол­ну­ет­ся. Ве­тер, ме­няв­ший на­прав­ле­ние, по­дул с за­па­да, при­бой ока­ты­вал Ива­на брыз­га­ми, он ушел от него в глубь бе­ре­га, свер­ху смот­рел на бе­ло­пе­ни­стое мо­ре, рас­слаб­лял мозг, поз­во­ляя ему са­мо­про­из­воль­но вы­ра­ба­ты­вать брез­жу­щие до­гад­ки; вся жизнь вспо­ми­на­лась. Все ра­до­сти и пе­ча­ли, все на­сла­жде­ния и бо­ли - они то­же под­чи­ня­лись за­ко­нам ан­ти­па­рал­лель­но­сти: ра­дость вра­га все­гда бы­ла его же, Ива­на, бо­лью, и на­обо­рот, взрыв от­ча­я­ния вен­чал неесте­ствен­ные сов­па­де­ния; еще в Ле­нин­гра­де мож­но бы­ло осмыс­лить за­ко­ны ми­ро­зда­ния - там, на ди­ване, ко­гда Пан­те­лей по­рол рем­нем нена­ви­дя­ще­го его маль­чу­га­на.
За­бы­то бы­ло о хра­пе Кли­ма, о за­паш­ке его нос­ков, о всех от­вра­щав­ших стран­но­стях бра­та, ми­ну­ло вре­мя, на ко­то­рое они обя­за­ны бы­ли рас­стать­ся, Иван при­шел на стан­цию, по­ка­зал ис­пи­сан­ную им школь­ную тет­ра­доч­ку, он вы­про­сил ее у сы­на хо­зяй­ки. Клим гля­нул и как о пу­стя­ке, на что не на­до тра­тить­ся, ска­зал и по­ка­зал: ввось­ме­ро сло­жен­ный лист бу­ма­ги, на ней - пе­ре­ви­тые лен­точ­ки, пунк­ти­ром раз­де­лен­ные, обе спи­ра­ли: «То же са­мое… по­за­вче­ра еще…» Ла­бо­ра­тор­ный стол, шта­ти­вы, склян­ки, мик­ро­скоп, ка­кое-то ва­ре­во на плит­ке, в ок­на сту­чит­ся дождь, - скуч­но жить на све­те, очень скуч­но, ес­ли нет ра­до­сти от ве­ли­чай­ше­го свер­ше­ния, от дол­го­ждан­но­го фина­ла, ко­то­рый все­го лишь про­ме­жу­точ­ный, по­то­му что про­зре­ва­лась уже до­ро­га еще бо­лее пу­стын­ная, и пе­ред дву­мя пут­ни­ка­ми, за­бред­ши­ми в неве­до­мую ча­щу, неося­за­е­мое та­ин­ство, оно ме­ре­щит­ся и ма­нит, - тя­жек путь по­зна­ния… Иван осто­рож­но спро­сил - не по­ра ли в Моск­ву? Успе­ем, ку­да спе­шить - ска­зал пре­не­бре­жи­тель­ный жест Кли­ма. Спе­шить, ко­неч­но, неку­да. Здесь они в боль­шей без­опас­но­сти, ми­ли­ция ни ра­зу не на­ве­ды­ва­лась, хо­зяй­ка гля­ну­ла на пас­пор­та и да­же не рас­кры­ла их, а на­чаль­ни­ком на стан­ции - ми­лей­ший че­ло­век, пред­ло­жил Кли­му по­сто­ян­ную ра­бо­ту, но ку­да ж бра­ту, с его тру­до­вой книж­кой, со­гла­шать­ся, да и оформ­ле­ние через Моск­ву; Ка­шпа­ря­ви­чус, опять же, дал воль­ную Ива­ну до мар­та, жи­ви, на­сла­ждай­ся мо­ло­день­кой по­ва­ри­хой в до­ме от­ды­ха за го­рою, ду­мать ни о чем те­перь не хо­чет­ся, име­ет тру­дя­щий­ся че­ло­век пра­во на от­дых да­же в вар­вар­ской стране, ко­то­рая вся - до­ка­за­тель­ство, при­во­дя­щее к аб­сур­ду.
И жи­ли бы да не ту­жи­ли до мар­та, но вдруг со­шел с ума Клим. Иван под утро вер­нул­ся (был у по­ва­ри­хи) и за­стал дом в пол­ном раз­гро­ме, на ве­ран­де бу­ше­вал Клим, что-то кру­ша; стек­ла не зве­не­ли, огонь не взви­вал­ся над кры­шей и ды­мом не пах­ло, но страш­нее по­жа­ра был визг и хо­хот двух про­сти­ту­ток, за ко­то­ры­ми го­нял­ся го­лый Клим, пья­ный, с жел­ты­ми гла­за­ми; шлю­хи эти око­ла­чи­ва­лись обыч­но у ко­фей­ной, ле­том их от­тес­ня­ли ку­рорт­ни­цы, зи­мой же они цар­ство­ва­ли, под­карм­ли­вая ми­ли­цию. Смер­тель­но на­пу­ган­ная хо­зяй­ка осуж­да­ю­ще смот­ре­ла на Ива­на, ко­ро­тень­кие пух­лые руч­ки ее бы­ли сло­же­ны на жи­во­те, смысл слов был та­кой: уби­рай­тесь вон, немед­лен­но, по­ка я не… Кли­ма Иван при­бил, шлюх вы­гнал, но вслед за ни­ми ушел и брат, об­ру­шив на Ива­на про­кля­тья и вско­ре вер­нув­шись, те­перь он тре­бо­вал де­нег. Пред­ви­деть бе­зу­мие Иван не смог бы в фан­та­сти­че­ских пред­по­ло­же­ни­ях, к ко­то­рым стал скло­нен по­сле че­мо­да­на с фран­цуз­ски­ми ду­ха­ми, и уж со­всем неве­ро­ят­ным бы­ло то, что бе­зу­мие за­ра­зи­ло всех в до­ме; стар­ший сын хо­зяй­ки, из­ра­нен­ный вой­ною па­рень, в кле­туш­ке чи­нив­ший со­се­дям обувь, дол­бил по стене са­пож­ниц­кой ла­пой, млад­ший, школь­ник, бе­гал как уго­ре­лый по дво­ру и бро­сал кам­ни в стек­ла, са­ма хо­зяй­ка би­ла по­су­ду с ка­ким-то остер­ве­не­ни­ем, брат ее при­мчал­ся с охот­ни­чьим ру­жьем и на­чал рас­стре­ли­вать кур. Ми­ли­ция ожи­да­лась с ми­ну­ты на ми­ну­ту, Иван швыр­нул хо­зяй­ке день­ги, по­бро­сал в че­мо­дан бу­ма­ги, из­бил Кли­ма и по­гнал его к вок­за­лу. Спас их ере­ван­ский по­езд, в Ана­пе пе­ре­дох­ну­ли, Клим мед­лен­но воз­вра­щал­ся к ра­зу­му, чем-то отрав­лен­ный же­лу­док вы­пи­хи­вал из се­бя в обе сто­ро­ны пи­щу и жид­ко­сти, паль­то и шап­ка оста­лись в Гу­да­у­тах, за­пи­си Кли­ма це­поч­кою фор­мул - то­же, ни­ко­му они, прав­да, не нуж­ны, ни­кто ни­че­го не хо­чет при­ни­мать и при­зна­вать, при­быв­шие из Ки­е­ва ас­пи­ран­ты там, на стан­ции, вы­сме­я­ли Кли­ма, ко­гда он стал рас­ска­зы­вать им о струк­ту­ре бел­ко­вых мо­ле­кул, но воз­му­ти­ла Кли­ма муд­рость за­ве­ду­ю­ще­го - так оце­ни­вал Иван то, что про­изо­шло на стан­ции и о чем ему рас­ска­зал пе­ред Моск­вою Клим. За­ве­ду­ю­ще­му пе­ре­ва­ли­ло за со­рок, в ге­не­ти­ку он уве­ро­вал со сту­ден­че­ства, про­сла­вил­ся об­лу­че­ни­ем дрож­же­вых гриб­ков, а за­тем опы­та­ми по удво­е­нию чис­ла хро­мо­сом в клет­ках, про­ра­бо­тал мно­го лет в от­де­ле ге­не­ти­ки Ин­сти­ту­та экс­пе­ри­мен­таль­ной био­ло­гии, но кан­ди­да­та на­ук за­слу­жил толь­ко в пред­во­ен­ном со­ро­ко­вом, хо­тя в трид­цать чет­вер­том, ко­гда уч­ре­жда­ли уче­ные сте­пе­ни, ед­ва не стал док­то­ром без за­щи­ты дис­сер­та­ции. У него бы­ли од­ни с Кли­мом взг­ля­ды на му­та­ге­нез, но, ко­гда со­по­ста­ви­ли свои кар­ты ге­нов изу­ча­е­мой муш­ки, вы­яс­ни­лось, что Клим зна­ет по­бо­ле не толь­ко са­мо­го за­ве­ду­ю­ще­го, но и всех его учи­те­лей; два­дца­ти­пя­ти­лет­ний мо­ло­ко­сос, ни ра­зу не из­го­ня­е­мый из ин­сти­ту­тов и от­де­лов, на се­бе не ис­пы­тав­ший, что зна­чит быть ге­не­ти­ком, осме­лил­ся вы­рвать­ся впе­ред, не ис­про­ся на то раз­ре­ше­ния, - и за­ве­ду­ю­щий взбе­ле­нил­ся, он го­тов был от­речь­ся от соб­ствен­ной на­у­ки, от се­бя, лишь бы не вос­тор­же­ство­вал ка­кой-то млад­ший на­уч­ный со­труд­ник, и Клим, по­ра­жен­ный пре­да­тель­ством, пла­кал в ва­гоне по­ез­да, а Иван ти­хо ра­до­вал­ся: по­ра, по­ра брат­цу по­нять, что на­у­ка - та­кая же ка­сто­вая ор­га­ни­за­ция, как сред­не­ве­ко­вый цех, как ВКП(б).
На по­след­ние день­ги ку­пи­ли ды­ря­вое паль­те­цо, на Кли­ма пя­ли­ли гла­за в мет­ро, в под­ва­ле за­то бы­ло как у жер­ла до­мен­ной пе­чи, на ян­вар­ском мо­ро­зе кое-где по­ло­па­лись тру­бы, управ­дом­ша по­гна­ла Кли­ма на от­ра­бот­ки, Ка­шпа­ря­ви­чус от­пра­вил Ива­на в Лит­ву с чем-то во­ро­ван­ным, око­ло Па­не­ве­жи­са ящи­ки с гру­зо­ви­ка пе­ре­бро­си­ли на те­ле­ги и увез­ли в ноч­ной лес, Иван вер­нул­ся в Моск­ву, чтоб убе­дить­ся: по­ло­са ве­зе­ния кон­чи­лась. В под­вал за­гля­нул па­рень при гал­стуч­ке и с порт­фе­лем, на­звал­ся чле­ном зав­ко­ма, за­щит­ник, мол, ин­те­ре­сов тру­дя­щих­ся по проф­со­юз­ной ли­нии; Ива­ну он по­ка­зал­ся обыч­ным ду­рач­ком, свих­нув­шим­ся на об­ще­ствен­ной ра­бо­те, от­ва­жи­вать та­ких он мог, да и пу­га­ло име­лось - удо­сто­ве­ре­ние со­труд­ни­ка виль­нюс­ской ми­ли­ции, ко­то­рое так и не пошло в ход, на­сто­ро­жи­ла Ива­на ко­ша­чья гиб­кость ви­зи­те­ра, уме­ние од­ним об­во­дом глаз отыс­кать са­мое цен­ное в по­ме­ще­нии, стран­ные па­у­зы в ре­чи и за­сты­ва­ние же­ста, па­рень буд­то со сто­ро­ны по­смат­ри­вал на се­бя и вслу­ши­вал­ся в соб­ствен­ный треп, - че­ло­век этот был из по­ро­ды веч­но ря­же­ных, ар­тист, брав­ший уро­ки ма­стер­ства не в сту­дии, а у жиз­ни. Ушел этот га­ер - а Кли­ма за­тряс­ло: точ­но та­кой же ба­ла­гур при­хо­дил к ним за день до аре­ста ро­ди­те­лей, ин­те­ре­со­вал­ся взно­са­ми за ОСОАВИАХИМ. Уда­рил­ся в па­ни­ку и сам Иван, со­об­ра­зил, од­на­ко, что из Кли­ма мож­но сей­час ве­рев­ки вить, что за под­вал он цеп­лять­ся те­перь не бу­дет. До­миш­ко, что ря­дом с да­чей Мак­си­ма Дор­ми­дон­то­ви­ча Ми­хай­ло­ва, так ни­ко­му и не по­на­до­бил­ся. То­пи­ли двое су­ток под­ряд, за­ко­но­па­ти­ли все ще­ли, дом утеп­лил­ся. Кун­цев­ский ры­нок - око­ло же­лез­но­до­рож­ной стан­ции, здесь ку­пи­ли про­сты­ни, по­душ­ки, три ка­стрюли. На­гру­жен­ные по­куп­ка­ми, по­до­шли к до­му, и Клим по­вер­нул­ся, дол­го сто­ял, смот­рел в сто­ро­ну под­ва­ла, ку­да ко­гда-ни­будь при­дет прин­цес­са, выз­во­лен­ная им из бе­ды, и не за­станет там то­го, ко­му она при­нес­ла свою лю­бовь. «Да­вай, да­вай…» - то­ро­пил Иван, гре­мя на мо­ро­зе клю­ча­ми, ру­кой при­дер­жи­вая са­мую цен­ную по­куп­ку - но­вень­кий ке­ро­газ.
Что де­лать с бо­гат­ством, что сва­ли­лось на них, ни он, ни Клим не зна­ли, хо­тя с де­ся­ти­лет­не­го воз­рас­та стре­ми­лись за­вла­деть им, спе­ша за усколь­за­ю­щей и мер­ца­ю­щей ис­ти­ной. У ма­туш­ки-при­ро­ды вы­рва­ли ее тай­ну, ме­ха­низм воз­об­нов­ле­ния и из­ме­не­ния ни­ко­гда не из­ме­ня­ю­щей­ся ма­те­рии, и на­до бы­ло те­перь вни­кать в до­кле­точ­ные фор­мы и в еще бо­лее глу­бин­ную бес­фор­мен­ность, чтоб уяс­нить ко­ды, шиф­ры, ино­ска­за­ния и тай­но­пи­си все­ми чи­та­е­мых тек­стов, вни­кать и до­пы­ты­вать­ся, вновь чи­тать и ду­мать, а ду­ша не ле­жа­ла к мыс­лям ни у Ива­на, ни у Кли­ма, они буд­то сты­ди­лись при­зна­вать се­бя мыс­ля­щи­ми, обо­гнав­ши­ми био­ло­гов ми­ра лет на пять или боль­ше, все жур­на­лы со­жгли, Шмаль­гау­зе­на то­же, Клим без­вы­лаз­но си­дел в теп­лых хо­ро­мах, Ива­на же тя­нул к се­бе дом на Ра­уш­ской, по­да­рен­ное судь­бою жи­ли­ще тре­бо­ва­ло изу­че­ния и осво­е­ния, в но­ре этой мож­но и спря­тать­ся на день-дру­гой, ес­ли в кун­цев­ское убе­жи­ще за­глянет ка­кой-ни­будь верт­ля­вый тип с порт­фель­чи­ком.
Иван бег­ло осмот­рел квар­ти­ру, со­мне­ний уже не бы­ло: во­ров­ка жи­ла здесь ко­гда-то, на­гря­нуть мог­ла со дня на день, с ча­су на час, уж где-ни­будь да пря­чет она за­пас­ные клю­чи, взло­мать дверь спо­соб­на, та­кое то­же не ис­клю­ча­ет­ся, нет-нет, си­деть в этой квар­ти­ре и ждать неиз­вест­но че­го - опас­но. Связ­ка клю­чей, од­на­ко, при­ят­но от­тя­ги­ва­ла кар­ман, про­изо­шло и со­бы­тие, воз­бу­див­шее ин­те­рес к Сур­ко­вой, рас­ска­зал о со­бы­тии Ка­шпа­ря­ви­чус, ме­сто дей­ствия - Ле­нин­град, Нев­ский про­спект, ма­га­зин «Дам­ский кон­фек­ци­он», вре­мя - ко­нец фев­ра­ля, шесть ча­сов ве­че­ра, дей­ству­ю­щие ли­ца и ис­пол­ни­те­ли - под­пол­ков­ник МГБ и его юная спут­ни­ца жиз­ни, опи­са­ние ко­то­рой по­лу­че­но со слов по­ку­па­те­лей и про­дав­цов, чи­тать ми­ли­цей­ские про­то­ко­лы Ива­ну не да­но, Ле­нин­град - не «пол­тин­ник», как вы­гля­де­ла жен­щи­на - он не знал, но, услы­шав весь­ма прав­до­по­доб­ную ис­то­рию, не мог не по­ду­мать о том, что, по­жа­луй, Еле­на Ми­хай­лов­на Сур­ко­ва - наи­луч­шая ис­пол­ни­тель­ни­ца той ро­ли, что сыг­ра­на под­став­ной су­пру­гой мни­мо­го под­пол­ков­ни­ка, а в том про­смат­ри­вал­ся ар­ти­стизм за­бред­ше­го в под­вал наг­ле­ца. Су­пру­же­ская па­ра вы­бра­ла вре­мя пра­виль­но, до при­ез­да ин­кас­са­то­ра - еще час или чуть боль­ше, ко­нец ме­ся­ца, вы­руч­ка вдвое пре­вы­ша­ет обыч­ную, соль­ную пар­тию бле­стя­ще ис­пол­ни­ла мо­ло­дая и кра­си­вая жен­щи­на в ме­хах, на­стой­чи­во про­сив­шая ску­по­ва­то­го му­жа ку­пить ей ка­кую-то дам­скую ме­лочь из ниж­не­го бе­лья, су­пру­ги пре­пи­ра­лись негром­ко, но так, что мно­гие слы­ша­ли, по­ни­ма­ю­ще улы­ба­ясь. Уло­ма­ла все-та­ки, под­пол­ков­ник (жан­дарм­ская си­не­ва на по­го­нах) вы­сто­ял оче­редь в кас­су, по­лу­чил сда­чу, вг­ля­дел­ся в ку­пю­ру - и те­перь про­дав­цы и по­ку­па­те­ли слу­ша­ли толь­ко его: ку­пю­ра ока­за­лась фаль­ши­вой! При­мчал­ся, вы­зван­ный кас­сир­шей, ди­рек­тор ма­га­зи­на, фаль­ши­вость ку­пю­ры от­ри­цал, под­пол­ков­ник - все вни­ма­ние на него - при­вел ре­ша­ю­щий до­вод: он - на­чаль­ник от­де­ла, за­ня­то­го имен­но под­дел­кой го­су­дар­ствен­ных цен­ных бу­маг, вот мои до­ку­мен­ты! По­чти­тель­ная и бо­яз­ли­вая ти­ши­на на­ру­ша­лась слез­ной ари­ей же­ны, умо­ляв­шей му­жа по­ща­дить ее, се­бя и кас­сир­шу, - по­ду­ма­ешь, ка­кие-то трид­цать руб­лей, да плюнь ты на них, в кои-то ве­ки вы­бра­лись в те­атр, до на­ча­ла спек­так­ля со­рок ми­нут, име­ет же пра­во че­ло­век за­быть о служ­бе в сво­бод­ное от нее вре­мя, в час от­ды­ха! Хо­ро­шо пе­ла жен­щи­на, рас­ка­чи­вая на­стро­е­ние слу­ша­те­лей и зри­те­лей, от­да­вая их сим­па­тии то му­жу, то жене, под­во­дя всех к есте­ствен­ной ре­ак­ции глав­но­го вра­га всех фаль­ши­во­мо­нет­чи­ков Ле­нин­гра­да, оправ­ды­вая про­зву­чав­шее ука­за­ние: кас­сы опе­ча­тать, всю вы­руч­ку - в ме­шок, немед­лен­но по­зво­нить на­чаль­ни­ку бли­жай­ше­го от­де­ле­ния ми­ли­ции, пусть вы­сы­ла­ет опер­груп­пу, «Те­ле­фон вы зна­е­те, ко­неч­но, про­шу…».
Ди­рек­тор ма­га­зи­на те­ле­фон знал, по­зво­нил на­чаль­ни­ку от­де­ле­ния, тот ска­зал, что груп­па вы­едет немед­лен­но, и груп­па при­бы­ла, день­ги - в ма­ши­ну, под­пол­ков­ник с су­пру­гой, про­кли­нав­шей судь­бу, - в дру­гую, и толь­ко спу­стя де­сять ми­нут на­сто­я­щая опер­груп­па вва­ли­лась в ма­га­зин, пре­ступ­ни­ков след про­стыл, ле­нин­град­ская ми­ли­ция тряс­лась в озно­бе, слу­хи полз­ли по го­ро­ду, по всей стране - и с тем боль­шим вни­ма­ни­ем Иван раз­гля­ды­вал каж­дую вещь в квар­ти­ре Сур­ко­вой. При­хо­жая, кух­ня, убор­ная, ван­ная, на ве­шал­ке - жен­ский пла­щик из га­бар­ди­на, в обув­ном ящи­ке - несколь­ко пар та­по­чек, туфли, бо­ти­ки, ни од­но­го пред­ме­та, ука­зы­ва­ю­ще­го на муж­чин в до­ме, про­жи­вав­ших по­сто­ян­но, изо дня в день сни­ма­ю­щих обувь и на­де­ва­ю­щих ее. Ни ке­пок, ни шляп, ни паль­то муж­ско­го по­кроя, но и жен­щи­на-то - од­на на всю квар­ти­ру, су­дя по раз­ме­рам ту­фель. На кухне в хлеб­ни­це - ко­мок пле­се­ни, ко­гда-то быв­ший лом­тем, ча­стью бул­ки, на дне ка­стрюли - за­твер­дев­шая мас­са че­го-то неко­гда съе­доб­но­го. Та­рел­ки не мы­ты, в ван­ной су­шат­ся жен­ские при­чин­да­лы, кро­вать не за­сте­ле­на неряш­ли­вой Еле­ной Ми­хай­лов­ной, из квар­ти­ры она ушла, ес­ли ве­рить от­рыв­но­му ка­лен­да­рю, за неде­лю до кра­жи в уни­вер­ма­ге. На ноч­ном сто­ли­ке - фо­то­гра­фия ма­те­ри ее («Лю­би­мой до­чур­ке…»), на по­лоч­ке трю­мо - де­ше­вень­кие ду­хи, по­ма­ды и ма­зи об­ще­из­вест­ной мар­ки «ТЭЖЭ», но есть гри­ми­ро­валь­ные ка­ран­да­ши и кое-что из ар­ти­сти­че­ских при­над­леж­но­стей, в шка­фу - пла­тья, паль­то, шляп­ки, бе­лье; та ком­би­наш­ка, тру­си­ки, бюст­галь­тер и про­чее, что в че­мо­дане, от­дан­ном Кли­му, не от­сю­да, не из это­го бе­лья. На сте­нах - фо­то­порт­ре­ты в чер­ной рам­ке, бра­тья, по всей ви­ди­мо­сти, пав­шие в бо­ях, оба в офи­цер­ской фор­ме. Книж­ный шкаф с учеб­ни­ка­ми, непо­нят­но лишь, в ка­кой ин­сти­тут хо­те­ла по­дать­ся, но так и не по­сту­пи­ла Еле­на Сур­ко­ва. Еще две ком­на­ты: од­на, боль­шая, об­ще­го поль­зо­ва­ния, сто­ло­вая и спаль­ня сра­зу, здесь ко­му-то да­вал­ся ноч­лег, и дру­гая, мно­го мень­ше, са­мая лю­бо­пыт­ная, вся устав­лен­ная книж­ны­ми шка­фа­ми, уве­шан­ная пол­ка­ми и кар­ти­на­ми, и ком­на­та под­твер­ди­ла то, о чем Иван до­га­дал­ся в пер­вый при­ход: в сте­нах ее дви­гал­ся, пи­сал и чи­тал уче­ный нема­ло­го ка­либ­ра, че­ло­век, знав­ший мно­гих в ака­де­ми­че­ском ми­ре и мно­ги­ми же за ру­бе­жом при­знан­ный, ав­тор тео­рии о сме­ще­нии пла­стов, член ино­стран­ных об­ществ и - ушед­ший недав­но из жиз­ни. Связ­ка пи­сем от­ца к до­че­ри бы­ла про­чи­та­на Ива­ном и осмыс­ле­на, над неко­то­ры­ми фра­за­ми он раз­мыш­лял по­дол­гу. Гео­лог, от­крыв­ший два ме­сто­рож­де­ния уг­ля и еще до вой­ны на­граж­ден­ный ор­де­ном, горь­ко се­то­вал на злую судь­бу: се­мья мед­лен­но, но вер­но по­ги­ба­ла!
В трид­цать вось­мом го­ду умер­ла мать Еле­ны, в со­рок пер­вом про­пал без ве­сти Ан­дрей, стар­ший брат Еле­ны, Алек­санд­ра при­зва­ли в со­рок вто­ром, в но­яб­ре, по­хо­рон­ка при­шла через пол­го­да, о чем Еле­на из­ве­сти­ла от­ца не сра­зу; тот бу­рил сква­жи­ны где-то на да­ле­ком Се­ве­ре, пи­сал длин­но и нуд­но, втя­ги­вая дочь в со­мни­тель­ные пре­ле­сти сво­ей про­фес­сии, упо­треб­ляя сло­ва, зна­ко­мые, на­вер­ное, Елене с дет­ства: ка­кие-то «кам­ни без ви­ди­мых вк­лю­че­ний», «суб­вен­ции», «же­ле­зи­стые квар­ци­ты»; неко­то­рые пись­ма при­хо­ди­ли с ока­зи­ей, с на­роч­ным, ми­нуя во­ен­ную цен­зу­ру. Еще в со­ро­ко­вом отец же­нил­ся на крас­но­яр­ской гео­ло­гине, во­шел в ее по­чтен­ную се­мью, но с Моск­вой не рас­счи­тал­ся, бронь на квар­ти­ру со­хра­нил, чтоб ни­ко­го ту­да не все­ля­ли, Еле­на од­на­жды по­бы­ва­ла в Крас­но­яр­ске, но с ма­че­хой не по­ла­ди­ла, та не на­мно­го бы­ла стар­ше ее; при всех сте­на­ни­ях и жа­ло­бах на судь­бу, отец не на­хо­дил ни­че­го ро­ко­во­го и зло­счаст­но­го в мо­ло­день­ких со­труд­ни­цах и пыл­ко лю­бил но­си­тель­ниц раз­ру­ша­ю­ще­го на­ча­ла, страст­ность его не мог­ла не пе­ре­дать­ся до­че­ри; Иван по­рыл­ся в ком­на­те Еле­ны и на­шел-та­ки связ­ку стыд­ли­во упря­тан­ных пи­сем от по­дру­ги, бу­ма­ге со­об­ща­лось то, че­го не до­ве­ре­но бы­ло ушам, по­дру­ги по­зна­ва­ли се­бя в пе­ре­пис­ке, каж­дая чи­та­ла при­хо­дя­щее из дру­го­го кон­ца Моск­вы по­сла­ние так, буд­то оно пи­са­но ею са­мою и о ней са­мой, от­кро­вен­ность бы­ла пол­ной, и лег­ко вос­ста­нав­ли­ва­лось со­дер­жа­ние той связ­ки пи­сем, что хра­ни­лась не в до­ме на Ра­уш­ской. По­друж­ки с седь­мо­го или вось­мо­го клас­са при­сту­пи­ли к на­блю­де­ни­ям за сво­и­ми на­бу­ха­ю­щи­ми те­ла­ми и округ­ля­ю­щи­ми­ся бед­ра­ми, по утрам рас­смат­ри­ва­ли се­бя пе­ред зер­ка­лом, об­на­жа­ясь в по­сле­до­ва­тель­но­сти, в ка­кой муж­чи­на начнет ого­лять их пе­ред ве­ли­че­ствен­ной про­це­ду­рой де­фло­ра­ции (нуж­ных сло­ве­чек они уже на­хва­та­лись), гла­за их при­об­ре­ли зор­кость необы­чай­ную, ин­стру­мен­таль­ную, они мле­ли, раз­гля­ды­вая стран­ные кон­фи­гу­ра­ции еще ни ра­зу не бри­тых мы­шек, от­ме­ча­ли кри­виз­ну ли­ний та­за, та­лии, ног, по­дру­ги паль­пи­ро­ва­ли сос­ки и про­стран­но рас­суж­да­ли о древ­ней тя­ге ве­ли­ко­воз­раст­ных мла­ден­цев имен­но к этим взду­то­стям, хо­тя и счи­та­ли охо­ту за гру­дя­ми де­лом вто­ро­сте­пен­ным для муж­чин, глав­ное же, к че­му те стре­ми­лись, бы­ло изу­че­но с не мень­шим тща­ни­ем, дру­гое зер­ка­ло ис­поль­зо­ва­но бы­ло для этих на­доб­но­стей. Вой­на не пре­рва­ла пе­ре­пис­ки, с цен­зу­рой при­хо­ди­лось счи­тать­ся, да го­доч­ков при­ба­ви­лось у со­общ­ниц, Еле­на со­чи­ни­ла трак­тат о люб­ви, на что от­ве­том бы­ла фор­му­ла: лю­бовь, то есть по­це­луи, объ­я­тия и по­ло­вой акт, есть все­го лишь тре­ние сли­зи­стых обо­ло­чек и на­руж­ных участ­ков ко­жи, что вско­ре са­мою же по­дру­гою бы­ло оп­ро­верг­ну­то, она ско­ро­па­ли­тель­но вы­шла за­муж и не без сар­каз­ма опи­сы­ва­ла первую брач­ную ночь, из­бран­ник серд­ца ока­зал­ся ха­мом и бес­чув­ствен­ным него­дя­ем, по­дру­га стра­да­ла от физио­ло­ги­че­ских неудобств; Еле­на пред­по­ло­жи­ла, что ви­ной это­му - убо­гость ло­жа люб­ви, и по­лу­чи­ла со­вет: да, пра­виль­но, ве­ли­чай­ший миг в сво­ей ис­то­рии де­вуш­ка долж­на пред­ва­рять му­зы­кой (Бах, Чай­ков­ский), же­ла­тель­ны и цве­ты по се­зо­ну, рас­сы­пан­ные в из­го­ло­вье свя­щен­но­го ме­ста жерт­во­при­но­ше­ния; по­лез­ны тре­ни­ров­ки, за­клю­ча­ю­щи­е­ся в том, что де­вуш­ка долж­на на­ме­рен­но по­па­дать в си­ту­а­ции, ко­гда раз­де­ва­ние ее пе­ред муж­чи­на­ми же­ла­тель­но, но не обя­за­тель­но, имен­но в та­ких ка­верз­ных об­сто­я­тель­ствах де­вуш­ка, со­хра­няя хлад­но­кро­вие, воз­буж­да­ет­ся.
Ще­пе­тиль­ные во­про­сы пре­до­хра­не­ния от бе­ре­мен­но­сти за­муж­няя по­дру­га осве­тить не успе­ла, муж, кон­струк­тор обо­рон­но­го за­во­да, увез мо­ло­дую су­пру­гу в неиз­вест­ный го­род, че­му Иван по­ра­до­вал­ся, от­па­ла необ­хо­ди­мость ро­зыс­ка Еле­ны у по­дру­ги, бес­по­лез­но бы­ло ехать и в Крас­но­ярск, ма­че­ха, вто­рич­но - без со­мне­ния - вы­шед­шая за­муж, про­гна­ла бы прочь нез­ва­ную пад­че­ри­цу. Да и пас­порт ее на­шел­ся в пись­мен­ном сто­ле, а без пас­пор­та что ей де­лать в дру­гом го­ро­де. За­пис­ная книж­ка изу­че­на, Иван по­дол­гу рас­смат­ри­вал фо­то­гра­фии в се­мей­ном аль­бо­ме и при­шел к вы­во­ду: де­ви­ца-то не без при­ду­ри, са­мо­лю­би­ва до глу­по­сти, свое­воль­на и ка­приз­на, най­ти ее сей­час мож­но толь­ко там, где по­па­хи­ва­ет те­ат­ром, ибо с пя­то­го клас­са Ле­ноч­ка Сур­ко­ва ли­це­дей­ство­ва­ла в са­мо­де­я­тель­но­сти, на­чав со Сне­гу­роч­ки, очень лю­би­ла фо­то­гра­фи­ро­вать­ся в раз­ных одеж­дах, но ли­чи­ко - сим­па­тич­ное, не бо­лее, гля­нешь - и за­бу­дешь. Кое-ка­кие фо­то­гра­фии Иван за­брал се­бе, о пись­мах же по­ду­мал: их бы Кли­му по­чи­тать - и бес люб­ви из­го­нит­ся. Еще луч­ше - по­ка­зать ему эту суч­ку, яс­но ведь, чем кон­чи­лись ее про­во­ка­ци­он­ные раз­де­ва­ния, ка­кая ком­па­ния по­тер­пит дев­ствен­ни­цу, ко­то­рая, об­на­жа­ясь, бра­ви­ру­ет сво­ей нетро­ну­то­стью, - хо­ром, ка­пел­лой бу­дет из­на­си­ло­ва­на, что и слу­чи­лось, ко­неч­но, с Еле­ной Сур­ко­вой: плак­си­вая в дет­стве, влюб­чи­вая в шко­ле, она те­перь не блядь, но и не де­шев­ка, и по го­сти­нич­ным но­ме­рам она, по­жа­луй, не ша­ста­ла - та­кое от­кры­тие сде­лал Иван, в нем по­сле Гу­да­ут, по­сле оза­ре­ния на бе­ре­гу мо­ря, все как-то упро­сти­лось, и в те­ле, и в мыс­лях; он вновь рас­смот­рел клю­чи на связ­ке и не при­знал их го­сти­нич­ны­ми, они, ко­неч­но же, от под­ва­ла это­го до­ма, каж­дая квар­ти­ра име­ла вни­зу ком­на­тен­ку для рух­ля­ди, внут­рен­ний са­рай­чик, так ска­зать. В «пол­тин­ни­ке» Сур­ко­ву не зна­ют, за­све­ти­лась она в ка­ком-то дру­гом рай­оне, вы­нуж­де­на бы­ла на­звать се­бя, ука­зать и адрес, бы­ла от­пу­ще­на, до­мой не при­хо­дит по­то­му, что опа­са­ет­ся за­са­ды, аре­ста, что-то все-та­ки со­тво­ри­ла еще до уни­вер­ма­га эта га­день­кая дев­чон­ка, ми­но­вав­шая ста­дию «на­таш­ки», эта шлю­ха, вся из­га­жен­ная дур­ны­ми на­клон­но­стя­ми; Кли­му бы знать, ка­кая тварь при­гре­зи­лась ему, кто охму­рил его и кто, ка­жет­ся, на­чи­на­ет оду­рять са­мо­го Ива­на, по­то­му что нра­ви­лось ему бы­вать на Ра­уш­ской, при­пом­ни­лось к то­му же, что и в Ле­нин­гра­де и в Мин­ске до вой­ны у него бы­ла своя ком­на­та, еди­но­лич­ное вла­де­ние. Ча­са­ми си­жи­вал он в квар­ти­ре на Ра­уш­ской, она нра­ви­лась ему, в ней бы­ли ле­нин­град­ские за­па­хи, ис­то­ча­е­мые кни­га­ми; здесь Иван ощу­щал пре­ле­сти оди­но­че­ства, но и го­ло­са мог­ли зву­чать в этих ком­на­тах, и лю­ди дви­гать­ся, об­суж­дать, спо­рить, вол­но­вать­ся, си­деть за сто­лом с ча­ем и бу­лоч­ка­ми.
У Май­зе­ля, рас­ска­зы­вал Клим, по суб­бо­там со­би­ра­лись физи­ки, био­ло­ги, нем­цы, бол­га­ры, бель­гий­цы, двое рус­ских, быв­ших со­вет­ских, ис­па­нец, и ка­кие име­на, ка­кие спо­ры! Гер­ма­ния уже на­ка­нуне кра­ха, а ни­кто не слы­шит бом­беж­ки, все по­гло­ще­ны но­вин­кою, вы­шла кни­га Шрё­дин­ге­ра «Что та­кое жизнь». Сю­да, в эту квар­ти­ру, со­брать бы био­ло­гов и ма­те­ма­ти­ков на се­ми­нар, по­го­во­рить воль­но, вос­па­рить мыс­ля­ми - та­кая вот дурь воз­меч­та­лась, ко­гда в…мар­те Иван про­ник на Пя­тую кон­фе­рен­цию по вы­со­ко­мо­ле­ку­ляр­ным со­еди­не­ни­ям, от­де­ле­ния хи­ми­че­ских и био­ло­ги­че­ских на­ук про­во­ди­ли со­ве­ща­ние по бел­ку, при­зна­ли на­ко­нец-то ДНК, раз­да­ва­лись го­ло­са, от­ри­ца­ю­щие упо­ря­до­чен­ность ге­нов, ма­ло кто ве­рил в про­грам­му, за­ло­жен­ную в клет­ку са­мо­раз­ви­ва­ю­щей­ся ма­те­ри­ей; раз­го­вор был буд­нич­ным, в сти­ле ака­де­ми­че­ских ре­че­ний, но не скуч­ным, Иван не ска­зал Кли­му, где был и что услы­шал, се­бе же уяс­нил: пра­виль­ную мо­дель ДНК по­стро­ят лет через пять - де­сять, но до про­цес­сов в клет­ке на­у­ке ша­гать еще и ша­гать, а уж до то­го, что в го­ло­ве у них, ни­ко­му не из­вест­ных, до­бе­рут­ся в кон­це ве­ка: там, в Гу­да­у­тах, и был ими со­вер­шен пры­жок через про­пасть, от­де­ля­ю­щую се­ре­ди­ну ве­ка от кон­ца его; при­вел он по­ка к то­му, что си­дит он здесь, за квар­ти­ру Сур­ко­ва упла­ти­ла впе­ред, са­ма же - в бе­гах, не ту­жит, прод­кар­точ­ки так и оста­лись в пас­пор­те. И все-та­ки это ее те­ле­фон­ные звон­ки раз­ры­ва­ют ти­ши­ну квар­ти­ры ре­гу­ляр­но око­ло де­вя­ти ве­че­ра, она как бы сту­чит­ся в зна­ко­мую дверь. Им же по­ка ве­зет, хо­зя­ин дач­ки по­тес­нил их, прав­да, за­гнал в кле­туш­ку на вто­ром эта­же, вни­зу - ро­ди­чи из-под Ар­хан­гель­ска, ста­ло шум­но, и все же они не ушли, по­то­му что дом как бы об­ла­дал непри­кос­но­вен­но­стью, ми­ли­ция в ста мет­рах, ни­ко­му там в го­ло­ву не при­хо­дит мысль, что ря­дом с го­р­от­де­лом мо­гут жить «бес­па­ч­порт­ные»; Клим вспом­нил, что у Май­зе­ля он са­дов­ни­чал, и на­нял­ся к ворч­ли­вой ста­ру­хе, не спро­сив­шей у него пас­пор­та, что-то де­лал с ку­ста­ми уже от­цвет­шей си­ре­ни, как бы в аванс по­лу­чил че­ты­ре­ста руб­лей и гор­до про­тя­нул их Ива­ну, а тот пре­ду­пре­дил, что уез­жа­ет на­дол­го, ме­ся­ца на пол­то­ра, по го­ро­ду бра­ту не шлять­ся, в ки­но на по­след­ний се­анс не хо­дить, а ес­ли начнет участ­ко­вый при­ню­хи­вать­ся к пас­пор­ту - немед­лен­но бе­жать в Ма­зи­ло­во. Клим по­хо­дил на ого­род­ное пу­га­ло, шля­пу уж точ­но снял с него, - ху­дой, немой, ру­ка­стый, и пти­цы его бо­я­лись, обо­рван­но­го и мрач­но­го. Ива­ну ста­ло пло­хо, он по­ехал к Ка­шпа­ря­ви­чу­су, про­кли­ная ли­тов­ца и его ма­хи­на­ции с бес­смыс­лен­ны­ми пе­ре­воз­ка­ми пу­стой во­доч­ной та­ры и меш­ков из-под са­ха­ра. Бу­гуль­ма, Гу­рьев, Курск - Ка­шпа­ря­ви­чус по­явил­ся в Горь­ком, за­лез в ка­би­ну, длин­ный по­ли­ро­ван­ный но­готь его хо­дил по кар­те Лат­вии, по­ка­зы­вал, где ехать и где оста­нав­ли­вать­ся, ко­го ждать и ка­ки­ми сло­ва­ми про­ве­рить яко­бы от­став­ше­го экс­пе­ди­то­ра.
«С Бо­гом - тво­им рус­ским и мо­им ли­тов­ским, по­ез­жай!» В точ­ном со­гла­сии с ин­струк­ци­я­ми Иван в Лат­вию въе­хал через Ре­зекне, за­пра­вил­ся в Круст­пил­се, пе­ре­брал­ся через ре­ку и ока­зал­ся в Екаб­пил­се, за­се­кая все об­го­ня­ю­щие его ма­ши­ны и под­ме­чая лю­дей в них: но­мер­ных зна­ков мож­но на­кле­пать пре­до­ста­точ­но, но лю­ди, ис­кус­ные в слеж­ке, ред­ки. Ров­но в семь утра за­глу­шил мо­тор в со­ро­ка ки­ло­мет­рах от Шя­у­ляя, при­от­крыл двер­цу, ви­дел в зер­каль­це, как из ча­щи вы­шел че­ло­век, оде­тый под экс­пе­ди­то­ра, по по­ход­ке оп­ре­де­лил: пры­гуч и быстр. Бы­ло ему чуть за трид­цать, сло­ва ска­зал пра­виль­ные, све­рил свои до­ку­мен­ты с те­ми бу­ма­га­ми, что Иван дер­жал под си­де­ньем, по-рус­ски го­во­рил чи­сто; че­ло­век этот, вспом­нил Иван, то об­го­нял его на раз­ных ма­ши­нах, то ока­зы­вал­ся сза­ди, в же­лез­но­до­рож­ном бу­фе­те Круст­пил­са он пил чай за со­сед­ним сто­ли­ком. Се­бя про­ве­ряя, Ива­на ли, но че­ло­век вы­ва­лил ку­чу до­ку­мен­тов на от­бра­ков­ку, и все они бы­ли не под­дель­ны­ми, не фаль­шив­ка­ми, тем не ме­нее Иван дал вер­ный со­вет и по­лу­чил в бла­го­дар­ность кое-что цен­ное. Рус­ским че­ло­век не был, Иван мог от­ли­чать не толь­ко бу­маж­ные ли­пы, не уди­вил­ся по­это­му, ко­гда воз­ник­ший в Шя­у­ляе Ка­шпа­ря­ви­чус на­звал экс­пе­ди­то­ра «Гер­бер­том», он по­шеп­тал­ся с ним и ис­чез, вско­ре про­пал и экс­пе­ди­тор, успев ска­зать, ко­гда вер­нет­ся и где Ива­ну под­би­рать его. В кар­ту Иван не за­гля­ды­вал, ме­ста у Яшю­на­са слиш­ком хо­ро­шо зна­ко­мы по войне, но на ху­то­ре, дав­шем при­ют, был впер­вые, да кто знал и кто пом­нил по­лу­раз­ва­лен­ную усадь­бу с дав­но не се­ян­ны­ми по­ля­ми во­круг. Брат и сест­ра кор­ми­лись ого­ро­дом и ко­ро­вою, по ве­че­рам цвень­ка­ло вед­ро от на­прав­лен­ных струй мо­ло­ка, оно раз­ли­ва­лось через мар­лю в бан­ки, мо­ло­дая мел­кая кар­тош­ка сы­па­лась в чу­гу­нок, Ива­на зва­ли к сто­лу, он - по пас­пор­ту - был даль­ним род­ствен­ни­ком хо­зя­ев, но уж мух не об­ма­нуть виль­нюс­ской про­пис­кой и под­пи­сью на­чаль­ни­ка го­р­от­де­ла ми­ли­ции, му­хи чу­я­ли сла­вян­ство в Иване, ко­ма­ры тем бо­лее, на­се­ко­мые ви­лись над ним плот­ным, ко­лю­чим, зве­ня­щим ро­ем и по­то­му не со­жра­ли Ива­на, что ли­тов­ство в нем рас­по­зна­ла сест­ра, зва­ли ее так: Да­ну­те Ка­зисми­ров­на - так услы­шал ее имя Иван, так и ве­ли­чал; смот­ре­лась она лет на со­рок, бы­ла на­мно­го мо­ло­же, и го­ды ее из­ме­ря­лись вед­ра­ми на­до­ен­но­го мо­ло­ка, те­ля­та­ми от ко­ро­вы, вско­пан­ны­ми гряд­ка­ми, взма­ха­ми ко­сы, все пло­до­но­си­ло и про­из­рас­та­ло до нем­цев, при них и по­сле. Она са­ди­лась ря­дом с Ива­ном, и рой, по­вив­шись, от­ле­тал. Все бо­ли рас­та­я­ли в Иване и ра­до­сти то­же, ко­гда слу­шал он ли­тов­скую жен­щи­ну Да­ну­те Ка­зисми­ров­ну, жизнь ко­то­рой не мог­ла, к со­жа­ле­нию, ис­чис­лять­ся ро­да­ми, от ре­бен­ка к ре­бен­ку.
Пер­вая и един­ствен­ная бе­ре­мен­ность обо­рва­лась, как солн­це, вне­зап­но за­кры­тое ту­ча­ми, так до кон­ца и не разо­гнан­ны­ми. От ко­го по­нес­ла - ска­за­ла точ­но: муж­чи­на. Рус­ский, ли­то­вец, немец, по­ляк, бе­ло­рус - да ка­кая раз­ни­ца, у всех се­мя, у каж­до­го ру­жье или ав­то­мат; кто прав, кто ви­но­ват - Бог рас­су­дит. Брат Да­ну­те, гор­ба­тень­кий и очень силь­ный, от­би­вал ко­су, под звон ме­тал­ла Иван за­снул, пя­тые сут­ки по­шли уже, де­ся­тые - два­дца­тые встре­тить бы так: на се­но­ва­ле, по­ра­бо­тав ло­па­тою, по­слу­шав ли­тов­ку, да кто даст, кто поз­во­лит, и нель­зя, нель­зя жить в неге спо­кой­ствия, он и Клим по­то­му все еще хо­дят по зем­ле воль­ны­ми, что весь мир още­рил­ся на них, что они бо­ят­ся и нена­ви­дят Лу­бян­ку. Гла­за рас­кры­лись, как толь­ко ше­вель­ну­лась мысль об этих ор­га­нах без­опас­но­сти; се­но по­скри­пы­ва­ло так, что ти­ши­на ста­но­ви­лась пол­ной, непро­ни­ца­е­мой; по ко­сине сол­неч­ных лу­чей, про­ни­кав­ших в са­рай, уже ве­чер, но­чью на­до ид­ти на встре­чу с Гер­бер­том, ес­ли он не по­явит­ся рань­ше. Ве­ки со­мкну­лись, Иван по­гру­зил­ся в сон и сквозь сон же услы­шал го­лос Ка­шпа­ря­ви­чу­са, гру­бые от­ве­ты гор­бу­на, ре­чи­та­тив Да­ну­те Ка­зисми­ров­ны. Стем­не­ло, ко­гда Иван по­нял, что и Гер­берт здесь, что и его слы­шал он, и Ка­шпа­ря­ви­чу­са, и весь под­слу­шан­ный раз­го­вор, осев­ший в па­мя­ти, вос­ста­но­вил­ся, об­рел ин­то­на­ции и пол­ный, толь­ко ему по­нят­ный смысл. Гер­берт по­здрав­лял и бла­го­да­рил Ка­шпа­ря­ви­чу­са - за ум и чест­ность, и ес­ли рань­ше он со­мне­вал­ся кое в чем, то те­перь го­тов при­знать аб­со­лют­ную пра­во­ту ли­тов­ца и ло­яль­ность рус­ско­го, ибо, будь по­след­ний свя­зан с гос­бе­зо­пас­но­стью, Гер­бер­та схва­ти­ли бы там, в ле­су под Мо­де­ной, ибо то, что он уви­дел, на­по­вал сра­зит всех на­чаль­ни­ков в Лон­доне. Лес­ные бра­тья, ко­то­рые ра­ди­ру­ют о бес­по­щад­ной борь­бе с боль­ше­ви­ка­ми, сид­нем си­дят в зем­лян­ках и жрут то, что при­во­зят им из рай­от­де­ла МГБ: ти­пич­ная лу­бян­ков­ская ли­па, на ко­то­рую не раз по­па­да­лись и бу­дут по­па­дать­ся по­кро­ви­те­ли всех ан­ти­со­вет­ских под­по­лий. Он, Гер­берт (в го­ло­се стал по­яв­лять­ся ак­цент), и рань­ше до­га­ды­вал­ся об этом, но те­перь убе­дил­ся окон­ча­тель­но; ему толь­ко до Бер­ли­на до­брать­ся, а там уж он свя­жет­ся с ру­ко­вод­ством, пусть рвут все кон­так­ты с под­став­ны­ми! Ка­шпа­ря­ви­чус пре­до­сте­рег: Гер­бер­та ждут непри­ят­но­сти, ка­кое на­чаль­ство са­мо при­зна­ет се­бя окол­па­чен­ным, - с чем тот со­гла­сил­ся, на­чал рас­спра­ши­вать о нем, Иване, и ли­то­вец бес­страст­но уточ­нил: их двое, эти рус­ские дей­ству­ют очень скрыт­но, кто они та­кие - точ­но не из­вест­но, но оп­ре­де­лен­но мож­но ска­зать: на Лу­бян­ке им несдоб­ро­вать. Ко­рот­кий был раз­го­вор, ем­кий, ка­ла­чи­ком свер­нув­ший­ся в па­мя­ти до по­ры до вре­ме­ни, вкус­ным сгуст­ком, ка­кой-то свет­ло­стью; с нею и си­дел за сто­лом Иван, пил вме­сте со все­ми са­мо­гон, гор­бун на до­ро­гу дал са­ла и круг нозд­ре­ва­то­го хле­ба, Да­ну­те Ка­зисми­ров­на бла­го­сло­ви­ла стран­ни­ков, Гер­берт по­це­ло­вал ей ру­ку, до Виль­ню­са тряс­ся ря­дом с Ива­ном в ка­бине, по­том ис­чез, еще рань­ше спрыг­нул Ка­шпа­ря­ви­чус, чтоб объ­явить­ся пе­ред Моск­вою. Пло­хи де­ла, ска­зал он, Гер­бер­та уко­ко­ши­ли свои же, ино­го и нель­зя бы­ло пред­по­ла­гать, в же­сто­ком ми­ре жи­вем, нет в нем ни дру­зей, ни вра­гов, есть пра­ва и обя­зан­но­сти, без­лич­ные и без­душ­ные. Пу­стил­ся в вос­по­ми­на­ния - ни дат, ни имен, сплош­ная го­речь: убит отец, уби­та мать, бра­тья рас­се­я­ны по бе­лу све­ту, сест­ра вы­шла за­муж за кам­ча­да­ла и ни­ка­кой он не Ка­шпа­ря­ви­чус, он за­был уже имя, ка­ким на­ре­чен. «И я то­же», - ска­зал в от­вет Иван: пред­сто­я­ла сме­на до­ку­мен­тов.
Кли­ма он за­стал в оди­но­че­стве, ар­хан­гель­ские ро­ди­чи хо­зя­и­на ука­ти­ли в Фе­о­до­сию, в до­ме - ни крош­ки хле­ба, «Жан-Кри­стоф» рас­крыт на по­след­ней тре­ти, на по­лу рас­ка­тан ру­лон обо­ев, и на об­рат­ной сто­роне их Клим чер­тит за­го­гу­ли­ны. Ста­ру­ха его рас­счи­та­ла, за­то сле­са­ря при­гла­ша­ла ар­тель сле­пых. Трое су­ток ушло на под­гон­ку до­ку­мен­тов, успе­ли во­вре­мя, доб­рый все-та­ки че­ло­век хо­зя­ин это­го сы­ро­ва­то­го двух­этаж­но­го до­ма в двух ми­ну­тах ходь­бы от ми­ли­ции, ко­то­рой ча­сто тре­бо­вал­ся по­ня­той при обыс­ках пья­ных, слу­чай­но за­дер­жан­ных и всех тех по­до­зри­тель­ных, у ко­го в кар­ма­нах несчи­тан­ные день­ги, хо­зя­и­на свист­ни - и он здесь, под­махнет лю­бой про­то­кол и вна­кла­де не оста­нет­ся. Хо­зя­ин и услы­шал в ми­ли­ции кое-что, ка­сав­ше­е­ся по­сто­яль­цев, по­сту­чал­ся но­чью, раз­бу­дил Ива­на. Ушли - с «Жан-Кри­сто­фом», с осталь­ны­ми по­жит­ка­ми, пу­ще все­го Клим бе­рег ру­лон обо­ев, ука­ти­ли в Ки­ев от гре­ха по­даль­ше, Клим без­мя­теж­но спал на верх­ней пол­ке, ни­ка­ких неудобств от пе­ре­ме­ны мест не чув­ствуя, - раз­мяг­чен­ный, бла­жен­нень­кий, с хо­ро­шим ап­пе­ти­том. Де­сять дней жи­ли у Дне­пра, хох­луш­ка кор­ми­ла их бор­щом с крас­ным струч­ко­вым пер­цем, по­том по­да­лись даль­ше, к мо­рю. На Одес­су вне­зап­но упа­ли до­жди, ста­ло неуют­но, обос­но­ва­лись в Бен­де­рах, в се­ле, чуть юж­нее го­ро­да, мол­да­ване на­пе­ре­бой зва­ли к се­бе, сня­ли са­рай­чик, пи­ли за друж­бу на­ро­дов. Клю­чи от до­ма на Ра­уш­ской Иван не вы­ни­мал из кар­ма­на, клю­чи жгли, на­по­ми­на­ли, зва­ли, и од­на­жды но­чью (обо­им не спа­лось) по­вел осто­рож­ный раз­го­вор о даль­ней, за го­ри­зонт ухо­дя­щей жиз­ни, не той, что прыг-скок на зем­ле, а те­ку­щей ров­но, в тру­дах на бла­го и во имя… «Че­го?» - на­смеш­ли­во фырк­нул Клим. Иван про­тя­нул нечто неопре­де­лен­ное: че­ло­ве­че­ство, ми­ро­вая на­у­ка, их лич­ное бла­го­по­лу­чие, на­ко­нец, не век же им мы­кать­ся по стране и пря­тать­ся, на­до все-та­ки на­пи­сать несколь­ко ра­бот по тео­рии клет­ки, про­ве­сти се­рию опы­тов, тем са­мым под­го­то­вив на­у­ку к по­яв­ле­нию оше­лом­ля­ю­ще­го от­кры­тия, и власть при­зна­ет Кли­ма граж­да­ни­ном, даст ему ла­бо­ра­то­рию, уче­ни­ков, день­ги, власть сми­рит­ся, о чем сви­де­тель­ству­ет опыт: Эйн­штей­на нем­цы не тро­ну­ли и всех физи­ков по­ща­ди­ли. «Че­ло­ве­че­ство?» - пе­ре­спро­сил Клим так, как буд­то впер­вые слы­шал это сло­во, от­бро­сил оде­я­ло, сел, взял со сто­ла яб­ло­ко, за­го­во­рил без гне­ва, но и вы­стра­дан­но, ти­хим ру­чей­ком жур­ча­ла его речь. Че­ло­ве­че­ство, ска­зал он, непо­зна­ва­е­мо, оно не со­су­ще­ству­ет с дру­гим че­ло­ве­че­ством, о се­бе оно су­дить не мо­жет, ру­ко­во­дить со­бою, кон­тро­ли­ро­вать се­бя оно не в со­сто­я­нии, это ба­рон Мюнх­гау­зен мог вы­та­щить се­бя из бо­ло­та, дер­жась за соб­ствен­ную ко­су; че­ло­ве­че­ство спо­соб­но толь­ко на взгляд из­нут­ри се­бя, гла­за­ми каж­до­го че­ло­веч­ка, и сколь­ко лю­дей - столь­ко и че­ло­ве­честв, и он, Клим, это­му че­ло­ве­че­ству слу­жить не на­ме­рен, че­ло­ве­че­ство уби­ло его жизнь, она це­ли­ком ушла на эту двой­ную спи­раль, он за­пла­тил за ге­не­ти­че­ский код, тот са­мый, что на обо­ях, ис­по­га­нен­ным дет­ством, смерт­ной ску­кой в се­мье, где сло­ва лиш­не­го ска­зать бо­я­лись, вдох­но­ве­ни­я­ми в Гор­ках, ко­гда мысль па­ри­ла вы­ше небес, ски­та­ни­я­ми по ле­сам, каж­дая вет­ка там, каж­дый су­чок - это ав­то­мат, на­прав­лен­ный на те­бя в упор; он два­жды уми­рал в ла­ге­ре у нем­цев, он по­лю­бил тер­мо­ста­ты и про­чее в ла­бо­ра­то­рии Май­зе­ля, он пе­ре­жил из­бав­ле­ния от аре­стов, а в том под­ва­ле, от­ку­да при­шлось бе­жать, воз­вы­шен был сла­дост­ны­ми мо­мен­та­ми свя­то­го про­ник­но­ве­ния в тай­ны, он ощу­щал се­бя звез­дою, сгуст­ком ве­ще­ства, про­ни­зан­но­го све­то­нос­ным эфи­ром! И за все му­ки эти и на­сла­жде­ния по­лу­чить ка­кую-то там Ста­лин­скую пре­мию?
Бес­цен­ное от­кры­тие от­дать тем, кто не ис­пы­тал и со­той до­ли то­го, что вы­па­ло ему? Тем, кто в ти­ши ка­би­не­тов на­прас­но ту­жат свои глу­пень­кие моз­ги? Да пусть пых­тят над без­мозг­лы­ми ста­тья­ми, пусть про­хо­дят через вдох­но­ве­ния и смер­ти. А с него - хва­тит. Он по­нял смысл жиз­ни, он су­дит о ней по клет­ке, бел­ки ведь - экс­кре­мен­ты ДНК. И че­ло­век су­ще­ству­ет толь­ко для по­гло­ще­ния и вы­де­ле­ния, жизнь каж­до­го че­ло­ве­ка - это ко­зьи ко­моч­ки, ле­пеш­ка на­во­за, и, ра­ди бо­га, не на­до вы­со­ких слов, ви­но здесь хо­ро­шее, яб­ло­ки вкус­ные, во­да в Дне­стре теп­лая, че­го же­лать луч­ше­го, не на­до оно им, им бы век смот­реть на это мол­дав­ское небо, да сво­бо­да-то их - при­зрач­ная, в лю­бой мо­мент мо­гут аре­сто­вать и по­са­дить, на­ру­ше­ние пас­порт­но­го ре­жи­ма и три го­да ла­ге­рей - вот их неда­ле­кое бу­ду­щее, вот по­че­му он, Клим, про­сит Ива­на о сле­ду­ю­щем: най­ти все-та­ки ту де­вуш­ку, от­дав­шую ему че­мо­дан на хра­не­ние. Тяж­ко со­знать­ся, но ему так недо­ста­ет ее! Про­тив­но, гад­ко, мерз­ко - ощу­щать за­ви­си­мость от жен­щи­ны, ко­гда от­лич­но по­ни­ма­ешь, для че­го она нуж­на муж­чине, ка­ко­ва хи­ми­че­ская при­ро­да это­го физио­ло­ги­че­ско­го ак­та со­и­тия. Знать, это судь­ба, Иван об­жег­ся - и ему на­до по­стра­дать от ожо­гов, на се­бе ис­пы­тать сцеп­ле­ние ощу­ще­ний и об­ра­зов: сто­ит ему вспом­нить о под­ва­ле, и ру­ка его вздра­ги­ва­ет от при­кос­но­ве­ния паль­цев де­вуш­ки, аро­мат ду­хов про­во­ци­ру­ет же­ла­ния, зву­чит ор­кестр… «Шт­ра­ус», - под­ска­зал Иван, и ему ста­ло груст­но, стыд­но; Клим по­взрос­лел, уже муж­чи­на, а не шкет, не шпен­дик, не тю­ха, ко­то­ро­го то и де­ло вы­тас­ки­ва­ешь из бе­ды, он на­жил опыт, и они те­перь оди­на­ко­вые, ров­ни; Клим смот­рит, по­жа­луй, даль­ше и глуб­же, ко­гда от­бра­сы­ва­ет вся­кую мысль о ста­тьях и опы­тах: кто пу­стит их в на­у­ку, ес­ли она - пи­рог, дав­но раз­де­лен­ный на кус­ки и по­ме­чен­ный, ко­му что до­ста­нет­ся; им и к сто­лу не да­дут при­бли­зить­ся, у них де­сять раз спро­сят пас­пор­та, ха­рак­те­ри­сти­ки, раз­ре­ше­ния, от них по­тре­бу­ют под­пи­си тех, кто одоб­ря­ет ста­тьи, ре­зо­лю­ции то­го, кто со­гла­сен и не воз­ра­жа­ет, их обы­щут, на­ко­нец… «Ее зо­вут Еле­ной, вы бу­де­те вме­сте», - ска­зал Иван, под­став­ляя фо­то­кар­точ­ку под си­я­ние лу­ны, и Клим за­жму­рил­ся, как от яр­ко­го све­та; гу­бы его про­шеп­та­ли: «Она». По­во­ро­ча­лись, за­сну­ли, с утра по­шли в го­род, по­тол­ка­лись в книж­ном ма­га­зине, ку­пи­ли что на­до, Клим неде­лю ос­на­щал­ся но­вы­ми зна­ни­я­ми: по пас­пор­ту, по тру­до­вой и справ­ке он те­перь неф­тя­ник в дол­го­сроч­ном от­пус­ке; Иван ре­шил остать­ся по­ка в преж­ней шку­ре. Бла­го­по­луч­но до­бра­лись до Моск­вы, там - с вок­за­ла на вок­зал, и обос­но­ва­лись в Пе­ре­я­с­лав­ле, до сто­ли­цы не так уж да­ле­ко. Го­ды пуг­ли­во­го жи­тья с чу­жим име­нем вос­пи­та­ли Кли­ма, дер­жал­ся он есте­ствен­но, на­учен был, что го­во­рить ми­ли­ции и о чем рас­ска­зы­вать хо­зя­е­вам ком­нат, ве­ранд и ме­зо­ни­нов, на учет в во­ен­ко­ма­те не встал, власть в го­ро­де, прав­да, не сви­реп­ство­ва­ла, со шпи­о­на­ми ни­кто не бо­рол­ся, на всю ок­ру­гу - стро­и­тель­ная ро­та, что-то осу­шав­шая.
Иван же через Яро­славль до­брал­ся до Ле­нин­гра­да, Ни­ки­ти­на не на­шел, смаз­ли­вая ба­ба в пив­ной на Рас­стан­ной пе­ре­да­ла Ива­ну его сло­ва: «Ска­жи, что по­ехал по­кло­нить­ся». Он, сле­до­ва­тель­но, был в Мин­ске, Иван с уди­вив­шей его рев­но­стью рас­смат­ри­вал ба­бен­ку с жиз­нен­ным при­зва­ни­ем прыс­кать пи­во в стек­лян­ные ем­ко­сти 0,5 лит­ра. От­ве­ла она его жить к сво­ей баб­ке, мно­го­жиль­ной ста­ру­хе, рас­счи­тан­ной не на од­ну бло­ка­ду. На­блю­де­ние за про­спек­том Кар­ла Марк­са ни­че­го но­во­го не да­ло, де­вуш­ка схо­ди­ла на тан­цы в Вы­борг­ский дом куль­ту­ры, к зон­ти­ку ее (шел дождь) жал­ся кур­сант-мо­ряк, ле­вой ру­кой при­дер­жи­вая па­лаш; мать де­вуш­ки при­ба­ли­ва­ла, из квар­ти­ры не вы­хо­ди­ла. Ни­ки­тин все не воз­вра­щал­ся, но, ка­жет­ся, по­езд­ка в Ле­нин­град поль­зу при­нес­ла, Иван в Москве ре­шил прой­тись по соб­ствен­ным сле­дам, чтоб по­смот­реть, не за­топ­та­ны ли они бо­тин­ка­ми опе­ров, не ищет ли его мос­ков­ская Лу­бян­ка, на­усь­кан­ная мин­ской. При­дур­ко­ва­тый сы­но­чек Ма­ма­ши по­лу­чил, ви­ди­мо, ин­ва­лид­ность и пил без про­сы­ху, и кто да­вал день­ги - во­про­сы от­па­ли, ко­гда Иван столк­нул­ся с Ма­ма­шей. Он ед­ва узнал ее, так рез­ко из­ме­ни­лась она, те­перь ей не на­до бы­ло пря­тать­ся за шир­моч­ку и пе­ре­оде­вать­ся, она - пре­успе­ва­ла, она - об­ра­до­ва­лась Ива­ну, круп­ны­ми муж­ски­ми ша­га­ми шла ря­дом, взяв под ру­ку, по­мо­ло­дев­шая, во­ло­сы - в хи­ми­че­ской за­вив­ке, гу­бы скром­но под­ма­за­ны, оде­та под ис­пол­ко­мов­скую на­чаль­ни­цу, но с на­ме­ком: мо­гу и по­луч­ше; грудь взбух­ла, та­лия и бед­ра обо­зна­чи­лись по­кро­ем сши­то­го по за­ка­зу ко­стю­ма, со­ро­ка­пя­ти­лет­няя жен­щи­на яр­кой внеш­но­сти вку­си­ла власть от из­быт­ка де­нег, пред­ла­гать их Ива­ну она не ре­ши­лась (два го­да на­зад он ей всу­чил не од­ну пач­ку трид­ца­ток, буд­то бы в долг), име­ла дру­гие пла­ны, иные ви­ды на него, в ре­сто­ране ве­ла се­бя уве­рен­но, чин­но, сме­я­лась, по­ка­зы­вая улуч­шен­ные про­те­зи­стом зу­бы, уме­ло ору­до­ва­ла вил­кой и да­ла по­нять, что ужи­нать в хо­ро­шем ме­сте с хо­ро­шим муж­чи­ною - не ред­кость для нее. О сыне же ото­зва­лась так, буд­то он - даль­ний ка­кой-то род­ствен­ник, сва­лив­ший­ся на нее из глу­хой де­рев­ни; Иван пред­по­ло­жил, что Ма­ма­ша вско­ре спла­вит сы­ноч­ка ли­бо в псих­боль­ни­цу, ли­бо за со­тый ки­ло­метр, вы­се­лит его, дабы тот не ме­шал ей за­ко­ла­чи­вать день­гу; она и сей­час ее за­ши­ба­ет успеш­но, но раз­вер­нет­ся в пол­ную мощь, ко­гда сбро­сит с плеч ненуж­ную но­шу и ко­гда де­ло ее об­ре­тет на­сто­я­ще­го хо­зя­и­на. Быть им она Ива­ну не пред­ло­жи­ла, са­ма по­ка упра­вит­ся, и де­ло та­кое, что снис­хо­дить до него Ива­ну не сле­ду­ет, Ма­ма­ша счи­та­ла быв­ше­го квар­ти­ран­та во­ро­ти­лою круп­ных мас­шта­бов, со­ве­ты его при­мет со вни­ма­ни­ем, щед­ро оп­ла­тит их, так не под­бро­сит ли Иван ей при­го­же­го мо­лод­ца, уме­ю­ще­го за­го­ва­ри­вать зу­бы жен­щи­нам лет эдак под трид­цать пять - со­рок?
Ра­бо­та не об­ре­ме­ни­тель­ная, но оп­ла­чи­ва­ет­ся хо­ро­шо, от при­го­же­го пар­ня тре­бу­ет­ся: едет этот неот­ра­зи­мый в Моск­ву, зна­ко­мит­ся в по­ез­де с об­ра­зо­ван­ной и бо­га­той жен­щи­ной, ве­зет ее по при­бы­тии в сто­ли­цу к се­бе (квар­ти­ры у Ма­ма­ши есть), спит с нею и утреч­ком от­прав­ля­ет­ся за га­зе­та­ми или в ма­га­зин, осталь­ное - не его за­бо­та, жен­щи­на жи­ва и нев­ре­ди­ма, ли­ши­лась, прав­да, кое-ка­ко­го иму­ще­ства, но ведь лю­бовь тре­бу­ет жертв, не так ли?… («Еще как…» - про­мол­вил Иван, под­ли­вая Ма­ма­ше ко­нья­чок.) Пол­ная без­опас­ность, обо­льсти­тель по­лу­ча­ет два­дцать пять про­цен­тов вы­руч­ки, при­чем все бу­дет сде­ла­но так, что ни в ка­кие ми­ли­ции жен­щи­на не по­бе­жит, пря­ми­ком вер­нет­ся к му­жу и рас­пла­чет­ся: огра­би­ли! Так как - най­дет­ся в хо­зяй­стве Ива­на та­кой мо­ло­дец? «По­ду­маю…» - по­мор­щил­ся Иван и был по­нят вер­но, Ма­ма­ша упра­ши­вать не ста­ла, но и не оби­де­лась, смот­ре­ла на Ива­на пре­дан­но, со­об­щи­ла без по­ну­ка­ний, что ни­кто ни­ко­гда за эти два го­да им не ин­те­ре­со­вал­ся. Иван кив­нул при­зна­тель­но, ку­рил, по­тя­ги­вал пи­во, рас­смат­ри­вал Ма­ма­шу, вы­пих­ну­тую из об­ще­при­ня­то­го хи­пе­са в муж­скую, что ли, фор­му это­го мо­шен­ни­че­ства, свя­зи, во вся­ком слу­чае, у нее об­шир­ные, вот чем на­до вос­поль­зо­вать­ся, и фо­то­гра­фия Сур­ко­вой лег­ла на ска­терть ре­сто­ран­но­го сто­ли­ка, Ма­ма­ша гля­ну­ла на нее при­це­ни­ва­ясь, по­ку­са­ла ниж­нюю гу­бу, под­ня­ла на Ива­на гла­за, ожи­дая уточ­не­ний, вы­слу­ша­ла их, кив­ну­ла. Что ж, ска­за­ла она, и стог се­на мож­но пе­ре­рыть, чтоб най­ти игол­ку, в мно­го­мил­ли­он­ной Москве та­ких про­сти­ту­то­чек уй­ма, це­на на них ко­леб­лет­ся от ста руб­лей в скве­ре у Па­ве­лец­ко­го вок­за­ла до кор­меж­ки в бу­фе­те ре­сто­ра­на «Москва», то­вар очень хо­до­вой, идет на­рас­хват, недав­но ми­ли­ция в оче­ред­ной раз по­чи­сти­ла «Моск­ву» и «Гранд-отель», «во­рон­ки» увез­ли несколь­ко де­сят­ков де­виц, но это слив­ки, так ска­зать, выс­ший свет, ко­то­рый весь на уче­те в «пол­тин­ни­ке» и до ко­то­ро­го этой шлю­хе не до­тя­нуть­ся; ро­зыс­ки зай­мут мно­го вре­ме­ни, внеш­ность этой суч­ки (ми­зи­нец Ма­ма­ши по­сту­чал по фо­то­гра­фии) пре­граж­да­ет путь к луч­шим ме­стам сто­ли­цы, ско­рее все­го, она про­мыш­ля­ет у вок­за­лов - эта гад­кая, мерз­кая де­шев­ка, она бу­дет най­де­на, де­нег не на­до, услу­га за услу­гу, ей по­за­рез тре­бу­ет­ся муж, не фак­ти­че­ский, но офи­ци­аль­ный и про­пи­сан­ный в дру­гом го­ро­де, боль­шом го­ро­де, ему она бу­дет пла­тить день­ги за штамп в пас­пор­те и со­гла­сие жить врозь, так уж скла­ды­ва­ют­ся об­сто­я­тель­ства, ко­то­рых Ива­ну знать не на­до. «Бу­дет муж», - ска­зал Иван, рас­пла­чи­ва­ясь, ра­ду­ясь то­му, что не на­до рас­ко­ше­ли­вать­ся на оп­ла­ту Ма­ма­ши: де­нег ма­ло, со­всем ма­ло, а на но­су де­неж­ная ре­фор­ма, о ней шеп­чут­ся и го­во­рят, так что же де­лать - сни­мать день­ги с кни­жек и бро­сать их на по­куп­ку веч­но­цен­ных ме­тал­лов или дро­бить «сбе­ре­же­ния», пе­ре­кла­ды­вать их на дру­гие книж­ки бо­лее мел­ки­ми сум­ма­ми?
Он так уста­вал в эти дни, что сил уже не хва­та­ло на до­ро­гу в Пе­ре­я­с­лавль. При­хо­дил в ком­на­ту на Филях и па­дал за­мерт­во на кро­вать, не раз­де­ва­ясь, в паль­то, по­том вста­вал, раз­бу­жен­ный по­лу­ноч­ным гим­ном вк­лю­чен­но­го у хо­зяй­ки ра­дио, ужи­нал в тем­но­те, слу­шал сверч­ко­вую ти­ши­ну и га­дал, чем за­нят Клим, как пи­та­ет­ся. Что-то долж­но про­изой­ти - это Иван чув­ство­вал за­тыл­ком, пят­ка­ми. Од­на­жды но­чью серд­це вдруг сме­сти­лось вниз и ста­ло дол­бить со­бою диа­фраг­му, же­лу­док, пе­чень, Иван при­встал, зу­бы сту­ча­ли о край круж­ки с во­дою, ужа­сом нес­ло от окон, от две­ри, ру­ка по­тя­ну­лась к по­ло­ви­це, под ко­то­рой ле­жал пи­сто­лет. Ни таб­ле­точ­ки, ни микс­тур­ки, вод­ки и той нет, спа­се­ние - в но­вых же­ла­ни­ях, ста­рое - со­су­щее, под­го­ня­ю­щее и воз­вы­ша­ю­щее - удо­вле­тво­ре­но, мир клет­ки по­ня­тен, и что де­лать даль­ше - ска­жет ночь за ок­ном, ве­тер, гро­мы­ха­ю­щая жесть кры­ши. Не уце­леть ему в этой стране, Кли­му то­же, та­кая уж судь­ба, на­до бе­жать, в Шве­цию, от­ту­да свя­зать­ся с те­ми, кто ха­жи­вал к Май­зе­лю, бель­ги­ец жи­вет при­пе­ва­ю­чи в Брюс­се­ле, ува­жа­е­мый уче­ный, нем­цы на сво­ей ро­дине по­чи­та­ют­ся, ас­си­стен­та Май­зе­ля они пом­нят, ко­неч­но, по­тес­нят­ся и да­дут про­ход рус­ско­му та­лан­ту. Шве­цию пред­ло­жил сам Ка­шпа­ря­ви­чус, по­ста­вил жест­кое ус­ло­вие: он - в сто­роне, его не вме­ши­вать, он ни­ко­му не до­ве­ря­ет, он да­же рад, что ан­гли­ча­ни­на кок­ну­ли, сви­де­те­лей нет и ни­ка­ко­го экс­пе­ди­то­ра Гер­бер­та не бы­ло. Бе­жать - но не вплавь же, на­до вновь ду­мать, на­щу­пы­вать лю­дей, на­учить­ся хо­тя бы управ­лять ях­тою, и неиз­вест­но еще, со­гла­сит­ся ли Клим, ко­то­ро­му му­тит го­ло­ву дур­ман то­го мо­мен­та, ко­гда из по­жар­но­го ящи­ка вы­шла, как из сте­ны, ма­ня­щая и под­зы­ва­ю­щая Еле­на Сур­ко­ва.
В ту же ночь, за­дол­го до утра, Иван одел­ся и по­шел на край Ма­зи­ло­ва, в дом, от­ку­да са­мо­гон рас­те­кал­ся по Филям; за пе­ре­го­род­кою шум­но ды­ша­ла ко­ро­ва, два ми­ли­ци­о­не­ра встре­ти­ли Ива­на как род­но­го, уже ос­но­ва­тель­но на­брав­шись; ста­ло сво­бод­нее и лег­че, по­ду­ма­лось, что на «опе­ле», ко­то­рый в га­ра­же, мож­но быст­рее до­мчать­ся до Кли­ма, но, по­жа­луй, в та­кую грязь, в та­кую те­мень луч­ше уж по­ез­дом. До­е­хал до Бе­ло­рус­ско­го, на ду­ше бы­ло гад­ко; успел, од­на­ко, на Яро­слав­ский, ко­гда до от­хо­да ско­ро­го оста­ва­лось три ми­ну­ты. В Ро­сто­ве уда­лось пой­мать по­пут­ку; неожи­дан­но по­ка­за­лось солн­це, Иван не ви­дел его две неде­ли, он брел бе­ре­гом Пле­ще­е­ва озе­ра, пы­та­ясь вы­жать из се­бя ощу­ще­ния тех дней, ко­гда он ле­жал у мо­ря в Гу­да­у­тах. С ло­док за­бра­сы­ва­ли се­ти, где-то оди­но­ко пе­ре­зва­ни­ва­лись ко­ло­ко­ла, все осталь­ные церк­вуш­ки мол­ча­ли. Иван два­жды про­шел ми­мо до­ма, при­смот­рел­ся, под­нял же­ле­зя­ку ка­лит­ки. Хо­зяй­ка пред­ло­жи­ла жа­ре­ной рыб­ки, со­гла­сил­ся, во­про­си­тель­но гля­нул на нее и встре­тил бес­тре­вож­ный взгляд. Тем не ме­нее - что-то про­изо­шло, это он по­чу­ял еще в Ма­зи­ло­ве; на цы­поч­ках одо­лел вин­то­вую лест­ни­цу (сни­ма­ли ком­нат­ку в ме­зо­нине), неслыш­но от­крыл дверь. На по­лу рас­сте­ле­на мил­ли­мет­ров­ка, Клим ис­пи­сы­вал ее по­нят­ны­ми ему за­ко­рюч­ка­ми, по оскол­кам вос­ста­нав­ли­вал (Иван при­гля­дел­ся) эво­лю­ци­он­ную бом­бу, рва­нув­шую мил­ли­о­ны лет на­зад, то есть де­лал то же са­мое, что ко­гда-то на ру­лоне обо­ев, утоп­лен­ном в Дне­стре, и, ка­жет­ся, мил­ли­мет­ров­ке не уг­ро­жа­ла участь ру­ло­на, Пле­ще­е­во озе­ро не по­гло­тит в се­бе пра­про­об­раз пер­вой ами­но­кис­ло­ты, по­то­му что на сто­ле ли­сты ру­ко­пи­си. Клим, от­верг­ший на­у­ку, на­все­гда про­стив­ший­ся с нею, не толь­ко при­нял­ся за ста­рое, но и де­лал по­пыт­ку вой­ти в нее с па­рад­но­го вхо­да: ру­ко­пись - по сти­лю - пред­на­зна­ча­лась для пе­ча­ти. Мо­гу­чая ру­ка Ива­на при­под­ня­ла Кли­ма за шкир­ку, в жел­тых гла­зах то­го по­пры­ги­ва­ло зна­ко­мое бе­зу­мие. «Что, черт по­бе­ри, про­изо­шло? Что?» Брат за­бры­кал­ся, вы­рвал­ся, лег на мил­ли­мет­ров­ку, по­до­брал ка­ран­даш; са­мо­лю­би­вое со­пе­ние его вы­ра­жа­ло «а по­шел ты…».
Но­вых книг нет, сле­дов жен­ско­го при­сут­ствия не на­блю­да­ет­ся, ни­что не из­ме­ни­лось; Иван дви­нул­ся вдоль стен, как при обыс­ке, по ча­со­вой стрел­ке, не от­во­дя глаз от вжав­ше­го­ся в мил­ли­мет­ров­ку Кли­ма, и, ко­гда при­бли­зил­ся к кро­ва­ти, по­нял - по дрог­нув­ше­му ка­ран­да­шу, - что сю­да на­до лезть, под по­душ­ку, под мат­рац. За­пу­стил ру­ку и на­шел на­ко­нец то, что ис­кал. Вы­рез­ка из га­зе­ты - цен­траль­ной, не мест­ной, не об­ласт­ной; «Прав­да» или «Из­ве­стия», су­дя по шриф­ту, то есть ука­зу­ю­щее чти­во для всей стра­ны, рас­про­стра­ня­е­мое при лю­бых об­сто­я­тель­ствах и рас­счи­тан­ное на то, что упо­мя­ну­тый в га­зе­те че­ло­век о се­бе узна­ет, да­же ес­ли он сле­пой, глу­хой, немой и негра­мот­ный. Так взбу­до­ра­жив­шие Кли­ма строч­ки отыс­ка­лись сра­зу, все­го лишь од­на фра­за: «В пред­во­ен­ные го­ды но­вые пу­ти про­ло­жи­ли ра­бо­ты на­ше­го кол­ле­ги К. Е. Па­шу­ти­на, то­гда еще сту­ден­та, успеш­но­го в об­ла­сти ге­не­ти­ки». Буд­то он уже - те­перь, сей­час! - док­тор на­ук! И эта ко­ря­вость - «успеш­но­го в об­ла­сти ге­не­ти­ки»! И хо­тя ав­тор ста­тьи, некто Ива­нов, вро­де бы со­труд­ник Ин­сти­ту­та экс­пе­ри­мен­таль­ной био­ло­гии, фра­за вы­да­ет его с по­тро­ха­ми, фра­за из то­го кан­це­ляр­ско­го оби­хо­да, ка­ким пи­шут­ся офи­ци­аль­ные бу­ма­ги, под­ши­ва­е­мые в след­ствен­ное де­ло. Кли­ма вы­ма­ни­ва­ли, при­гла­ша­ли по­ки­нуть неиз­вест­ное Лу­бян­ке при­бе­жи­ще, опо­ве­стить о се­бе, по­дать го­лос, а там уж они за­кру­тят свою ка­ру­сель, че­го не мо­жет не по­ни­мать Клим и тем не ме­нее ле­зет в под­став­лен­ный кап­кан. Вновь ру­ка Ива­на ото­рва­ла бра­та от по­ла, при­ста­ви­ла его к стене, Иван за­го­во­рил сквозь зу­бы, вре­мя от вре­ме­ни встря­хи­вая Кли­ма, слов­но про­буж­дая его от слад­ких снов, вну­шая дур­ню, что ни­ко­му он в этой стране не ну­жен, ни один жур­нал не опуб­ли­ку­ет ста­тью, не одоб­рен­ную уче­ным со­ве­том и не со­про­вож­ден­ную от­зы­ва­ми ве­ле­ре­чи­вых ко­ри­фе­ев, ко­то­рые от­нюдь не доб­ро­же­ла­тель­но встре­тят неждан­но-нега­дан­но­го кон­ку­рен­та, и все пи­са­ния его от­верг­нут­ся те­ми, кто на­зы­ва­ет се­бя фор­маль­ны­ми ге­не­ти­ка­ми: они, при­ду­шен­ные идео­ло­ги­ей, тык­нут ав­то­ра но­сом в от­сут­ствие чет­ких фило­соф­ских по­зи­ций, а уж бан­да, во­об­ще от­ри­ца­ю­щая ма­те­ри­аль­ность ге­нов, взбе­сит­ся… Рас­топ­чут - пред­рек Иван злоб­ным ше­по­том, но са­мое наи­худ­шее - ес­ли Кли­му рас­кро­ют объ­я­тия, ес­ли в ре­дак­ци­он­ных ка­би­не­тах его нач­нут на­хва­ли­вать; да, ему да­дут по­рез­вить­ся, ра­бо­ты его бу­дут ко­че­вать по уче­ным со­ве­там и раз­ным со­ве­ща­ни­ям, но­во­яв­лен­но­му про­ро­ку под­су­нут апо­сто­лов, а по­том МГБ свя­жет все ни­точ­ки свя­зей в узел­ки и объ­явит о рас­кры­тии оче­ред­но­го за­го­во­ра, воз­глав­ля­е­мо­го злей­шим вра­гом со­вет­ской вла­сти и со­вет­ско­го на­ро­да, из­мен­ни­ком Ро­ди­ны Па­шу­ти­ным, доб­ро­воль­но сдав­шим­ся в плен и вер­но слу­жив­шим ок­ку­пан­там; да это ж та­кая ла­ко­мая до­бы­ча для Лу­бян­ки, что они Кли­му баб и во­доч­ку тас­кать бу­дут - в ка­ме­ру, есте­ствен­но; ка­кое по­ле де­я­тель­но­сти рас­па­ха­но бу­дет все­ми управ­ле­ни­я­ми и от­де­ла­ми этой под­лой гос­бе­зо­пас­но­сти, сколь­ко под­за­го­во­ров бу­дет изоб­ре­те­но, сколь­ко уго­леч­ков бу­дет тлеть в ожи­да­нии ме­хов, ко­то­рые раз­ду­ют еле ви­ди­мые языч­ки пла­ме­ни до все­со­юз­но­го или да­же все­мир­но­го по­жа­ра, и два по­ко­ле­ния сле­до­ва­те­лей бу­дут обес­пе­че­ны ра­бо­той, и даст им ее про­во­ка­тор Па­шу­тин, успеш­ный не толь­ко в об­ла­сти ге­не­ти­ки. Про­клят он бу­дет по­том­ка­ми, мо­ги­лу его за­плю­ют!
Ед­ва Иван ска­зал о мо­ги­ле, как брат на­пряг­ся, от­толк­нул его и за­го­во­рил. Да, ска­зал он, имя его уже про­кля­то, Клим Па­шу­тин слу­жил у нем­цев, он зна­ет, что в эту, со­вет­скую, на­у­ку ему не вой­ти, не про­лезть, но кро­хот­ное упо­ми­на­ние его в пе­ча­ти обост­ри­ло в нем все чув­ства и пред­чув­ствия; в ка­кой-то ненаст­ный день он рас­пла­кал­ся у озе­ра, по­то­му что по­чу­ял: день этот не по­след­ний, но и не в ря­ду бес­ко­неч­ных су­ток, ско­ро на­станет пред­смерт­ный миг, он умрет, про­тив че­го не воз­ра­жа­ет, но ему хо­чет­ся остать­ся веч­но жи­вым в том неове­ществ­лен­ном ми­ре, ко­то­рый есть цар­ство мыс­ли, в по­гре­баль­ни­це стра­да­ний, вы­пав­ших на до­лю све­то­чей ра­зу­ма. С дет­ских лет жил он под оба­я­ни­ем мук, пе­ре­не­сен­ных ве­ли­чай­ши­ми людь­ми на­у­ки; они не умер­ли, эти лю­ди, они жи­вут в че­ло­ве­че­ских пред­став­ле­ни­ях, они, как во­дя­ные зна­ки ас­сиг­на­ций, на каж­дой стра­ни­це дав­но на­пи­сан­ных книг, их гла­за, их бро­ви, ступ­ни их ног - в фор­му­лах и урав­не­ни­ях, их стра­сти по-преж­не­му юны, их ошиб­ки ве­ли­че­ствен­ны, они об­ща­ют­ся друг с дру­гом, Лин­ней, к при­ме­ру, с Ари­сто­те­лем, Ла­ву­а­зье - с Фу­ки­ди­дом, все они, опо­сред­ство­ван­ные смер­тью и все­че­ло­ве­че­ской па­мя­тью, го­во­рят, спо­рят, него­ду­ют, же­нят­ся, вы­ра­щи­ва­ют де­тей - все там, в том ми­ре, где нет уже смер­тей; Клим хо­чет быть с ни­ми, он обя­зан по­го­во­рить с Гре­го­ром Мен­де­лем и Кар­лом Вир­хо­вым, ему на­до мяг­ко упрек­нуть Чар­лза Дар­ви­на за его огуль­ную ве­ру в есте­ствен­ный от­бор, и Ла­мар­ку не ме­ша­ло бы кое-что шеп­нуть; вой­ти же в этот мир мож­но толь­ко через про­ход­ную, где про­пус­ком все­гда бы­ла из­вест­ность, ми­ро­вая, пла­не­тар­ная, ге­ро­стра­то­ва - да-да, все в тот мир по­па­ли, что-то раз­ру­шив, что-то под­па­лив, вот по­че­му на­до на­пи­сать семь или во­семь ра­бот, най­ти со­ав­то­ра, за­ко­но­по­слуш­но­го граж­да­ни­на с без­упреч­ным про­шлым, че­ло­ве­ка, страст­но жаж­ду­ще­го сла­вы, с ним-то и мож­но по­де­лить­ся, так ска­зать, лав­ра­ми пер­во­от­кры­ва­те­ля…
Ко­гда Клим на­чал рас­суж­дать о по­ту­сто­рон­нем, книж­ном, вы­мыш­лен­ном ми­ре, Иван ед­ва не за­орал: «А пе­ре­да­чи кто те­бе тас­кать ту­да бу­дет?», но он при­ку­сил язык, на­пу­ган­ный и оскорб­лен­ный, по­то­му что вре­ме­на­ми Клим сби­вал­ся и го­во­рил о се­бе в тре­тьем ли­це, Клим уже па­рил над со­бою, над Ива­ном, ко­то­ро­го во­все не же­лал пус­кать в мир те­ней, ко­то­ро­му не от­во­дил ме­ста в без­эмг­эб­эш­ном раю, - это ему-то, ма­те­ма­ти­че­ски обос­но­вав­ше­му пар­ность ДНК! Брат спя­тил! Со­шел с ума! Свих­нул­ся! По его, Ива­на, вине, ни в ко­ем слу­чае нель­зя остав­лять Кли­ма од­но­го, без при­смот­ра, ли­шен­но­го к то­му же ра­до­стей жиз­ни, ка­кая бы она ни бы­ла. Ба­бу ему, ба­бу! Теп­лень­кую и гру­да­стень­кую ба­бе­ноч­ку, с по­лу­рас­стег­ну­той коф­той - и за­бу­дут­ся бред­ни о ми­ро­вой сла­ве; мыс­ли­тель, мать твою так, ни­как не ура­зу­ме­ет, в ка­кой стране оби­та­ет, да тут со­чи­ни ин­струк­цию по борь­бе с та­ра­ка­на­ми и му­ха­ми, на­пи­ши ее соб­ствен­но­руч­но и при­клей к стол­бу - через час под­ка­тят ан­ге­лы здеш­не­го рая, вос­тру­бят о на­ше­ствии му­ши­но-та­ра­ка­ньей вра­жьей си­лы. Без Лу­бян­ки, прав­да, мо­дель ДНК не сло­жи­лась бы, лай бе­шен­ных псов под­го­нял их мысль, но не вре­мя сей­час втол­ко­вы­вать брат­цу оче­вид­ней­шие ис­ти­ны, на­до пус­кать при­твор­ную сле­зу и со­гла­шать­ся: да-да, пи­ши, тво­ри, ис­пол­няй свой долг спа­си­те­ля че­ло­ве­че­ства от незна­ния. «Бра­тан! - раз­жа­ло­бил­ся Иван и всхлип­нул от на­плы­ва род­ствен­ных чувств. - Я пой­ду с то­бой до кон­ца…»
Сюр­приз был Кли­му обе­щан: встре­тит­ся он с той де­вуш­кой в бли­жай­шие неде­ли, на­вра­но бы­ло о том, что та за­гля­ды­ва­ла в под­вал, ис­ка­ла сво­е­го спа­си­те­ля, про­си­ла пе­ре­дать, уез­жа­ет, мол, на ме­сяц-дру­гой, а как вер­нет­ся - со­об­щит о се­бе. На са­мом же де­ле Ма­ма­ша осо­бо­го рве­ния в по­ис­ках не про­яв­ля­ла, но и да­вить на нее нера­зум­но: на­дви­га­лась де­неж­ная ре­фор­ма, каж­дый уст­ра­и­вал по-сво­е­му неот­вра­ти­мое бу­ду­щее, Иван рыс­кал по сто­ли­це, подыс­ки­вая но­вое убе­жи­ще. Оно неожи­дан­но на­шлось в Мы­ти­щах, та са­мая ба­ба со сталь­ны­ми зу­ба­ми, что жа­ха­ла три круж­ки пи­ва под­ряд, гу­стым го­ло­сом по­про­си­ла за­ку­рить, вг­ля­де­лась в него и миг­ну­ла: за мной! В Мы­ти­щи Ива­на по­слал Ка­шпа­ря­ви­чус, по­ра уже воз­вра­щать­ся, да и опас­но спу­ты­вать­ся с от­тя­нув­шей ссыл­ку пьян­чуж­кой, и тем не ме­нее Иван по­шел вслед, уго­стил ба­бу вод­кою и, ок­ры­лен­ный, по­мчал­ся в Моск­ву, по пу­ти гля­нул на ждав­ший Кли­ма чер­тог, Дом куль­ту­ры в Пе­ро­ве; за­пи­соч­ка ди­рек­то­ру, то­же быв­ше­му ссыль­но­му, сде­ла­ла то­го веч­ным дру­гом Ива­на и Кли­ма, до­ход­ное и нех­ло­пот­ное ме­сто обес­пе­че­но, хоть зав­тра пе­ре­ез­жай со все­ми по­жит­ка­ми на слу­жеб­ную жил­пло­щадь, а вре­мен­ную про­пис­ку мож­но про­длить, есть в ми­ли­ции свои лю­ди; у ди­рек­то­ра бы­ли ухват­ки мас­со­ви­ка-за­тей­ни­ка и гла­за по­ра­жен­но­го вос­кре­ше­ни­ем мерт­ве­ца. Кли­му не тер­пе­лось по­ки­нуть Пе­ре­я­с­лавль, один книж­ный ма­га­зин на весь го­род, пред­став­ле­ны по­че­му-то две те­мы: по­дви­ги мо­ря­ков-бал­тий­цев и осу­ше­ние бо­ло­ти­стых ни­зин. В клуб по­па­ли под ве­чер, на сцене шла ре­пе­ти­ция тан­це­валь­но­го круж­ка, в фойе и ко­ри­до­рах ры­ка­ли тру­бы, вир­ту­оз мест­но­го мас­шта­ба го­нял на ро­я­ле гам­мы, очень се­рьез­ные маль­чи­ки кле­и­ли авиа­мо­де­ли; кру­тая лест­ни­ца вниз, за­со­вы и зам­ки на скла­де спорт­ин­вен­та­ря, по­во­рот на­пра­во, по­во­рот на­ле­во, жур­чит во­да в неис­прав­ном бач­ке сор­ти­ра, и оби­тая же­стью дверь, уют­ная ком­на­та, пре­дел же­ла­ний, по­лу­под­вал выс­ше­го клас­са, шкаф, стол, тум­боч­ка, три сту­ла, кро­вать с пан­цир­ной сет­кой, ме­сто ноч­но­го от­ды­ха сле­са­ря, сто­ро­жа и еще ко­го-то там, ис­топ­ни­ка по­че­му-то, хо­тя отоп­ле­ние цен­траль­ное.
Сю­да бы еще Еле­ну Сур­ко­ву да до­ку­мен­ты по­убе­ди­тель­нее - и Кли­му жить-по­жи­вать и доб­ро на­жи­вать в этом оча­ге куль­ту­ры. «Ура!» - про­кри­ча­ли оба, и каж­дый за­нял­ся сво­им де­лом. Кли­ма все­гда раз­дра­жа­ли и бе­си­ли ме­шав­шие ду­мать виз­ги, ляз­ги, скре­же­ты, он при­во­лок стре­мян­ку и по­чи­нил ба­чок, Иван же в клуб­ной изо­сту­дии стя­нул пла­сти­лин и от­да­вил на нем все клю­чи от две­рей и зам­ков. И по­спе­шил к ожи­дав­шей его Ма­ма­ше, про­ве­рил, чи­сто ли во­круг, не при­ве­ла ли ко­го за со­бою или с со­бою со­дер­жа­тель­ни­ца при­то­нов. Пол­ная спе­си, вос­се­да­ла она пе­ред бу­тыл­кой нар­за­на и встре­пе­ну­лась, уви­дев Ива­на, за­ер­за­ла, то­ро­пясь по­ско­рее вы­ло­жить бла­го­де­те­лю сво­е­му са­мое све­жее, цен­ное, нуж­ное. «На­шла!» - вы­па­ли­ла она и от­ки­ну­лась на сту­ле, буд­то под­пи­са­ла толь­ко что смерт­ный при­го­вор. В «Мет­ро­по­ле» или «На­цио­на­ле» про­фес­сию Ма­ма­ши рас­по­зна­ли бы сра­зу, но в «Ди­на­мо» она схо­ди­ла за ка­кую-то на­чаль­ни­цу, офи­ци­ан­ты при ней дер­жа­лись при­шиб­лен­но. Ред­кие сто­ли­ки за­ня­ты де­ло­ви­ты­ми па­ра­ми, Иван слу­шал и смот­рел на снег за ок­на­ми, на лыж­ни­ков; он стра­дал, ра­до­вал­ся, скор­бел и ве­се­лил­ся, пре­ис­пол­ня­ясь ува­же­ни­ем к при­ми­ти­виз­му люд­ской жиз­ни; он узнал о том, как два бес­ша­баш­ных лей­те­нан­та, при­вык­ших ку­ро­ле­сить в Бер­лине, здесь, в Москве, угна­ли на спор ма­ши­ну от ан­глий­ско­го по­соль­ства на Со­фий­ской на­бе­реж­ной, в до­ка­за­тель­ство по­дви­га предъ­явив ле­жав­шие в ба­гаж­ни­ке ко­роб­ки с бе­льем, одеж­дой и обу­вью; по мно­гим во­ров­ским при­то­нам хо­ди­ли за­гра­нич­ные шмот­ки, не на­хо­дя сбы­та, по­то­му что ста­ло из­вест­но: Лу­бян­ка зна­ет каж­дую по­хи­щен­ную тря­поч­ку, а уж как они по­па­ли к Сур­ко­вой - это Иван спро­сит у нее. Он бла­го­дар­но по­жал ру­ку жен­щине, умом и сме­ло­стью вы­брав­шей­ся из гря­зи для то­го, чтоб по­гру­жать в нее дру­гих, глу­пых и трус­ли­вых, он оце­нил и то, что Ма­ма­ша ни ра­зу не пред­ло­жи­ла се­бя и бы­ла, так уж по­лу­чи­лось, на­сто­я­щим дру­гом, вер­ным то­ва­ри­щем, и, по­са­див пре­дан­но­го со­рат­ни­ка в так­си, он при­сту­пил к бо­е­вой опе­ра­ции, обо­шел весь рай­он Ниж­ней Мас­лов­ки, по­бы­вал и во дво­ре до­ма, где по­хот­ли­вое му­жи­чье ли­ша­лось де­нег и одеж­ды, но где и чти­лась осо­бен­ная часть Уго­лов­но­го ко­дек­са РСФСР: при­кры­вая срам шап­ка­ми и шля­па­ми, сам­цы бе­жа­ли ку­да гла­за гля­дят, но толь­ко не в ми­ли­цию. Ха­зу со­дер­жа­ла бес­след­но про­пав­шая Ри­та-Ку­дес­ни­ца, три остав­ши­е­ся без при­смот­ра дев­ки при­гре­ли невесть из ка­ких кра­ев при­е­хав­шую Сур­ко­ву, смек­нув, что кли­ен­ты те­перь пой­дут у них по­бо­га­че, Еле­на уме­ла «про­из­но­сить по­этов», ей по­на­ча­лу про­ща­лось неже­ла­ние под­кла­ды­вать се­бя под тех, ко­го она ло­ви­ла, но сто­и­ло ей при­знать­ся в де­ви­че­стве, в том, что она - «цел­ка», как по­дру­ги по ре­ме­с­лу разъ­яри­лись, до них до­шло: ес­ли все чет­ве­ро по­па­дут в ми­ли­цию, Еле­на Сур­ко­ва «от­ма­жет­ся», дев­ствен­ность несов­ме­сти­ма с тем, что тво­ри­лось в квар­ти­ре на пер­вом эта­же. Бы­ло ре­ше­но из­ба­вить Еле­ну от смяг­ча­ю­ще­го ви­ну об­сто­я­тель­ства, но под­сту­пы к нему об­ла­да­ли непро­би­ва­е­мо­стью, тут не по­мог­ла бы и чет­вер­тин­ка, не го­во­ря уж о при­род­ном муж­ском ору­дии («Ле­жит об­т­ру­хан­ная вся, - в по­ры­ве ис­пол­ко­мов­ско­го ри­го­риз­ма него­до­ва­ла Ма­ма­ша, - но свою нена­гляд­ную сжи­ма­ет, как ку­лак…»); Сур­ко­ва со­про­тив­ля­лась так бе­ше­но, что в кон­це кон­цов под­чи­ни­ла се­бе трех ко­бы­лиц, оби­ра­ла их до нит­ки; дев­ствен­ность спас­ла ее, ко­гда де­вок за­гра­ба­ста­ла ми­ли­ция; на­зре­ва­ло круп­ное де­ло, со­рат­ни­цы Сур­ко­вой за­ма­ни­ли на ха­зу фра­е­ра, хва­та­нув­ше­го на ип­по­дро­ме ку­чу де­нег, а за та­ки­ми че­рес­чур ве­зу­чи­ми иг­ро­ка­ми при­смат­ри­ва­ет как ми­ли­ция, так и са­ми жо­кеи, Сур­ко­ва от­ма­за­лась, свя­то­шу ми­ли­ция от­пу­сти­ла, це­на, прав­да, за­пла­че­на бы­ла ве­ли­кая, при­шлось предъ­яв­лять пас­порт с про­пис­кой.
От су­да или вы­сыл­ки де­вок из­ба­ви­ли ип­по­дром­ные во­ро­ти­лы, ор­га­ни­зо­ван­ный в ми­ли­ции по­жар­чик уни­что­жил все про­то­ко­лы и ак­ты, о чем Сур­ко­ва не зна­ла, она стре­ми­тель­но ушла на дно и за­лег­ла, про уни­вер­маг же Ма­ма­ша ни­че­го не слы­ша­ла, и рас­спра­ши­вать ее бы­ло опас­но, не ве­да­ла она и о при­чи­нах, по ко­то­рым Сур­ко­ва бо­я­лась жить у се­бя до­ма, с дев­ствен­но­стью она все-та­ки рас­ста­лась - по­па­лась од­но­му на­стыр­но­му удаль­цу (обо­шлось без Ба­ха, вя­ло по­ду­мал Иван, и Мен­дель­сон то­же не по­на­до­бил­ся), ра­бо­та­ла в оди­ноч­ку, од­на­ко со­всем недав­но ее ви­де­ли с очень стран­ным ти­пом, сни­ма­ет он ком­на­ту в Лав­ро­вом пе­ре­ул­ке или где-то ря­дом, - ту­да и на­пра­вил­ся Иван по­сле Ниж­ней Мас­лов­ки, без на­дежд на встре­чу с Ле­ною Сур­ко­вой, в час, ко­гда ра­бо­чая и слу­жи­вая Москва до­ма не си­дит, и обо­млел, с пе­ре­пу­гу втис­нул­ся в бу­лоч­ную, от­ды­шал­ся, в гла­зах по­мерк­ло от роя мыс­лей: он уви­дел верт­ля­во­го ба­ла­гу­ра, чле­на зав­ко­ма, от ко­то­ро­го ед­ва не в ис­те­ри­ку уда­рил­ся Клим, то­го са­мо­го ар­ти­сти­ка, что на­вел на них страх, за­ста­вил бе­жать из уют­но­го и без­опас­но­го под­ва­ла! И еще страш­нее то, что под ру­ку с ним шла Еле­на Сур­ко­ва, оде­тая под скром­ни­цу из ге­не­раль­ской се­мьи: при­лич­ное паль­те­цо с ли­сою, вы­со­кие бо­ти­ки и ка­ра­ку­ле­вая ша­поч­ка, спут­ник же ее (и со­жи­тель, ко­неч­но же!) по­хо­дил на рас­про­стра­ни­те­ля те­ат­раль­ных би­ле­тов, но что был он жу­ли­ком, бан­ди­том, убий­цею - в этом Иван не со­мне­вал­ся, уста­но­вив с это­го позд­не­го утра на­блю­де­ние за па­роч­кой, за их на­пря­жен­ной и хло­пот­ной ра­бо­той до вось­ми или де­вя­ти ве­че­ра, за­вер­шав­шей­ся ужи­ном на вок­за­ле; из жен­ско­го туа­ле­та и зво­ни­ла до­мой Сур­ко­ва, в дру­гие ча­сы она бы­ла под над­зо­ром со­жи­те­ля. По­том они на так­си до­ез­жа­ли до сво­е­го пе­ре­ул­ка и скры­ва­лись в тем­но­те дво­ра, Иван гнал на «опе­ле» в Фили, ис­пы­ты­вая же­ла­ние: связ­ку клю­чей - в во­ду, с мо­ста, тут же раз­вер­нуть­ся - и в Пе­ро­во, за­брать Кли­ма - и вон из Моск­вы, бе­жать немед­лен­но, в ту же Лит­ву, где все­гда на­хо­ди­ли при­ют го­су­да­ре­вы пре­ступ­ни­ки! Да на чер­та им эти меж­кле­точ­ные про­цес­сы, в зад­ни­цу их, спа­сать се­бя на­до, и опас­ность, по­жа­луй, в нем са­мом, в по­след­ние неде­ли Иван стал за­ме­чать за со­бой ре­бя­чий зуд: по­ско­рее ис­пы­тать пор­ку Пан­те­лея, чтоб, по­ку­сав до кро­ви гу­бы, еще раз убе­дить­ся в тор­же­стве добра и спра­вед­ли­во­сти; что-то ша­лов­ли­вое по­пля­сы­ва­ло в ду­ше, ко­гда он, хо­ро­шо оде­тый, кру­тил­ся пе­ред зер­ка­ла­ми у гар­де­ро­ба, вхо­дил за­тем в ре­сто­ран­ный зал «Моск­вы» или «Гранд-оте­ля», со снис­хо­ди­тель­ной важ­но­стью зна­то­ка углуб­лял­ся в ме­ню, бо­ко­вым зре­ни­ем от­ме­чал тех, кто по дол­гу со­гля­да­тай­ской служ­бы по­си­жи­вал за сто­ли­ка­ми; од­на­жды он при­ма­нил шпи­ка, по­та­щил немо­ло­до­го топ­ту­на за со­бой, из­ме­те­лил его в под­во­ротне, бил с ка­ким-то ра­дост­ным остер­ве­не­ни­ем.
Клю­чи так и оста­лись в кар­мане, Москва-ре­ка не по­гло­ти­ла их, неде­ля ушла на слеж­ку, уже на тре­тий день Иван по­нял, что ему ра­дост­но ви­деть по утрам Сур­ко­ву и что она и ее со­жи­тель го­то­вят­ся к ограб­ле­нию - с кро­вью, с хо­ро­шей до­бы­чей, на при­це­ле дер­жат еще и квар­ти­ру, на­би­тую ан­ти­ква­ри­а­том и ка­муш­ка­ми, в ней то­же про­льет­ся кровь, а за­тем бу­дет уби­та и Сур­ко­ва по за­ко­нам раз­бой­ни­чье­го жан­ра. Весть о «Дам­ском кон­фек­ци­оне» раз­нес­лась по всей во­ров­ской ок­ру­ге, идея, бро­шен­ная в мас­сы су­пру­же­ской па­рой, бы­ла под­хва­че­на, один из ва­ри­ан­тов ее раз­ра­ба­ты­ва­ла па­роч­ка из Лав­ро­ва пе­ре­ул­ка, при­чем Сур­ко­ва не зна­ла, что труп юной ка­приз­ной же­ны под­пол­ков­ни­ка вы­ло­ви­ли в Неве.
При­на­ря­жен­ная под на­ме­чен­ные де­ла, эта па­роч­ка вы­пол­за­ла из но­ры, в кон­це пе­ре­ул­ка раз­де­ля­ясь: со­всем незна­ко­мые лю­ди, ни ра­зу не встре­чав­ши­е­ся; чу­жи­ми си­де­ли они за раз­ны­ми сто­ли­ка­ми ка­фе у Та­ган­ской пло­ща­ди, плот­ный зав­трак и обед сра­зу; по кухне на Ра­уш­ской Иван до­га­дал­ся, что Еле­на Сур­ко­ва - хо­зяй­ка ни­ку­дыш­ная, ни жа­рить, ни па­рить не уме­ет, в так и не об­жи­той но­ре нет ни­че­го, кро­ме хле­ба и ки­пят­ка. В раз­дель­ном при­е­ме пи­щи был смысл: па­роч­ка по­рознь изу­ча­ла пуб­ли­ку, кое с кем всту­пая в быст­ро­лет­ные и необя­зы­ва­ю­щие зна­ком­ства, осо­бо усерд­ство­вал со­жи­тель, че­ло­век ди­ва­нёв­ско­го скла­да, на­пус­кав­ший на се­бя вид граж­да­ни­на, при­част­но­го к ка­ким-то тай­нам, по­вад­ка­ми на­ме­кая, что за сло­ва­ми его скры­ва­ет­ся нечто зна­чи­тель­ное, он как бы да­вал по­нять, что во­ору­жен, за­кон­но во­ору­жен, на­хо­дит­ся под за­щи­тою неких вли­я­тель­ных сил, а ка­ких имен­но - да уж вы зна­е­те, ми­лей­ший! Неко­гда в Ле­нин­гра­де кра­са­ви­ца мать об уха­же­рах, ни­че­го за ду­шой, кро­ме слов и поз, не имев­ших, от­зы­ва­лась пре­зри­тель­но: про­ще­лы­ги. Под та­ким про­зви­щем внес Иван в па­мять со­жи­те­ля Сур­ко­вой, от­лич­но зная, что за ужим­ка­ми и же­ста­ми Про­ще­лы­ги - злоб­ная во­ля и рас­чет, что под ве­лю­ро­вой шля­пой рож­да­ют­ся пла­ны убийств, к ко­то­рым он при­вы­чен, он на всех лю­дей по­смат­ри­вал как на вре­мен­но и по его во­ле жи­ву­щих, ни­ко­гда не раз­дра­жал­ся, ко­гда его тол­ка­ли на ули­це или об­зы­ва­ли, он знал, что мо­жет убить че­ло­ве­ка по лю­бо­му по­во­ду, ото­мстить пу­лей, но­жом, - и по­это­му был ров­но лю­бе­зен со все­ми. Си­де­ние в ка­фе на Та­ган­ке ока­за­лось не бес­цель­ным, од­на­жды Сур­ко­ва так уме­ло вы­бра­ла сто­лик, что не сесть за него не мог­ла до­род­ная гряз­ная ба­би­ща; то­гда-то быв­шая участ­ни­ца худ­са­мо­де­я­тель­но­сти и разыг­ра­ла сцен­ку, су­ма­тош­но и дол­го ко­па­лась в ри­ди­кю­ле, скры­то-на­пу­ган­но ози­ра­лась, ими­ти­руя от­сут­ствие ко­шель­ка с день­га­ми, ли­бо укра­ден­но­го, ли­бо за­бы­то­го до­ма, и, так и не най­дя де­нег, ста­ла кру­тить на безы­мян­ном паль­це ко­леч­ко с кам­нем, об­ре­чен­ное на про­да­жу или за­клад, что вы­зва­ло осто­рож­ное лю­бо­пыт­ство ба­би­щи, пи­хав­шей в рот пи­рож­ные. Ко­леч­ко она не ку­пи­ла, но Про­ще­лы­га по­сле­до­вал за нею, уста­но­вил, где жи­вет, за­лез в ка­би­ну ав­то­ма­та, дол­го на­зва­ни­вал ко­му-то, те­лом при­кры­вая бе­га­ю­щий по дис­ку но­готь и глаз не спус­кая с Еле­ны, под­жи­дав­шей его. По­сле двух ча­сов дня со­общ­ни­ки при­сту­па­ли к ос­нов­но­му де­лу - без­ре­зуль­тат­ным по­куп­кам в бо­га­тых ком­мер­че­ских ма­га­зи­нах, там раз­во­ра­чи­ва­лось те­ат­раль­ное дей­ствие, сце­ны, яв­ле­ния и кар­ти­ны шли в раз­ных ва­ри­ан­тах, но пер­со­на­жи оста­ва­лись те­ми же: кас­сир­ша, Про­ще­лы­га, Сур­ко­ва, ди­рек­тор ма­га­зи­на. Пя­тью ми­ну­та­ми рань­ше Сур­ко­вой со­жи­тель ее вы­би­вал чек и шел к при­лав­ку, а за­тем, по­сле ка­ко­го-то недо­ра­зу­ме­ния с про­дав­щи­цей, воз­вра­щал­ся к кас­се, под­хо­дя к ней в мо­мент, ко­гда скром­но сто­яв­шая в оче­ре­ди Сур­ко­ва на­зы­ва­ла сум­му и вы­кла­ды­ва­ла день­ги, ко­то­рые сме­ши­ва­лись с те­ми, что кас­сир­ша от­да­ва­ла Про­ще­лы­ге. Воз­ни­кал спор, Про­ще­лы­га то орал на буд­то бы за­брав­шую его день­ги Сур­ко­ву, то по­кор­но, по­чти­тель­но да­же вы­слу­ши­вал ее визг­ли­вые пре­тен­зии. В сле­ду­ю­щем ма­га­зине сце­на по­вто­ря­лась, но со зна­чи­тель­ны­ми из­ме­не­ни­я­ми, те­перь уже Сур­ко­ва рва­лась без оче­ре­ди к кас­се («То­ва­ри­щи, я очень спе­шу, у ме­ня ре­бе­нок до­ма один!…»), а Про­ще­лы­га иг­рал роль за­тур­кан­но­го му­жа, вся зар­пла­та ко­то­ро­го - на стро­жай­шем уче­те свар­ли­вой су­пру­ги. Лег­кие скан­даль­чи­ки там и там пе­ре­рас­та­ли в оже­сто­чен­ную ба­зар­ную скло­ку, не до­сти­гав­шую, од­на­ко, то­го на­ка­ла, ко­гда вы­зы­ва­ет­ся ми­ли­ция; обыч­но к кас­сир­ше при­хо­дил на по­мощь ди­рек­тор ма­га­зи­на, вел к се­бе обо­их по­ку­па­те­лей - всмат­ри­вать­ся в неото­ва­рен­ный чек, вер­шить пра­вед­ный суд, ми­рить озлоб­лен­ных вра­гов; этю­ды на за­дан­ную те­му поз­во­ля­ли бу­ду­щим гра­би­те­лям изу­чать пси­хо­ло­гию по­дустав­ших к ве­че­ру кас­сирш и бух­гал­те­ров, го­то­вя­щих день­ги к ин­кас­са­ции, раз­ре­ша­ли им ша­стать по ко­ри­до­рам и лест­ни­цам ма­га­зин­ных недр, вы­смат­ри­вать и вы­ню­хи­вать; Про­ще­лы­га еще и во дво­ры за­хо­дил, на­блю­дал за тем, что тво­рит­ся за осве­щен­ны­ми ок­на­ми адми­ни­стра­ций, а Сур­ко­ва сто­я­ла на стре­ме. Го­то­ви­лось ограб­ле­ние ма­га­зи­на, дав­но уже вы­бран­но­го и по­ме­чен­но­го, то­го, где этю­ды не разыг­ры­ва­лись; ин­кас­са­тор­ская «По­бе­да» обыч­но оста­нав­ли­ва­лась на люд­ной ули­це, со­общ­ни­ки Про­ще­лы­ги въе­ха­ли бы на ма­шине во двор, ту­да рва­ну­ла бы по­сле на­ле­та па­роч­ка, неся с со­бою днев­ную вы­руч­ку ма­га­зи­на за пол­ча­са до при­ез­да ин­кас­са­то­ров. Под­го­тов­ка за­тя­ги­ва­лась, со дня на день ахнет де­неж­ная ре­фор­ма, и нет смыс­ла хва­тать се­го­дня ме­шок с день­га­ми, ес­ли зав­тра они уме­стят­ся в ко­шель­ке! По­сле каж­до­го ма­га­зин­но­го пред­став­ле­ния Про­ще­лы­га уво­дил Сур­ко­ву на пред­ва­ри­тель­ный раз­бор, про­ис­хо­дил он обыч­но на ска­мей­ке скве­ра, гу­ля­ю­щие с внуч­ка­ми ба­буш­ки по­смат­ри­ва­ли с доб­рой уко­риз­ною на ссо­ря­щу­ю­ся се­мей­ную па­ру, Еле­на да­ва­ла мно­го по­во­дов для неудо­воль­ствия, бур­ля­щее в ней са­мо­лю­бие рас­пи­ра­ло ее до нера­зу­мия, до глу­по­сти; она уме­ла ка­зать­ся - на час-дру­гой - кра­си­вой или дур­нуш­кою, хо­ро­шо вла­де­ла внеш­но­стью, ме­ня­ла ее от слу­чая к слу­чаю, изоб­ра­жа­ла то ли­шен­ную ро­ди­тель­ских за­бот ино­го­род­нюю сту­дент­ку, то вспыль­чи­вую бой-ба­бу, но неред­ко за­бы­ва­лась, на­иг­рыш Про­ще­лы­ги при­ни­ма­ла все­рьез и на­чи­на­ла виз­жать у кас­сы, ло­мая ре­жис­су­ру, оде­вать­ся к то­му же лю­би­ла бо­га­то, хо­ро­шо, не под роль уни­жен­ной.
Иван, по­смат­ри­вая из­да­ли на ли­це­де­ев у кас­сы и на них же в пы­лу вза­им­ных об­ви­не­ний, спра­ши­вал се­бя, уж не спя­тил ли он, все си­лы бро­сив на за­во­е­ва­ние квар­ти­ры с по­сле­ду­ю­щей про­пис­кой в ней; ку­да ведь про­ще: снять под Моск­вой дач­ку, под­ма­зать кое-ко­го - и луч­ше­го убе­жи­ща для Кли­ма не най­дешь, он се­бе там и ла­бо­ра­то­рию со­ору­дит. Спра­ши­вал се­бя - и утвер­ждал­ся в ре­ше­нии: нет, толь­ко эта квар­ти­ра нуж­на, не пу­стая, ко­неч­но, а с жен­щи­ной, до­че­рью зна­ме­ни­то­го уче­но­го, она станет при­гла­шать к се­бе дру­зей по­кой­но­го от­ца, зна­ко­мить их с му­жем сво­им, то есть Кли­мом, под пя­ти­рож­ко­вой люст­рой боль­шой ком­на­ты уст­ро­ят­ся чае­пи­тия, по­те­кут раз­го­во­ры о Шрё­дин­ге­ре и Вей­смане, са­мо­го Шмаль­гау­зе­на мож­но по­са­дить во гла­ве сто­ла - и Клим вос­прянет, за­ды­шит воз­ду­хом на­у­ки, ему так нуж­ны спо­ры с био­ло­га­ми, физи­ка­ми, хи­ми­ка­ми, со­всем недав­но Иван об­на­ру­жил в ящи­ке Кли­ма учеб­ни­ки де­ся­то­го клас­са, пра­ви­ла при­е­ма в ву­зы, Клим сболт­нул: хо­чет по­сту­пить в ве­чер­нюю шко­лу; ему, ко­неч­но, не зна­ния нуж­ны, а об­ще­ние с те­ми, кто рвет­ся к ним. Да, имен­но та­кая квар­ти­ра нуж­на, цен­ность ее воз­рас­та­ет удоб­ства­ми осо­бо­го ро­да: она - в рай­оне, неод­но­крат­но про­че­сан­ном гос­бе­зо­пас­но­стью, про­ве­рен­ном, ря­дом Ин­сти­тут лег­кой про­мыш­лен­но­сти, тру­бы и зда­ние Мос­энер­го, штаб Мос­ков­ско­го во­ен­но­го ок­ру­га, жи­лой дом МГБ на на­бе­реж­ной Мак­си­ма Горь­ко­го, три го­сти­ни­цы, ку­да все­ля­ют толь­ко с раз­ре­ше­ния ор­га­нов, да вид на Кремль, взи­рать на ко­то­рый да­но не каж­до­му… Очень при­го­жая квар­ти­ра! Са­му Сур­ко­ву тянет в нее, она про­ве­ря­ет те­ле­фон­ны­ми звон­ка­ми, кто в ней, нер­виш­ки ее на­чи­на­ли сда­вать, од­на­жды вы­ду­ла в подъ­ез­де бу­тыл­ку, ухар­ски за­бро­сив по­том в снег.
Сур­ко­ву на­до по­хи­тить - та­кая мысль обос­но­ва­лась, и ли­то­вец обе­щал по­мочь, ни о чем не спра­ши­вая; вновь, ка­жет­ся, за­брез­жи­ло ве­зе­ние, впер­вые Иван за­но­че­вал на Ра­уш­ской, за­вез в квар­ти­ру еды и на­пит­ков, при­брал­ся: сю­да бу­дет при­ве­зе­на по­хи­щен­ная из при­то­на Еле­на Сур­ко­ва, здесь до­про­ше­на; в этих сте­нах ей по­ста­вят ус­ло­вие: ли­бо сей­час на Лу­бян­ку, ли­бо ты с на­ми, по­след­нее же озна­ча­ет пол­ное под­чи­не­ние му­жу, то есть Кли­му. Боль­ше­ви­ки, веч­но за­ня­тые вой­на­ми и клас­со­вой борь­бой, под­бор бра­чу­ю­щих­ся пу­сти­ли на са­мо­тек, по­ка еще не оп­ре­де­ля­ют, ко­му с кем вме­сте ве­сти до­маш­нее хо­зяй­ство и ка­ко­го цве­та гла­за долж­ны быть у за­ча­тых в офи­ци­аль­ном бра­ке де­тей; власть не пре­пят­ству­ет (есть за ней та­кой грех!) со­во­куп­ле­ни­ям лиц, не объ­еди­нен­ных загсом в «ячей­ку ком­му­ни­сти­че­ско­го об­ще­ства». Доз­во­ле­но по­ка мно­гое, во вся­ком слу­чае, муж, еще не про­пи­сан­ный на жил­пло­ща­ди же­ны, име­ет пра­во спать с нею и во­об­ще жить бок о бок, чем и сле­ду­ет вос­поль­зо­вать­ся; здесь, в этой квар­ти­ре, и бу­дет ме­сто Кли­ма.
Ли­то­вец не по­на­до­бил­ся, про­изо­шло по­хи­ще­ние неожи­дан­но, про­сто и удач­но, по­спо­соб­ство­вал Про­ще­лы­га, уже на ис­хо­де тру­до­во­го дня, в ста мет­рах от бер­ло­ги су­нул­ся он во двор, при­вле­чен­ный ма­ши­ной с про­дук­та­ми, за­ез­жав­шей раз­гру­жать­ся в столь позд­ний час. В ма­га­зин при­вез­ли мя­со, груз­чи­ки уже рас­пах­ну­ли створ­ки лю­ка с оцин­ко­ван­ным же­ло­бом, по ко­то­ро­му за­сколь­зят, ле­тя вниз, про­мо­ро­жен­ные и нераз­де­лан­ные ту­ши, а та­кая вы­груз­ка - в ин­кас­са­тор­ское вре­мя! - мог­ла на­ру­шить пла­ны в том на­ме­чен­ном и об­ре­чен­ном га­стро­но­ме, Про­ще­лы­ге не тер­пе­лось узнать, слу­чай­ный ли это за­воз, или из­ме­нен гра­фик до­став­ки мя­са. Еле­на оста­лась на ули­це, про­скольз­нув­ший во двор Иван со­об­ра­зил, что судь­ба бла­го­слов­ля­ет его и зо­вет к дей­ствию: «опель» ря­дом, во дво­ре тем­ным-тем­но; взмах ру­ки - и Про­ще­лы­га по­ле­тел по же­ло­бу, с про­лом­лен­ным че­ре­пом. «Вы аре­сто­ва­ны, Сур­ко­ва!» - чет­ко про­из­нес Иван и по­гнал ее в со­сед­ний двор, к «опе­лю». Связ­ка по­ка­зан­ных клю­чей оше­ло­ми­ла ее на­столь­ко, что до са­мо­го до­ма она мол­ча­ла, у две­ри тем бо­лее, но сме­ло­сти и на­халь­ства не уба­ви­лось, при­обод­рен­ная сте­на­ми род­ной квар­ти­ры, она, сбро­сив паль­то, над­мен­но про­ши­пе­ла: «А кто, соб­ствен­но, вы та­кой?… Я сей­час по­зво­ню в ми­ли­цию!» Зво­ни, раз­ре­шил Иван, при­едут и спро­сят, где бе­льиш­ко ан­глий­ское и как оно к вам по­па­ло, - та­кой раз­во­рот со­бы­тий ее, ко­неч­но, не уст­ра­и­вал, а ко­гда и про ко­леч­ко с кам­нем ска­за­но бы­ло - со­всем сник­ла; пы­та­лась те­ат­раль­но ры­дать и за­ла­мы­вать ру­ки в «безум­ном от­ча­я­нии», но ка­мен­ная невоз­му­ти­мость зри­те­ля из­бав­ле­ния не су­ли­ла, впе­ре­ди же ма­я­чи­ла выш­ка: та под­сев­шая к ней в ка­фе ба­би­ща все во­ен­ные го­ды ра­бо­та­ла в КУБе, кон­троль­но-учет­ном бю­ро, ту­да на уни­что­же­ние по­сту­па­ли из ма­га­зи­нов ото­ва­рен­ные про­до­воль­ствен­ные та­ло­ны, и го­лод­ная бо­е­вая по­ра часть их от­прав­ля­ла гу­лять по вто­ро­му кру­гу, мил­ли­о­ны са­ми лез­ли в кар­ма­ны, ба­би­ща уво­ли­лась в по­бед­ном со­рок пя­том, сме­ни­ла фа­ми­лию, два­жды пе­ре­ез­жа­ла - и клю­ну­ла на ко­леч­ко, не все еще день­ги бы­ли вло­же­ны в кам­ни и зо­ло­то, за ко­то­ры­ми и при­шел бы к ней Про­ще­лы­га, о чем Сур­ко­ва до­га­ды­ва­лась, тут уж кро­ви­щи не из­бе­жать. Хо­те­ла бы­ло уда­рить на жа­лость, за­буб­ни­ла о по­губ­лен­ной юно­сти, да при­молк­ла, вся об­ра­тив­шись в слух: вк­лю­чен­ное ра­дио пе­ре­да­ва­ло со­об­ще­ние о де­неж­ной ре­фор­ме.
«Два­дцать пять ты­сяч…» - ска­за­ла, ко­гда Иван спро­сил, сколь­ко ей при­чи­та­лось бы при удач­ном ограб­ле­нии га­стро­но­ма. «Я дам те­бе вдвое боль­ше», - про­мол­вил Иван. «Это за од­ну-то ночь? Ни­как при­спи­чи­ло?…» По­бе­си­лась еще немно­го и за­сну­ла, Иван чут­ко при­слу­ши­вал­ся к шу­мам, за ночь она три­жды хо­ди­ла в убор­ную, что на­во­ди­ло на мысль о по­чеч­ной бо­лез­ни, трое су­ток дли­лось упор­ство, Ива­на буд­то за­бро­си­ли в клет­ку с пу­мой, кро­ме мя­са хищ­ни­це тре­бо­вал­ся ал­ко­голь, на­деж­да бы­ла на ме­бель, сте­ны, при­выч­ное за мно­гие го­ды рас­по­ло­же­ние ком­нат. И оправ­да­лась на­деж­да: Сур­ко­ва вер­ну­лась в преж­нее вре­мя, рас­ска­за­ла кое-что о се­бе: про­шлым ле­том по­сту­пи­ла в МГУ, уже и за учеб­ни­ка­ми по­шла, да там же, у биб­лио­те­ки, пе­ре­хва­тил ее че­ло­век с Лу­бян­ки, пред­ло­жил со­труд­ни­чать с ор­га­на­ми; по­про­си­ла вре­мя по­ду­мать - и в па­ни­ке бро­си­лась к зна­ко­мым от­ца, брать со­вет, и зна­ко­мые друж­но от­пи­хи­ва­ли ее, ни­кто и слу­шать не хо­тел, по­ка она са­ма не до­ду­ма­лась, за­бра­ла до­ку­мен­ты из МГУ и скры­лась, Лу­бян­ке она, со сту­ден­че­ской мо­ло­де­жью не свя­зан­ная, не нуж­на, за­бу­дут о ней - так ре­ши­лось ею. Про Ниж­нюю Мас­лов­ку не го­во­ри­ла, ино­зем­ной одеж­дой хо­тел рас­пла­тить­ся с нею Про­ще­лы­га, она пе­ре­оде­лась и сбе­жа­ла, так и не остав­шись у него, об­ма­нув; от­ку­да одеж­да ино­стран­ная, ту­фель­ки и про­чее, - как они по­па­ли к воз­же­лав­ше­му ее че­ло­ве­ку, не зна­ла, но по­ни­ма­ла, что на­руж­ка МГБ зна­ет каж­дую тряп­ку в буд­то бы умык­ну­том май­дане. Иван по­хва­лил се­бя за до­гад­ли­вость: бы­ла идея от­дать шмот­ки Ма­ма­ше, во­вре­мя спо­хва­тил­ся; май­дан в лю­бом слу­чае на­до уни­что­жить, за­од­но там, в Ма­зи­ло­ве, из-под печ­ной тру­бы вы­та­щить сбер­книж­ки, по­счи­тать, ка­кой сум­мой рас­по­ла­га­ет он, на сколь­ко лет хва­тит де­нег, чтоб со­дер­жать Кли­ма с этой жад­ной Еле­ной Сур­ко­вой, у ко­то­рой за­ко­ном от­тяп­ну­ты ис­точ­ни­ки до­хо­дов, до­ро­го ей обо­шел­ся по­бег из МГУ, отец в го­ды вой­ны стал ге­не­ра­лом, по­сле его смер­ти до­че­ри по­ло­же­на пен­сия ли­бо до со­вер­шен­но­ле­тия, ли­бо до окон­ча­ния ву­за, по­сту­пать же в ин­сти­тут Сур­ко­ва не ре­шит­ся, ра­бо­тать не пой­дет, о том, что при­дет­ся ей все-та­ки вый­ти за­муж за незна­ко­мо­го ей пар­ня, зна­ет и, ка­жет­ся, сми­ри­лась со сво­ей уча­стью. Вер­нув­ший­ся из Филей Иван за­стал ее на кухне, чи­та­ю­щей «Кни­гу о вкус­ной и здо­ро­вой пи­ще»; «А хлеб ку­пил?» - услы­шал Иван, от­ве­тил и мол­чал, не дви­гал­ся, сто­ял и не раз­де­вал­ся, толь­ко сей­час по­нял он, как спе­шил сю­да, как хо­те­лось по­ско­рее по­пасть в эту квар­ти­ру и, что пу­га­ло, уви­деть смаз­ли­вень­кую стерву, по­до­бран­ную им; она сей­час на­кор­мит его ею же из­го­тов­лен­ной пи­щей, а что даль­ше - тут вспом­нил­ся ко­нец со­рок пер­во­го, де­рев­ня, где, воз­вра­ща­ясь от нем­цев в от­ряд, за­но­че­вал он; хо­зяй­ка, кри­во­бо­кая и ко­со­гла­зая, но еще в те­ле, на­кор­ми­ла его и вдруг пред­ло­жи­ла остать­ся на­дол­го, на­все­гда, жить му­жем при ней, и ко­гда, усмех­нув­шись, он на­пом­нил, что для се­мьи на­доб­на и лю­бовь, длин­но­но­сая уро­ди­на муд­ро вздох­ну­ла: се­го­дня по­ешь, зав­тра по­ешь, а там, где горш­ки со ща­ми, - и ко­ры­то с пе­лен­ка­ми бу­дет. Вы­мыл ру­ки, сел, су­пец так се­бе, бе­ло­руч­ка не име­ет еще сно­ров­ки, кот­ле­ты сде­лать - это те­бе не ко­ше­лек сво­ро­вать; Сур­ко­ва си­де­ла на­про­тив, оде­та чи­стень­ко, чуть-чуть на­ма­за­на; сбер­книж­ки ска­за­ли Ива­ну, что от­ныне он - муж­чи­на со­сто­я­тель­ный, де­нег хва­тит кор­мить и оде­вать се­мью Кли­ма, на биб­лио­те­ку тра­тить­ся не на­до, от­лич­ный на­бор ли­те­ра­ту­ры по всем есте­ствен­ным дис­ци­пли­нам, Клим об­ра­ду­ет­ся.
За­го­во­рил бы­ло о день­гах - Еле­на обо­рва­ла, мне, ска­за­ла, их не на­до, что на­до ей - об­на­ру­жи­лось позд­нее, Иван за­лез на стре­мян­ку, ис­кал Мон­те­ня, с дет­ства пом­ни­лось, что в «Опы­тах» на­ме­ка­лось на про­грам­му в клет­ке; гля­нул вниз - там сто­я­ла Еле­на, в сво­ем луч­шем, на­вер­ное, пла­тье, ру­ки скре­ще­ны сза­ди, за­ты­лок ка­са­ет­ся сте­ны, в гла­зах - меч­та­тель­ное ожи­да­ние, улыб­ка стран­ная, му­чи­тель­ная ка­кая-то. Сле­зай, ска­за­ла она, ста­но­вись на ко­ле­ни и про­си мо­ей ру­ки. Мон­тень на­шел­ся, Иван стал его ли­стать, на необыч­ную ду­рость взрос­лой все-та­ки жен­щи­ны от­ве­тил по-мос­ков­ски - да, го­тов, сей­час, вот толь­ко на­де­ну га­ло­ши и возь­му раз­бег. Су­нул Мон­те­ня на ме­сто, спу­стил­ся за­дом вниз. Еле­на сто­я­ла на ко­ле­нях: «Я про­шу те­бя стать мо­им му­жем…» Иван то­же опу­стил­ся на ко­ле­ни, так и си­де­ли на по­лу, нос к но­су, по­том вста­ли и об­ня­лись; ни сло­ва не бы­ло ска­за­но в эту ночь, мол­ча­ла Еле­на и утром, ко­гда Иван брил­ся на кухне, она смот­ре­ла, как из-под пе­ны воз­ни­ка­ет ли­цо муж­чи­ны, тро­га­ла ми­зин­чи­ком бро­ви, гу­бы, под­бо­ро­док, и по все­му об­ри­то­му и глад­ко­му про­шлись мяг­кие по­ду­шеч­ки паль­цев; не ве­ря­щие гла­зам ру­ки за­по­ми­на­ли скла­доч­ки, вы­ем­ки, мор­щи­ны, вспу­чен­но­сти. По­том - но­чи все­гда бы­ли длин­нее дней - роб­кое лю­бо­ва­ние муж­ским те­лом пе­ре­рос­ло в по­чти ис­ступ­лен­ную тя­гу к нему, все шра­мы на гру­ди и под ло­пат­ка­ми бы­ли про­це­ло­ва­ны и об­гла­же­ны. Она буд­то недо­сы­па­ла, Иван го­во­рил ей о Кли­ме, а она ки­ва­ла: да, да, со­глас­на, - но так ни­че­го и не по­ня­ла. По­том вне­зап­но просну­лась: в загс, немед­лен­но; «За­ле­те­ла», - вы­рва­лось у нее, а за­тем она счаст­ли­во рас­сме­я­лась, по­вис­ла на Иване, ше­по­том ска­за­ла, что у них бу­дет ре­бе­нок, ни од­ной па­пи­рос­ки от­ныне, ни глот­ка, ни рю­моч­ки спирт­но­го, Но­вый год встре­тим трез­вы­ми, чи­сты­ми, об­нов­лен­ны­ми!
В день бра­ко­со­че­та­ния за­те­рял­ся ка­кой-то по­я­со­чек, и Еле­на рас­пла­ка­лась. На ули­це под­це­пи­ли се­мей­ную па­роч­ку, су­пру­ги на­пе­ре­гля­ды­ва­лись вдо­воль и со­гла­си­лись быть сви­де­те­ля­ми, ум­ные глаз­ки жен­щи­ны свер­ли­ли Еле­ну, оста­нав­ли­ва­ясь на та­лии, оп­ре­де­ляя за­зор, ко­гда гу­бы рас­пи­сан­ных со­при­кос­ну­лись. По­еха­ли в Хим­ки, в ре­сто­ран при реч­ном вок­за­ле, Еле­на по­чти не пи­ла, что вы­зва­ло ти­хое одоб­ре­ние сви­де­тель­ни­цы, муж ее, че­ло­ве­чек бух­гал­тер­ской внеш­но­сти, ни­ко­гда еще не ви­дел на сво­ей та­рел­ке сем­ги, шаш­лы­ка, ик­ры и по­ба­и­вал­ся есть мно­го. До­вез­ли их на так­си до Лес­ной, по­том Иван по­ку­пал цве­ты у вок­за­ла и сто­ял под па­да­ю­щим сне­гом, ни о чем не ду­мая и ощу­щая се­бя него­дя­ем: Кли­му бы­ла обе­ща­на эта жен­щи­на - Кли­му, бра­ту, «бра­та­ну»!… В эту ночь он рас­ска­зал Елене о се­бе и Кли­ме, кто та­кие и по­че­му пря­чут­ся, за­чем на­до ехать в Пе­ро­во, и Еле­на, на­ко­нец-то по­няв­шая, что мир - это со­об­ща­ю­щи­е­ся при­то­ны, ото­дви­ну­лась от Ива­на, го­лос ее был скор­бен; про­ще про­сто­го, со­об­ра­зи­ла она, ска­зать Кли­му: она - за­му­жем, но вско­ре раз­ве­дет­ся и то­гда… Пас­порт, черт возь­ми, мож­но предъ­явить - та­кую идею по­да­ла она; Иван же воз­бла­го­да­рил се­бя за рас­чет­ли­вость и скрыт­ность: он так и не ска­зал Кли­му фа­ми­лию, под ко­то­рой жил, но ду­мал Иван этой но­чью о нем, рас­спра­ши­вая Еле­ну. Квар­ти­ра, по­нял, чи­ста и ни в ка­ких лу­бян­ков­ских про­скрип­ци­ях не зна­чит­ся. На­до вос­ста­но­вить ее «про­фес­сор­ский» вид, по­на­ве­шать порт­ре­ты Ти­ми­ря­зе­ва, До­ку­ча­е­ва, Се­че­но­ва, Коль­цо­ва, Ми­чу­ри­на и Пав­ло­ва, мож­но при­со­ба­чить для пон­та и Лы­сен­ко, под шка­фом пы­лит­ся фо­то­гра­фия Мак­си­ма Горь­ко­го с дар­ствен­ной над­пи­сью, она оп­ро­ле­та­рит са­лон­но-бу­ду­ар­ный стиль по­ме­ще­ния, где бу­дут ка­ля­кать био­ло­ги и ма­те­ма­ти­ки, фило­со­фы и пра­во­ве­ды, от­сю­да пой­дет но­вая на­у­ка, по­бед­но дви­нет­ся впе­ред и тут же за­мрет, схва­чен­ная за гор­ло, по­то­му что стук­нут со­се­ди, за­ше­бар­шит­ся ми­ли­ция и за­стри­жет уша­ми Лу­бян­ка. Пол­ный раз­гром, мно­го­ме­сяч­ное след­ствие и ог­ла­ше­ние при­го­во­ра, су­хие вин­то­воч­ные вы­стре­лы и «сто­лы­пи­ны», к ме­стам на­зна­че­ния раз­во­зя­щие непо­кор­ных и пыт­ли­вых, ла­ко­мая до­бы­ча для мос­ков­ских ди­ва­нё­вых. Пол­ный раз­гром ожи­да­ет­ся, кру­ше­ние всех пла­нов, от­ка­зы­вать­ся от ко­то­рых тем не ме­нее нель­зя, ибо есть нечто, зо­ву­щее Ива­на и Кли­ма, тол­ка­ю­щее их на мин­ное по­ле. Зна­ние го­нит их, зна­ние, лишь ма­лой ча­стью пе­ре­не­сен­ное на бу­ма­гу, фан­тас­ма­го­ри­че­ский мир идей, за­ку­по­рен­ных и уже кис­ну­щих, их на­до выз­во­лять из нево­ли, на сла­бень­ких нож­ках ра­зой­дут­ся они по стра­ни­цам жур­на­лов, на­рас­тят от­ри­ца­ни­я­ми мя­со и укре­пят­ся ху­лою неве­же­ства, и пер­вые ша­ги они сде­ла­ют здесь, в этой квар­ти­ре, об ис­тин­ном на­зна­че­нии ко­то­рой го­во­рить Елене по­ка нель­зя, но она до­га­ды­ва­ет­ся уже, что бе­да не ми­ну­ет ее, что прав отец, пи­сав­ший о злом ро­ке. Каж­дую ночь Иван про­сы­пал­ся от убы­ва­ния теп­ло­ты, шел на кух­ню и ви­дел Еле­ну пла­чу­щей, брал ее на ру­ки, нес в ком­на­ту. Она со­гла­си­лась бы на все, на ди­на­мит­ную ма­стер­скую в сте­нах сво­ей квар­ти­ры, но в том-то и де­ло, что ни­ко­го, ни­ко­го из дру­зей зна­ме­ни­то­го гео­ло­га при­гла­шать сю­да нель­зя, по­то­му что всех ста­рых зна­ко­мых обе­га­ла обе­зу­мев­шая Еле­на, ко­гда ее вер­бо­ва­ла Лу­бян­ка, и они те­перь сю­да не хо­до­ки.
Уже на­чи­на­ло тем­неть, ко­гда до­бра­лись до До­ма куль­ту­ры, мо­ло­дежь у вхо­да грыз­ла мо­ро­же­ное и гла­зе­ла на афи­ши, обе­щав­шие ки­но и тан­цы; ку­пи­ли би­ле­ты, во­шли, по­сто­я­ли у маз­ни мест­ных ре­бя­ти­шек, шу­мев­ших за две­рью изо­сту­дии; «Шко­лой пахнет», - шеп­ну­ла Еле­на. Спу­сти­лись к две­ри Кли­ма, Еле­на глу­бо­ко вдох­ну­ла, как пе­ред вы­хо­дом на сце­ну, и сме­ло во­шла, Иван остал­ся сна­ру­жи, а ко­гда его по­зва­ли, ко­гда гля­нул на обо­их, прон­зи­тель­но по­нял: не со­сто­я­лось! Клим не узнал спа­сен­ную им Пре­крас­ную Да­му, она бы­ла чу­жой ему, пер­во­ви­ден­ной, ка­кая-то ме­лочь ме­ша­ла ощу­ще­ни­ям вос­ста­но­вить в па­мя­ти оше­ло­мив­шее его утро, ко­гда в жизнь вторг­лась по­слан­ни­ца небес. Иван от­вел гла­за от рас­те­рян­ной Еле­ны, по­том от­вер­нул­ся и от Кли­ма, сде­лав от­кры­тие: брат был нек­ра­сив, его уши бы­ли не есте­ствен­ны­ми при­дат­ка­ми, а без­об­раз­ной вы­ход­кой мсти­тель­ной при­ро­ды, сбли­зив­шей глаз­ные впа­ди­ны и при­дав­шей ли­цу вы­ра­же­ние ску­ки. Вхо­див­шая в роль Еле­на ще­бе­та­ла и пор­ха­ла, но об­ще­го раз­го­во­ра так и не по­лу­чи­лось. Клим вы­звал­ся про­во­дить их до стан­ции, Иван от­стал, чтоб Еле­на, шед­шая под руч­ку с Кли­мом, на­шеп­та­ла то­му что-ни­будь неж­ное и необя­за­тель­ное. В там­бу­ре, ко­гда по­езд ото­шел, она при­жа­лась к Ива­ну с моль­бою: «Я не мо­гу! Не мо­гу!» От во­лос ее пах­ло мы­лом «Крас­ная Москва», все­го лишь, от Еле­ны не ис­хо­дил аро­мат фран­цуз­ских ду­хов - не плы­ла в валь­се Ми­ли­ца Ко­рьюс, не зву­чал Шт­ра­ус, - вот по­че­му не сра­бо­тал ме­ха­низм рас­по­зна­ва­ния об­ра­зов и Клим обо­знал­ся. В хо­лод­ном там­бу­ре, под стук ко­лес Еле­на обе­ща­ла, хо­тя Иван и не про­сил уже, вре­мя от вре­ме­ни на­ве­щать Кли­ма.
Сло­во сдер­жа­ла, съез­ди­ла раз-дру­гой, ни­че­го по воз­вра­ще­нии не го­во­ри­ла, она вся за­та­и­лась и уже слу­ша­ла толь­ко се­бя, по­то­му что в ней за­вя­за­лась дру­гая жизнь, на де­вять дол­гих ме­ся­цев неот­де­ли­мая от ее те­ла, ко­то­рое ста­ло вдруг чу­жим, незна­ко­мым, она о нем ни­че­го не зна­ла, пыт­ли­во, как учеб­ни­ки, чи­та­ла кни­ги о ма­те­рин­стве и жад­но всмат­ри­ва­лась в Ива­на, от ко­то­ро­го имен­но этот плод, рас­спра­ши­ва­ла его о ро­ди­те­лях, до­ис­ки­ва­лась, где на­ча­ла, а где кон­цы, и ах­ну­ла, ко­гда вы­счи­та­ла: в ре­бен­ке-то - что-то бу­дет и от Кли­ма! Ста­ла ча­ще бы­вать в Пе­ро­ве, воз­на­ме­ри­лась бы­ло по­ехать в Минск, по­сто­ять у мо­ги­лы де­душ­ки и ба­буш­ки за­та­ен­но­го в ней су­ще­ства. Оно еще толь­ко на­чи­на­ло об­жи­вать­ся во чре­ве, но уже раз­ру­ша­ло жизнь по­ро­див­ших его: Ива­ну все бес­смыс­лен­ней ка­за­лась идея пре­вра­ще­ния квар­ти­ры в очаг ми­ро­вой на­у­ки. При­смот­рел бы­ло ме­бель в ко­мис­си­он­ном, тор­шер, в ан­ти­квар­ном на­шел кар­ти­ну бла­го­род­ной ки­сти, но по­ду­ма­лось: и это то­же бу­дет кон­фис­ко­ва­но еще до су­да, так на­до ли по­ку­пать? Да и в тюрь­ме, что ли, бу­дет ро­жать Еле­на? Несколь­ко раз Ка­шпа­ря­ви­чус за­во­дил раз­го­во­ры о Шве­ции, Иван от­мал­чи­вал­ся; не на ры­бац­кой же лод­ке ро­жать Елене, уж луч­ше в Бу­тыр­ках. Неде­лю рыс­кал по дач­ным по­сел­кам Под­мос­ко­вья, на­шел до­мик у Зве­ни­го­ро­да, хо­зя­е­вам ска­за­но бы­ло о бе­ре­мен­ной жене, ко­то­рая по­се­лит­ся в на­ча­ле июня; две ком­нат­ки, ве­ран­да, пар­ное мо­ло­ко. Но и Лит­ва да­ва­ла убе­жи­ще, мог­ла дать, Иван два­жды по­бы­вал на ху­то­ре у Да­ну­те Ка­зисми­ров­ны, та до­го­во­ри­лась со зна­хар­кой, под ру­кой бы­ла и по­ви­валь­ная баб­ка. Мыс­ли­лось и та­кое: во­ору­жить Еле­ну хо­ро­ши­ми до­ку­мен­та­ми и вы­вез­ти из Моск­вы, чтоб не за­греб­ла ее Лу­бян­ка. Три квар­ти­ры на лест­нич­ной пло­щад­ке, Еле­на по­зна­ко­ми­ла Ива­на с со­се­дя­ми, тем мож­но вну­шить: ро­жать Еле­на по­еха­ла в Крас­но­ярск. Дел столь­ко, что Ка­шпа­ря­ви­чус по­жа­лел, не от­пра­вил Ива­на в Омск, умер­ше­го там ли­тов­ца уво­зил на ро­ди­ну дру­гой шо­фер, воз­ня с по­кой­ни­ка­ми при­ви­ла Ива­ну дол­го­тер­пе­ние, ря­дом с веч­но­стью то­ро­пить­ся не ста­нешь. Тре­тьи сут­ки ждал он звон­ка от Ка­шпа­ря­ви­чу­са, по­ле­жи­вая в до­ме кол­хоз­ни­ка; шесть ко­ек в ком­на­те, за ок­на­ми - ба­зар­ные ря­ды, снег дав­но уже со­шел, грязь на до­ро­гах под­сы­ха­ет, до Моск­вы че­ты­ре­ста ки­ло­мет­ров, мест­ная вод­ка во­ню­чая, но хо­ро­ши со­ле­ные огур­чи­ки в ка­душ­ках, что у вхо­да на ры­нок, жир­ную воб­лу про­да­ют на пя­тач­ке, где схо­дят­ся до­ро­ги и где тол­пят­ся мест­ные за­го­то­ви­те­ли. Звон­ки в Моск­ву по­ка­зы­ва­ли: Еле­на до­ма не но­чу­ет. С воб­лой и пи­вом вер­нул­ся Иван в кол­хоз­ную го­сти­ни­цу, вы­пил, но тре­во­га не спа­да­ла. А за­снул - ста­ло со­всем нехо­ро­шо: при­снил­ся па­лач из мин­ско­го ге­ста­по, не тот, ко­то­ро­го он убил, а то­щень­кий, смор­кав­ший­ся в бе­лень­кий пла­то­чек, гла­див­ший яго­ди­цы свои, по­дав­шись впе­ред. Дур­ной сон, от него за­ло­ми­ло су­ста­вы, стре­ля­ю­щая боль вон­зи­лась в неза­щи­щен­ный за­ты­лок. Иван при­встал: в ко­ри­до­ре кто-то хо­дил недоб­ры­ми ша­га­ми. Вспом­ни­лись пре­до­сте­ре­же­ния Ка­шпа­ря­ви­чу­са, с об­лег­че­ни­ем по­ду­ма­лось: но­ме­ра на «опе­ле» сме­не­ны, ма­ши­ну мож­но бро­сать, а уж до Моск­вы до­брать­ся - пле­вое де­ло, в лю­бом слу­чае Ка­шпа­ря­ви­чу­са на­до пре­ду­пре­дить. Вы­брал­ся через ок­но на ули­цу, ку­пил мах­ры, по­ка свер­ты­вал ци­гар­ку - осмот­рел­ся; глав­ное - ото­рвать­ся, уй­ти в ночь, ко­то­рая ско­ро на­сту­пит. Через две ули­цы по­нял: сле­дят, еще через три - топ­ту­ны от­ста­ли. К утру ото­рвал­ся уже окон­ча­тель­но, тряс­ся в по­ез­де и вы­счи­ты­вал, где луч­ше со­ско­чить: мос­ков­ские вок­за­лы все­гда опас­ны. В По­доль­ске пе­ре­сел на при­го­род­ный, по­том по­пут­ка, за­тем так­си и пол­ный час пет­ля­ния по ули­цам; Ка­шпа­ря­ви­чус пре­зри­тель­но мол­чал, вы­да­вил на­ко­нец при­зна­ние: там, в кол­хоз­ной об­ща­ге, за Ива­ном при­смат­ри­вал его че­ло­век, так что - все стра­хи на­прас­ны, ис­точ­ник тре­во­ги где-то в дру­гом ме­сте, а про «опель» - за­будь.
От­сю­да, из квар­ти­ры Ка­шпа­ря­ви­чу­са, Иван в пя­тый или ше­стой раз за сут­ки по­зво­нил на Ра­уш­скую, Еле­ны опять не бы­ло. «По­брей­ся, - ска­зал Ка­шпа­ря­ви­чус. - Это по­мо­га­ет». Пред­ло­жил день­ги, пи­сто­лет, пас­порт. Иван сме­нил трех так­си­стов, до­би­ра­ясь до Филей, в Ма­зи­ло­ве за­брал ТТ, вы­щелк­нул из обой­мы па­тро­ны - пять штук, ма­ло! На­пом­нил се­бе: пи­сто­лет клей­ме­ный, в ро­зыс­ке - и по­ра­до­вал­ся яс­но­сти, ста­ло спо­кой­нее, в ду­шу во­шла та, мин­ская, ре­ши­тель­ность и осто­рож­ность, ко­гда, убив Ди­ва­нё­ва, про­би­рал­ся к то­вар­ной стан­ции. Су­мер­ки уже сгу­сти­лись в ночь, «Пе­ро­во», - ска­за­но бы­ло так­си­сту. В пол­ночь он по­зво­нил Елене и по­ве­сил труб­ку, про­тяж­но пи­кав­шую на всю ка­би­ну те­ле­фо­на-ав­то­ма­та. По­ехал даль­ше, вы­лез в ки­ло­мет­ре от клу­ба, шел осто­рож­но, как по ле­су. В ба­ра­ке по­одаль све­ти­лось мир­ное окош­ко, небо - чер­ное, непро­ни­ца­е­мое, про­та­рах­тел мо­то­цикл и уда­лил­ся. Иван про­крал­ся к слу­жеб­ной две­ри клу­ба, пе­ред сном Клим все­гда за­пи­рал ее из­нут­ри за­со­вом. На­да­вил пле­чом, в ход по­шла связ­ка клю­чей, Иван вы­брал­ся в ко­ри­дор, снял бо­тин­ки; ти­ши­на за­пол­ня­лась еле слыш­ным под­вы­ва­ни­ем вет­ра, уда­ряв­ше­го по стек­лам, скри­па­ми и шо­ро­ха­ми за сце­ною. Изо­сту­дия оста­лась по­за­ди, по­во­ро­ты ко­ри­до­ра под­ве­ли Ива­на к лест­ни­це, ве­ду­щей к оби­те­ли Кли­ма. Он обул­ся, на до­лю се­кун­ды вк­лю­чил фо­на­рик и уви­дел за­мок на две­ри, но что за две­рью - Еле­на и Клим, со­мне­ний уже не бы­ло, а ко­гда спу­стил­ся, ко­гда при­сло­нил ухо к две­ри, то по­нял: они - уже мерт­вые, не жи­вые, по­то­му что не про­сто ти­ши­на об­во­ла­ки­ва­ла ко­ри­дор­чик и за­пол­ня­ла ком­на­ту Кли­ма, а та без­звуч­ность, ко­то­рую мож­но на­звать от­ри­ца­тель­ной, и ис­хо­дить она мог­ла толь­ко от мерт­ве­цов, губ­кою по­гло­щав­ших все шу­мы. Сня­тый за­мок он дер­жал в ру­ке, свет не вк­лю­чал, стра­шась уви­деть же­ну и бра­та в пред­смерт­ной по­зе. Не спе­шил. Зе­во­та на­па­ла на него. Ру­ка про­тя­ну­лась и ощу­па­ла Еле­ну и Кли­ма, ле­жав­ших оде­ты­ми на кро­ва­ти. Они бы­ли уби­ты ги­рею на ре­меш­ке, под спек­шей­ся кро­вью - вмя­ти­ны на че­ре­пах, смерть на­сту­пи­ла ча­сов шесть на­зад, в за­ле кру­ти­ли ки­но, убий­цы спе­ши­ли, на­ве­си­ли за­мок и ушли, ни­че­го не взяв и (фо­на­рик вспых­нул на се­кун­ду) не тро­нув; не за бу­ма­га­ми Кли­ма они при­хо­ди­ли, клю­чи же от квар­ти­ры Еле­ны оста­ва­лись в кар­мане ее паль­то. Здесь по­бы­вал Про­ще­лы­га, там, во дво­ре, его спас­ла, на­вер­ное, ве­лю­ро­вая шля­па, от­ле­жал­ся, пу­стил­ся на по­ис­ки Еле­ны, а хват­ка у него есть, как и нюх, на­шел же он ее по­сле уни­вер­ма­га, вы­счи­тал же под­вал Кли­ма. И неде­лю на­зад встре­тил ее где-то, она по­чу­я­ла слеж­ку и уве­ла Про­ще­лы­гу по­даль­ше от Ра­уш­ской, спря­та­лась у Кли­ма. На­до вы­но­сить обо­их и уво­зить - как, ко­гда? Хо­ро­нить - где? На­до, на­до - а Иван про­дол­жал си­деть у кро­ва­ти, буд­то не хо­тел бу­дить спав­ших. Под­нял­ся, на­щу­пал в ко­ро­бе, где ле­жа­ли ин­стру­мен­ты во­до­про­вод­чи­ка, но­жов­ку и про­вел по­лот­ном по но­си­ку чай­ни­ка, раз­дал­ся скре­бу­щий звук, один из тех, что за­став­ля­ли Кли­ма за­ты­кать паль­ца­ми уши и обо­злен­но орать: «Да пре­кра­ти же!» Еще раз пи­ля­щим взма­хом кос­нул­ся чай­ни­ка - Клим мол­чал. Убе­див­шись, что он мертв, Иван еле слыш­но по­звал Еле­ну, но от­вет­но­го ше­ве­ле­ния не до­ждал­ся и чуть гром­че из­дал толь­ко ей по­нят­ный вздох, го­во­рив­ший: я чер­тов­ски устал, мне все ба­бы, да и ты то­же, на­до­е­ли, но по­сколь­ку ты смот­ришь на ме­ня жад­ны­ми гла­за­ми и уже раз­де­ва­ешь­ся, то… От вздо­ха это­го она обыч­но раз­ра­жа­лась при­твор­но-пре­зри­тель­ным сме­хом, а по­том ле­те­ла к нему и об­ни­ма­ла: «Да! Да! Да!» Те­перь - мол­ча­ла. Иван су­нул за па­зу­ху бу­ма­ги Кли­ма, за­брал клю­чи Еле­ны и об­ра­тил­ся в слух, лег­че пу­ха взле­тел по лест­ни­це, за­мер у окон. Зад­ним хо­дом, буд­то кра­ду­чись, как бы на­щу­пы­ва­ю­ще при­бли­жал­ся гру­зо­вик, по­лу­тор­ка; ви­ди­мо, вче­ра ве­че­ром Про­ще­лы­га за­све­тил­ся, кто-то из мест­ной шпа­ны узнал его, но ско­рее ему в лю­бом слу­чае на­до сде­лать труп Еле­ны ненай­ден­ным, от него по­тя­нет­ся ни­точ­ка к ба­би­ще из КУБа.
Ма­ши­на по­чти вплот­ную подъ­е­ха­ла к ок­нам, че­ло­век, си­дев­ший на кор­точ­ках в ку­зо­ве, от­ки­нул зад­ний борт, вы­прыг­нул, к нему при­со­еди­нил­ся шо­фер, оба - пар­ни с фрон­то­вым про­шлым, бо­е­вые ре­бя­та, обо­шли, раз­де­лив­шись, клуб и со­еди­ни­лись у по­лу­тор­ки, ка­би­ну по­ки­нул и Про­ще­лы­га, на го­ло­ве - та же счаст­ли­вая для него ве­лю­ро­вая шля­па (Иван сей­час мог ви­деть и на дне оке­а­на). Пар­ни уме­ло вы­да­ви­ли стек­ло, дви­ну­ли шпин­га­ле­ты, при­от­кры­ли ок­но, пер­вым по­лез Про­ще­лы­га, дав сви­стом знак сле­до­вать за ним. Стре­лять Иван не мог, но он знал, что те­перь-то Про­ще­лы­гу не спа­сет и кас­ка. До рас­све­та еще да­ле­ко, но и мед­лить нель­зя; все три по­лег­ли в ко­ри­до­ре, их тру­пы Иван по­бро­сал в ку­зов. Спу­стил­ся в ка­мор­ку, где жда­ли его уби­ен­ные, взял Еле­ну на ру­ки и по­нес, уже при подъ­еме, на лест­ни­це, по­няв: по-дру­го­му на­до нести, по обы­чаю, но­га­ми впе­ред. Уло­жил ее ря­дом с Про­ще­лы­гою, по­том схо­дил за Кли­мом, на­бро­сил на мерт­вых бре­зент. Те­перь он не бо­ял­ся све­та и об­ша­рил по­след­нее зем­ное убе­жи­ще Кли­ма и Еле­ны, сде­лал все так, чтоб ни­кто не знал о их смер­ти. Отъ­е­хал от клу­ба, пи­сто­лет дер­жал под ру­кой, го­то­вый вы­стре­лить в лю­бо­го, кто осме­лит­ся за­дер­жать его. На ка­ком-то ки­ло­мет­ре шос­се сбро­сил в ре­ку три тру­па, дол­го мыл ру­ки в гряз­ной лу­же. Ста­ло лег­че, сво­бод­нее, во­зить по­кой­ни­ков он при­вык, еще час ез­ды - и во­сток за­ды­мил­ся за­рею, края эти Иван знал, оста­но­вил по­лу­тор­ку на лес­ной про­се­ке, пре­ду­смот­ри­тель­ный Про­ще­лы­га за­пас­ся ло­пат­кою, Иван на­шел ее под си­де­ньем, лез­ви­ем обо­зна­чил ме­сто веч­но­го упо­ко­е­ния бра­та и же­ны, вы­брав по­лян­ку по­су­ше и по­вы­ше, и стал над­ре­зать влаж­ный дерн, лос­ку­та­ми ук­ла­ды­вая ко­жу поч­вы. Вы­ры­тая зем­ля бе­реж­но пе­ре­но­си­лась на бре­зент, от углуб­ляв­шей­ся ямы нес­ло сы­ро­стью, по­шел пе­сок, спер­ва мок­рый, по­том рас­сып­ча­тый, жел­тый, ло­пат­ка ща­ди­ла кор­ни рос­ших ря­дом де­ре­вьев, Иван за­ви­до­вал этим со­су­дам дру­гих ор­га­низ­мов, жизнь ко­то­рых бу­дет про­дол­жать­ся, кор­ни опу­та­ют со­бою ис­тле­ва­ю­щие остат­ки по­гре­бен­ных и впи­та­ют в се­бя слу­ча­ем при­вне­сен­ные эле­мен­ты. Он снес Кли­ма в яму и по­удоб­нее уло­жил его го­ло­ву, он при­знал­ся, что ино­го ис­хо­да ожи­дать бы­ло нель­зя, ибо Клим об­рек се­бя на смерть, ко­гда мыс­лью во­рвал­ся в клет­ку и за­гля­нул в без­дну незна­ния, он дав­но уже свя­зал свою жизнь и судь­бу с про­стой ра­бо­той спи­ра­лей и вы­ра­бо­тал ре­сур­сы свои, как клет­ка, устав­шая вы­тал­ки­вать бел­ки в меж­кле­точ­ное бы­тие; и Еле­на не про­тя­ну­ла бы дол­го, в ней дав­но что-то под­ре­за­лось, под­ко­си­лось, Ива­ну вре­ме­на­ми ка­за­лось, что же­на его ра­не­на или изу­ве­че­на, она чем-то на­по­ми­на­ла под­стре­лен­ную пти­цу, при­па­дав­шую на од­ну но­гу. Еле­ну он по­ло­жил по ле­вую ру­ку Кли­ма, вы­брал­ся из мо­ги­лы и по­нял, что вы­ры­та она на тро­их, что в мыс­лях дер­жал­ся уби­тый вме­сте с Еле­ною ре­бе­нок, ко­то­ро­го он по­че­му-то счи­тал взрос­лым, два­дца­ти­вось­ми­лет­ним, с рас­че­том на него и над­ре­зал­ся дерн и укруп­ня­лась мо­ги­ла; в клет­ке ти­ка­ли хро­мо­сом­ные ча­сы с зер­каль­ным ци­фер­бла­том, бу­ду­щее мог­ло про­еци­ро­вать­ся на про­шлое - это при­пом­ни­лось Ива­ну, и он вы­лез, вы­брал­ся из мо­ги­лы, ку­да хо­тел за­лечь вме­сто ре­бен­ка; «Я схо­жу с ума», - со­об­ра­зил он, до­га­дав­шись: неко­му ж бу­дет за­ка­пы­вать Кли­ма, Еле­ну с ре­бен­ком и его са­мо­го!
Дерн по­кры­ва­лом лег на мо­ги­лу - ни хол­ми­ка, ни кре­ста, ни же­стя­ной таб­лич­ки с име­на­ми но­во­пре­став­лен­ных ра­бов Бо­жьих. Иван при­дир­чи­во осмот­рел по­лян­ку - нет, ни­кто ни­че­го не за­ме­тит, не прой­дет и неде­ли, как срас­тут­ся тка­ни по­вре­жден­ной поч­вы и ве­сен­нее жиз­не­тво­ре­ние за­дернет за­на­вес дра­мы, про­воз­гла­сит­ся ко­неч­ность то­го, что есть на­ча­ло. Лес уже проснул­ся, ще­бе­тал, по­пис­ки­вал, ко­лы­хал­ся и уда­лял­ся; Иван об­мыл по­лу­тор­ку в реч­ке, ото­гнал ее по­даль­ше от ле­са, снял но­ме­ра. Лишь к ве­че­ру до­брал­ся он до Моск­вы, из уг­ла в угол хо­дил по ма­зи­лов­ским по­ло­ви­цам, по­ехал в До­ро­го­ми­лов­ские ба­ни и толь­ко здесь по­чув­ство­вал се­бя жи­вым сре­ди го­лых тел, цель­ных и по­ка­ле­чен­ных. Пил несколь­ко дней, за­глу­шая бо­ли, и од­на­жды утром бо­ли ста­ли при­выч­ны­ми, как преж­де. Ка­шпа­ря­ви­чус стак­нул­ся с ка­ли­нин­град­ски­ми мо­шен­ни­ка­ми и тон­на­ми за­ку­пал ян­тарь, неиз­вест­но ку­да от­прав­ляя его, по­том пе­ре­клю­чил­ся на дре­ве­си­ну, Иван ни­че­го не же­лал ви­деть, кро­ме зад­них ог­ней впе­ре­ди еду­ще­го транс­пор­та; по­рою воз­ни­ка­ла бес­при­чин­ная жа­лость к незна­ко­мым лю­дям, бы­ва­ли дни, ко­гда он тор­мо­зил, ви­дя вда­ле­ке пры­га­ю­щих во­ро­быш­ков. За­гля­нул на Ар­ба­те в ко­мис­си­он­ный, при­ем­щи­ца шеп­ну­ла, что безум­но де­ше­во про­да­ет­ся под­дель­ный Ку­ин­джи, на под­хо­де и Вас­не­цов. Что де­лать с квар­ти­рою на Ра­уш­ской, Иван не знал, не ез­дил ту­да; по­ду­мы­вал, как ис­чезнет, о том, как рас­тво­рит­ся он в глу­хой но­чи, ко­то­рая мо­жет быть Шве­ци­ей, безы­мян­ной мо­ги­лой, ху­то­ром, чем угод­но, лишь бы не ви­деть лю­дей. При­бли­жа­лось, а по­том и на­сту­пи­ло се­ми­ле­тие со дня ги­бе­ли ро­ди­те­лей, уже не бы­ло стра­ха пе­ред Мин­ском, ту­да бы по­ехать, хо­тя бы из­да­ли гля­нуть на па­мят­ник, уста­нов­лен­ный Ни­ки­ти­ным… По­ехал - в Ле­нин­град, вер­но уга­дав, что Ни­ки­тин там, в Мин­ске; ба­бен­ка из пив­ной су­ну­ла за­пис­ку, адрес, ключ, Иван ждал неде­лю. Серд­це на­пол­ня­лось свет­лой тос­кой от бе­лых но­чей, не вве­ден­ных боль­ше­вист­ски­ми де­кре­та­ми, и дни про­во­ди­лись на про­сто­рах на­бе­реж­ных, по­стро­ен­ных с ве­рою, что пе­ре­жи­вут они все ли­хо­ле­тья; Нева ка­ти­ла се­бя к мо­рю, се­го­дняш­ни­ми вол­на­ми под­твер­ждая ста­рин­ное вы­ра­же­ние «ре­ка жиз­ни», от­но­ся­ще­е­ся не к бес­ко­неч­но дви­жу­ще­му­ся во­до­е­му, а к про­те­ка­нию вре­ме­ни через дыр­ча­тое бы­тие. Де­вуш­ка с про­спек­та Кар­ла Марк­са еже­днев­но хо­ди­ла, как на служ­бу, в Эр­ми­таж, ино­гда Иван увя­зы­вал­ся за нею, на­чи­нал по­ни­мать, что в хол­стах она ищет со­зву­чие с со­бою; сту­дент­ка пе­ре­жи­ва­ла первую лю­бовь, при­знать­ся в ко­то­рой сты­ди­лась; пол­ча­са или чуть боль­ше, с так и не рас­кры­той книж­кой на ко­ле­нях, си­де­ла она на скве­ре у Фин­лянд­ско­го вок­за­ла, про­пус­ка­ла ми­мо се­бя спе­ша­щих до­мой офи­це­ров Ар­тил­ле­рий­ской ака­де­мии, поз­во­ляя рас­смат­ри­вать ко­лен­ки, ого­лен­ные пле­чи и меч­та­тель­ность взрос­ле­ю­щих глаз, по­ка у ска­мей­ки не оста­нав­ли­вал­ся ка­пи­тан в ли­хой фу­раж­ке и вел сту­дент­ку на Ар­се­наль­ную на­бе­реж­ную, по­сле че­го они про­ща­лись, так и не на­го­во­рив­шись, не до­га­ды­ва­ясь, ка­кая боль тер­за­ла не за­ме­ча­е­мо­го ими Ива­на: ря­дом с ним хо­ди­ла Еле­на. Мать сту­дент­ки по­ку­па­ла на рын­ке пти­чий корм, в до­ме за­ве­лась жив­ность, пти­чьи го­ло­са пред­ве­ща­ли пис­ки и пла­чи ре­бен­ка.
Ни­ки­тин при­е­хал ти­хим и по­дав­лен­ным, уста­ло мах­нул ру­кой, от­кло­няя все во­про­сы, он от­пу­стил усы и при­вел бо­род­ку в бла­го­об­раз­ный вид, на эс­па­ньол­ку она не по­хо­ди­ла, но на ка­ли­нин­ский кли­ны­шек сма­хи­ва­ла. Утром, од­на­ко, он из­без­об­ра­зил се­бя нож­ни­ца­ми и брит­вою, дав Ива­ну со­вет: по­ра ме­нять внеш­ность, по­ра, и как мож­но ско­рее! Де­ло в том, что на клад­би­ще в Мин­ске он по­бо­ял­ся су­нуть­ся, от вер­но­го то­ва­ри­ща узнал - за мо­ги­лою ро­ди­те­лей Ива­на при­смат­ри­ва­ют, ру­шат­ся все пла­ны, а они за­клю­ча­лись в сле­ду­ю­щем: пе­ре­ехать в Минск, до­ждать­ся там смер­ти и быть по­хо­ро­нен­ным невда­ле­ке от тех, ко­го он лю­бил и лю­бит все эти го­ды. Про­кля­тая со­вет­ская жизнь и рас­тре­кля­тые боль­ше­вист­ские за­ко­ны, за­пре­ща­ю­щие хо­ро­нить по­кой­ни­ков не по ме­сту про­пис­ки, и ему, ле­нин­град­цу Ни­ки­ти­ну, не да­но ле­жать в мин­ской зем­ле, че­ло­век не во­лен рас­по­ря­жать­ся ни судь­бой сво­ей, ни жиз­нью, ни, что воз­му­ти­тель­но, смер­тью! - раз­бу­ше­вал­ся Ни­ки­тин, дав по­вод Ива­ну вспом­нить о Ка­шпа­ря­ви­чу­се; о транс­пор­ти­ров­ке по­кой­ни­ков и тай­ных за­хо­ро­не­ни­ях их толь­ко сей­час до­га­дал­ся он: под­ры­ва­ли ста­рые мо­ги­лы и ук­ла­ды­ва­ли в них све­жень­кие тру­пы, за­гроб­ная жизнь хо­те­ла течь по за­ко­нам зем­ным, и вся эта ку­терь­ма с гро­ба­ми и по­кой­ни­ка­ми, да еще с под­ме­ною их, - пре­лом­лен­ное от­ра­же­ние то­го, что про­ис­хо­ди­ло с Кли­мом, с Ива­ном, с Ни­ки­ти­ным то­же, ко­то­рый вни­ма­тель­но вы­слу­шал мысль о фик­тив­ном бра­ке с мос­ков­ской бан­дер­шей Ма­ма­шей. Ска­зал ворч­ли­во, что при­нять это пред­ло­же­ние не мо­жет, по­то­му что там, в за­гроб­ном цар­стве, на него с неодоб­ре­ни­ем по­смот­рят ро­ди­те­ли Ива­на; бан­дер­ша, спо­ру нет, под­ку­пит ми­ли­цию и сде­ла­ет его мин­ча­ни­ном, но из-за ба­бы он, воз­мож­но, за­гре­мит в ла­герь, где, не ис­клю­че­но, умрет и бу­дет по­хо­ро­нен вда­ли от Мин­ска.
Воз­ра­же­ния бы­ли ре­зон­ны­ми, всту­пать в спо­ры Иван не стал, при­сту­пил к глав­но­му - к то­му, что вы­зре­ло здесь, под бе­лым небом Ле­нин­гра­да, на его на­бе­реж­ных, в за­лах Эр­ми­та­жа. Он рас­ска­зал о Май­зе­ле, о Кли­ме и о се­бе, о том, что ими со­вер­шен пры­жок через без­дну незна­ния; ста­ла по­нят­на не толь­ко на­след­ствен­ность, но­вая тео­рия во­бра­ла в се­бя - част­но­стя­ми - и Ла­мар­ка, и Дар­ви­на, и Мен­де­ля, и Мор­га­на, и да­же Лы­сен­ко; от­крыт прин­цип, по ко­то­ро­му ма­те­рия груп­пи­ру­ет на­след­ствен­ные еди­ни­цы и субъ­еди­ни­цы в те или иные по­сле­до­ва­тель­но­сти, до­ка­за­но, что все ор­га­нел­лы клет­ки - все­го лишь то­по­ло­ги­че­ские уро­ды, рож­ден­ные му­ка­ми эво­лю­ции… (Ни­ки­тин слу­шал: рот рас­крыт, в гла­зах боль и вла­га, ука­за­тель­ный па­лец пре­до­сте­ре­га­ю­ще под­нят.) Вот и вста­ет во­прос: что де­лать с этой рос­сы­пью ал­ма­зов, в ка­кой кунст­ка­ме­ре вы­став­лять? Лич­но ему, бег­ло­му под­след­ствен­но­му, на­пле­вать на эту иди­от­скую власть, и, ко­неч­но, не для про­слав­ле­ния ее пи­сал из­гой Клим Па­шу­тин ге­ни­аль­ные ста­тьи, у него свой бред, ему на­чхать на власть, пра­ви­тель­ство и пар­тию, на все че­ло­ве­че­ство то­же, ему, уже мерт­во­му, на­до с это­го све­та по­лу­чить удо­сто­ве­ре­ние и про­пуск на пра­во об­ще­ния с бес­те­лес­ны­ми, но звуч­ны­ми при­зра­ка­ми. Несколь­ко ча­сов он, Иван, про­сто­ял пе­ред по­лот­на­ми Рем­бранд­та, ему не нра­вят­ся эти умиль­ные и свя­тые мор­ды, лю­ди не по­стра­да­ли бы, так ни­ко­гда этих кар­тин и не уви­дев, но без всех по­ло­тен ве­ли­ко­го фла­манд­ца че­ло­ве­че­ство по­стиг­ла бы бе­да, воз­ник­ли бы му­та­ции, муж­чи­ны ста­ли б по­ху­же, жен­щи­ны - по­пло­ше, и то­гда не воз­ник­ло бы чу­до, ко­то­рое он по­лю­бил: жал­кая, глу­пая, по­хот­ли­вая, мерз­кая, лжи­вая по­тас­куш­ка, во­ров­ка и на­лет­чи­ца, по­гиб­шая вме­сте с Кли­мом, на­шед­шая се­бя в люб­ви, пре­об­ра­зив­ша­я­ся в муж­чине, ко­то­ро­му впер­вые от­да­лась со стра­стью то­го ин­стинк­та, ко­то­рый во всем - и в Неве, и в мо­ги­ле на мин­ском клад­би­ще, и в то­по­ли­ном пу­хе, что во дво­ре, - вот по­че­му он про­сит по­мочь, по­спо­соб­ство­вать пуб­ли­ка­ции ста­тей, при­ве­де­нию их в вид, не вы­зы­ва­ю­щий по­до­зре­ния; ле­нин­град­ские био­ло­ги - а Ни­ки­тин с ни­ми зна­ком - не так кон­сер­ва­тив­ны, как мос­ков­ские, в здеш­нем уни­вер­си­те­те есть воль­но­лю­би­вые го­ло­вы, мож­но же сде­лать так, чтоб ста­тья про­ско­чи­ла ду­ри­ком, на­у­ка обо­га­ти­лась бы… «Да не бу­дет ни­ка­кой тво­ей на­у­ки!…» - взре­вел Ни­ки­тин и за­ме­тал­ся по ком­на­те. Он ды­шал тя­же­ло, буд­то за ним гна­лись. Ост­рые ног­ти его вце­пи­лись в ру­баш­ку Ива­на, гла­за сле­зи­лись и со­стра­да­ли. «Не бу­дет ее…» - про­шеп­тал Ни­ки­тин и за­крыл гла­за, на­кло­нил го­ло­ву. Оч­нул­ся, за­го­во­рил сдав­лен­но, с ти­хой яро­стью: мо­ле­ку­ляр­ной био­ло­гии - ка­юк, дни ее со­чте­ны, еще два-три ме­ся­ца - и на­у­ку эту при­хлоп­нут, как на­до­ед­ли­вую му­ху. Да, сей­час, как ему из­вест­но, - кое-ка­кое ше­ве­ле­ние и ожив­ле­ние в ря­дах так на­зы­ва­е­мых мен­де­ли­стов-мор­га­ни­стов, ря­ды сду­ру ожи­да­ют по­яв­ле­ние до­ку­мен­та, при­да­ю­ще­го этой на­у­ке граж­дан­ство, что ли, но на­ив­ные мен­де­ли­сты-мор­га­ни­сты по­лу­чат нечто иное - об­ви­ни­тель­ное за­клю­че­ние во­ен­но-ми­чу­рин­ско­го три­бу­на­ла, по­то­му что ге­не­ти­ка и пар­тий­ная идео­ло­гия - несов­ме­сти­мы! Ге­не­ти­ка - это смерть ком­му­низ­му!
От пер­вых уто­пи­стов к ны­неш­ним про­тя­ну­лась идея но­во­го че­ло­ве­ка, су­ще­ства без на­след­ства, без па­мя­ти, без при­зна­ков пре­ды­ду­щих по­ко­ле­ний, без пе­ре­жит­ков ка­пи­та­лиз­ма, как это те­перь на­зы­ва­ет­ся, и со­здать та­ко­го че­ло­ве­ка невоз­мож­но - та­ков кос­вен­ный вы­вод мик­ро­био­ло­ги­че­ской на­у­ки, той, ко­то­рая бу­дет уни­что­же­на в бли­жай­шие ме­ся­цы. Вся кремлев­ская бан­да су­ще­ству­ет на ве­ре в на­сле­до­ва­ние бла­го­при­об­ре­тен­ных при­зна­ков, что пол­ная чушь; эти уто­пи­сты с то­по­ром все­рьез по­ла­га­ют: все мно­го­об­ра­зие че­ло­ве­че­ских свойств мож­но све­сти к уме­нию по­ви­но­вать­ся; еще гнус­нее убеж­ден­ность в пе­ре­рож­де­нии од­но­го ви­да в дру­гой под вли­я­ни­ем внеш­ней сре­ды, и ес­ли при пра­виль­ной кор­меж­ке во­ро­бей мо­жет стать си­нич­кой, то по­нят­но, по­че­му так мно­го вра­гов на­ро­да и за­чем ла­ге­ря. Но, по­жа­луй, са­мое от­вра­ти­тель­ное (Ни­ки­тин уже брыз­гал слю­ной) - это, как ни стран­но, со­вест­ли­вость ком­му­ни­стов, ибо под­со­зна­тель­но, в глу­бине сво­ей мер­зо­па­кост­ной ду­ши, они от­лич­но по­ни­ма­ют, кто они, из ка­кой мра­зи со­сто­ят и как чу­до­вищ­ны и бес­смыс­лен­ны их меч­та­ния, они по­это­му стра­шат­ся по­смот­реть на се­бя со сто­ро­ны, гля­нуть на се­бя чу­жи­ми гла­за­ми, для че­го и от­го­ро­ди­лись от все­го че­ло­ве­че­ства, за­ткну­ли рты всем го­во­ря­щим прав­ду, раз­би­ва­ют зер­ка­ла, где мо­гут от­ра­зить­ся во всей пе­щер­ной на­го­те, и уж ге­не­ти­ков они рас­тер­за­ют, раз­го­нят, скру­тят в ба­ра­ний рог, за­ста­вят от­речь­ся са­мых трус­ли­вых, про­кля­нут непо­кор­ных, и в этой-то об­ста­нов­ке про­дер­ги­вать так нуж­ные Ива­ну ста­тьи через ре­дак­ци­он­ные за­граж­де­ния - са­мо­убий­ство, яв­ка с по­вин­ной, ру­ки, про­тя­ну­тые для кан­да­лов, опом­нись, по­бе­ре­ги се­бя, ес­ли те­бе хоть чу­точ­ку до­ро­га жизнь и сво­бо­да!…
Та­ких ужа­сов на­го­во­рил, что Иван по­ехал в Моск­ву через Смо­ленск; с по­ез­да со­шел в Мо­жай­ске, зве­ни­го­род­ской хо­зяй­ке вну­шил: су­пру­га - под над­зо­ром жен­ской кон­суль­та­ции, по­ки­нуть сто­ли­цу по­ка не мо­жет. Год вы­дал­ся яб­лоч­ным, хо­зя­е­ва по­хва­ли­лись бе­лым на­ли­вом, по­ка­за­ли Ива­ну кро­хот­ные пло­ды кан­диль-ки­тай­ки - он же вспо­ми­нал бо­та­ни­че­ский сад в Гор­ках, Кли­ма. Од­на­жды за­фыр­ка­ла и за­сте­га­ла хво­стом по кру­пу ко­бы­ла, ве­тер при­нес за­пах на­во­за, и то­гда Иван осмыс­лил ска­зан­ное Ни­ки­ти­ным, всю фило­со­фию со­вет­ской вла­сти: пра­ро­ди­те­лем всех ко­был и же­реб­цов счи­тать не ло­шадь Пр­же­валь­ско­го, а чу­ди­ще с ко­пы­та­ми, тво­ре­ние ху­дож­ни­ка «Мар­шал Во­ро­ши­лов на коне». Иди­о­тиз­мом ра­зи­ло от за­ду­ман­ной неко­гда за­теи с уче­ны­ми бе­се­да­ми за чае­пи­ти­ем на Ра­уш­ской, ник­чем­ной ка­за­лась идея, при­шед­шая в го­ло­ву здесь, под Зве­ни­го­ро­дом, но чем в боль­шую бес­смыс­лен­ность ска­ты­ва­лись пла­ны, тем ра­зум­нее пред­став­ля­лось за­те­ва­е­мое; на­до бы­ло ре­шать­ся - и клю­чи от квар­ти­ры под­бра­сы­ва­лись, па­да­ли на ла­донь и сжи­ма­лись. На­ко­нец он по­явил­ся в ней - и но­ги под­ко­си­лись от стра­ха, был пе­ре­жит мо­мент, ко­гда он с пле­ча на пле­чо пе­ре­кла­ды­вал утя­же­лен­ную Еле­ну. На­бро­сил на трю­мо ска­терть, про­шел­ся тряп­кой по ме­бе­ли и ком­на­ту эту за­крыл, на­веч­но, то есть до по­ры, ко­то­рая при­дет вме­сте со сво­рою из лу­бян­ков­ской псар­ни. «По­сто­рон­ним вход вос­пре­щен» - та­кую таб­лич­ку за­ка­зал он в ма­стер­ской и по­ве­сил ее на этой две­ри. Ме­сяц по­тра­чен был на ре­монт квар­ти­ры, все бы­ло сде­ла­но сво­и­ми ру­ка­ми, но­вая ме­бель при­во­зи­лась раз­роз­нен­но, да и не про­да­ва­лась в ком­плек­те об­ста­нов­ка слу­жеб­но­го ка­би­не­та, ти­пич­но­го для до­ма на пло­ща­ди Дзер­жин­ско­го. При­хо­жая оп­ро­сти­лась, оле­ньи ро­га спря­та­ны в кла­дов­ке, на ве­шал­ке се­рый га­бар­ди­но­вый плащ с по­го­на­ми под­пол­ков­ни­ка (для усу­губ­ле­ния та­ин­ствен­но­сти - ин­же­нер­но-тех­ни­че­ской служ­бы), офи­цер­ская фу­раж­ка; на стене - по­вок­заль­ное рас­пи­са­ние пас­са­жир­ских по­ез­дов, и при взг­ля­де на сте­ну по­не­во­ле рож­да­лась до­гад­ка: имен­но от­сю­да по­полз­ли по всей стране зря­чие щу­паль­ца. Еще боль­шее впе­чат­ле­ние про­из­во­дил ка­бинет: длин­ный стол для со­ве­ща­ний, на­кры­тый зе­ле­ным сук­ном, ря­ды сту­льев, а в тор­це - мас­сив­ный, из пар­ке­та вы­рос­ший че­ты­рех­тум­бо­вый пись­мен­ный стол, слег­ка воз­вы­шав­ший­ся над со­ве­ща­тель­ным и вы­зы­вав­ший в па­мя­ти сло­ва «пре­стол» и «пер­во­пре­столь­ный». Ди­ван, ко­неч­но, убран за пол­ной нена­доб­но­стью, на сте­нах - порт­ре­ты Ле­ни­на, Дзер­жин­ско­го и Ста­ли­на, тя­же­лые што­ры скры­ва­ют про­ис­хо­дя­щее от взо­ров тех, кто ни при ка­ких об­сто­я­тель­ствах не бу­дет по­свя­щен в тай­ну сбо­рищ все­мир­но-ис­то­ри­че­ско­го зна­че­ния. Шкаф со стек­лян­ны­ми двер­ца­ми убеж­да­ет во все­силь­но­сти и вер­но­сти един­ствен­но­го уче­ния, тру­ды пат­ри­ар­хов вы­стро­е­ны в па­рад­ной ве­ли­ча­во­сти. В сей­фе - опе­ра­тив­ные раз­ра­бот­ки, на­прав­лен­ные на утвер­жде­ние и уве­ко­ве­чи­ва­ние бес­смерт­ных идей, под но­га­ми - мяг­кий ко­вер, на оваль­ном сто­ли­ке - па­пи­ро­сы выс­ших сор­тов: «Гер­це­го­ви­на Флор», «Се­вер­ная Паль­ми­ра», «Каз­бек», по­след­ние как в ко­роб­ках, так и в пач­ках по сто штук - ба­зар­ный люд па­пи­ро­сы этой упа­ков­ки на­зы­вал «по­соль­ски­ми». В ка­би­не­те за этим длин­ным сто­лом рас­ся­дут­ся спе­ци­аль­но ото­бран­ные мик­ро­био­ло­ги и услы­шат речь при­мер­но та­ко­го со­дер­жа­ния: «То­ва­ри­щи! Все вы уже вни­ма­тель­но про­чи­та­ли ре­ше­ние ЦК ВКП(б) о по­ло­же­нии в био­ло­ги­че­ской на­у­ке, вы все зна­е­те, сле­до­ва­тель­но, о ве­ли­кой по­бе­де марк­сиз­ма-ле­ни­низ­ма над вей­сма­ни­ста­ми и мен­де­ли­ста­ми, над гнус­ным от­ре­бьем, ко­то­рое жуж­жа­ни­ем дро­зо­фи­ло­вых му­шек за­кры­ва­ло (за­глу­ша­ло?) свое нрав­ствен­ное, фило­соф­ское, по­ли­ти­че­ское и про­чее убо­же­ство. Да, фор­маль­ная ге­не­ти­ка при­шла к сво­е­му по­зор­но­му кон­цу.
До­га­ды­ва­юсь, что мно­гим из вас, тем осо­бен­но, кто пре­вы­ше все­го ста­вит в на­у­ке ис­ти­ну и экс­пе­ри­мент, не по ду­ше это по­ста­нов­ле­ние, ду­маю, что все про­дол­жа­ют ве­рить в хро­мо­сом­ную тео­рию на­след­ствен­но­сти… (Си­дя­щих за сто­лом об­ве­сти за­га­доч­ным взо­ром.) Вы со­бра­ны здесь для то­го, чтоб узнать под­лин­ный смысл про­ис­шед­ше­го. Уве­рен, что мно­гие из ис­тин­ных уче­ных - а я от­но­шу к ним и вас - за­да­ют­ся сей­час во­про­сом: как мог наш Вождь и Учи­тель (ин­то­на­ци­ей под­черк­нуть: с боль­шой бук­вы!), ге­ни­аль­ней­ший уче­ный всех вре­мен и на­ро­дов, ав­то­ри­те­том сво­им под­твер­дить на­сквозь лож­ные ар­гу­мен­ты ака­де­ми­ка Лы­сен­ко и всех про­чих мра­ко­бе­сов, как до­пу­стил он раз­гром пе­ре­до­вой на­у­ки? (Оце­пе­не­ние за сто­лом - этим сле­ду­ет на­сла­дить­ся.) Объ­яс­няю: то­ва­рищ Ста­лин, вер­ный уче­ник и про­дол­жа­тель де­ла Ле­ни­на, сде­лал это по­то­му, что по­ста­вил пе­ред со­бою за­да­чу гран­ди­оз­ной, стра­те­ги­че­ской важ­но­сти, ре­шить ко­то­рую над­ле­жит вам, имен­но вам! Есть сек­рет­ное по­ста­нов­ле­ние ЦК (паль­цы долж­ны кос­нуть­ся пап­ки), в ко­то­ром разъ­яс­ня­ет­ся ге­ни­аль­ный ма­невр то­ва­ри­ща Ста­ли­на. Не мне вам до­ка­зы­вать, что у ге­не­ти­ки - ве­ли­кое бу­ду­щее, но в на­сто­я­щем, то есть уже в ско­ром вре­ме­ни, ге­не­ти­че­ские му­та­ции долж­ны стать пред­ме­том тща­тель­но­го изу­че­ния, ибо взрыв атом­ной бом­бы в Хи­ро­си­ме и На­га­са­ки вы­явил эф­фект, ко­то­рый нель­зя да­же на­звать по­боч­ным, он - мо­гу­ще­ствен­нее удар­но­го и теп­ло­во­го воз­дей­ствия атом­но­го взры­ва. Вы уже по­ня­ли, что я имею в ви­ду… Из­ме­не­ния ген­ных струк­тур и все транс­му­та­ци­он­ные про­цес­сы, по­ра­жа­ю­щее дей­ствие их… (Сде­лать мно­го­зна­чи­тель­ную па­у­зу.) Как вы до­га­ды­ва­е­тесь, в бу­ду­щей войне по­бе­дит тот, кто раз­ра­бо­та­ет наи­луч­шие ме­то­ды борь­бы с ра­ди­а­ци­он­ным за­ра­же­ни­ем, и со­вет­ской ге­не­ти­ке от­во­дит­ся ко­лос­саль­ная роль. (Вспо­ми­на­ет­ся по­че­му-то над­пись ме­лом на сор­ти­ре: «Ка­ло-ссаль­ная ком­на­та».) Да, то­ва­рищ Ста­лин умом и серд­цем на сто­роне ге­не­ти­ков, но под­дер­жать их офи­ци­аль­но сей­час - зна­чит, во-пер­вых, рас­крыть сек­рет бу­ду­щих ис­сле­до­ва­ний и, во-вто­рых, ини­ци­и­ро­вать ска­чок в раз­ви­тии за­пад­ной, им­пе­ри­а­ли­сти­че­ской на­у­ки. Под­лые при­е­мы за­ру­беж­ных раз­ве­док вам из­вест­ны, аген­ты их внед­ри­лись во мно­гие уч­ре­жде­ния, на каж­до­го круп­но­го со­вет­ско­го уче­но­го за­ве­де­но по­зор­ное до­сье, и то­ва­рищ Ста­лин при­ка­зал: по­ру­чить все ра­бо­ты по ге­не­ти­ке осо­бо из­бран­ным мо­ло­дым уче­ным, ни­ко­му по­ка - по­ка! - не из­вест­ным, на­сто­я­щая же их из­вест­ность на­сту­пит позд­нее…»
Та­кая речь об­ду­ма­лась и мыс­лен­но про­из­нес­лась, ску­пые же­сты от­ре­пе­ти­ро­ва­лись, три по­ло­ман­ных те­ле­фон­ных ап­па­ра­та ос­на­сти­ли стол пря­мой свя­зью с вы­ше­сто­я­щи­ми ор­га­на­ми, те­перь на­до бы­ло най­ти ис­пол­ни­те­лей, «слу­ша­те­лей». Еще в зве­ни­го­род­ской но­ре, ко­па­ясь в бу­ма­гах Кли­ма, Иван на­шел вы­рван­ные из жур­на­ла стра­нич­ки, ста­тью В. Н. Галь­це­ва с тра­ди­ци­он­ным на­зва­ни­ем «О неко­то­рых во­про­сах он­то­ге­не­за». Ру­кою Кли­ма на по­лях - рас­шиф­ров­ка ини­ци­а­лов (Вла­ди­мир Ни­ко­ла­е­вич) и те­ле­фон (К4-15-18), ко­то­рый мог быть толь­ко до­маш­ним, в цен­тре Моск­вы - ни од­но­го уч­ре­жде­ния био­ло­ги­че­ско­го про­фи­ля. Зво­нил Иван из ав­то­ма­та, раз­го­вор с жен­щи­ной, под­няв­шей труб­ку, по­ка­зал: свя­зать­ся с Галь­це­вым Клим не мог, тот эти ме­ся­цы про­вел на Аму­ре, ко­ман­ди­ро­ван­ный ту­да на сель­хоз­стан­цию, ныне же он в от­пус­ке, до­ма бы­ва­ет в пол­день и по ве­че­рам. Ви­ди­мо, Клим, за­ин­те­ре­со­ван­ный ста­тьей, зво­нил в ре­дак­цию жур­на­ла, рас­спра­ши­вал об ав­то­ре, что по­вто­рил Иван, узнал кое-ка­кие де­та­ли, еще раз про­чи­тал ста­тью; Галь­цев, несо­мнен­но, знал мно­го боль­ше то­го, о чем пи­сал. Еще один цен­ный факт, при­ят­ный и вну­ша­ю­щий ма­ло­обос­но­ван­ное до­ве­рие: био­лог Во­ло­дя Галь­цев пе­ред вой­ною окон­чил уни­вер­си­тет в Ле­нин­гра­де, по­том бло­ка­да, ра­не­ние, де­мо­би­ли­за­ция, же­нить­ба на моск­вич­ке и пе­ре­езд в сто­ли­цу, спер­ва ас­си­стент ка­фед­ры в Ти­ми­ря­зев­ке, ушел от­ту­да по­сле ка­ко­го-то скан­да­ла и уст­ро­ил­ся в Ин­сти­тут экс­пе­ри­мен­таль­ной био­ло­гии. И со­всем уж кста­ти: раз­вел­ся, жи­вет у даль­ней род­ствен­ни­цы, до­ма ча­сто не но­чу­ет. Неде­лю изу­чал его Иван, по­рою хо­дил сле­дом за ним, уда­лось най­ти дав­нюю пуб­ли­ка­цию в «Био­ло­ги­че­ском жур­на­ле». Два на­бе­га бы­ло со­вер­ше­но на рай­ком пар­тии, за­вя­за­ны зна­ком­ства с по­чтен­ны­ми мат­ро­на­ми, об­слу­гою это­го при­дат­ка Лу­бян­ки; впро­чем, Иван не уди­вил­ся бы, уви­дев здесь Ма­ма­шу. И все же Галь­це­ва сю­да Иван по­осте­рег­ся при­гла­шать, тот слиш­ком умен и опы­тен, вы­нес вой­ну и вы­дер­жал бло­ка­ду, от­ка­зал­ся эва­ку­и­ро­вать­ся в Омск и, ко­неч­но же, на че­ки­стов на­смот­рел­ся. Дур­ной, наг­лой фаль­шью нес­ло от рай­ко­ма, и вспо­ми­нал­ся по­че­му-то Са­до­фьев, его уго­во­ры, его же­сты, сло­веч­ки; Иван сплю­нул, ко­гда до­га­дал­ся, чем ему про­ти­вен Са­до­фьев и вся рай­ко­мов­ская рать. Про­ти­во­есте­ствен­ность бы­ла в ухват­ках пол­ков­ни­ка, он, муж­чи­на, буд­то пред­ла­гал Ива­ну, муж­чине, лю­бить его по-жен­ски, с по­це­лу­я­ми, с при­жи­ма­ни­ем к нему, с лас­ка­ми, и как толь­ко это срав­не­ние сыс­ка­лось, Иван окон­ча­тель­но при­шел к вы­во­ду: про­тас­ки­вать Галь­це­ва через этот ба­ла­ган нель­зя ни в ко­ем слу­чае! Сра­зу по­чу­ет об­ман и от­ка­жет­ся. Его на­до вво­дить в иг­ру поз­же, ми­нуя ста­дию вер­бов­ки, его на­до про­сто взять за ру­ку и при­ве­сти на Ра­уш­скую, где предъ­явить нечто убе­ди­тель­ное, вну­ша­ю­щее без­услов­ное до­ве­рие.
В кру­го­вер­ти мос­ков­ских по­ис­ков на­шлись еще два био­ло­га, в чем-то по­хо­жих на Галь­це­ва, тре­бу­ю­щих осо­бо­го под­хо­да. С ме­люз­гой же мож­но не це­ре­мо­нить­ся, и в се­ре­дине июля офи­ци­аль­ной по­вест­кой в рай­ком был вы­зван ас­си­стент ка­фед­ры МГУ Ни­ко­лай Гав­ри­ло­вич Бе­с­ту­жев: два­дцать во­семь лет, тру­до­лю­бие му­ра­вья, тще­сла­вие и пыт­ли­вость. Иван встре­тил его в ко­ри­до­ре, был де­ло­вит и дру­же­лю­бен; об­ра­бот­ка это­го Бе­с­ту­же­ва пред­по­ла­га­ла сме­ну де­ко­ра­ций, при­воз его на Ра­уш­скую, ко­па­ние в сей­фе, где что-то к био­ло­гу от­но­ся­ще­е­ся име­лось, те­ле­фон­ный раз­го­вор с незри­мым со­бе­сед­ни­ком, пред­на­зна­чен­ный ушам пыт­ли­во­го ас­си­стен­та, круп­ная сум­ма де­нег, вы­дан­ная без рас­пис­ки. Но тот сло­мал­ся сра­зу и там же, в ко­ри­до­ре, дал уст­ное обя­за­тель­ство вы­пол­нять все на­ка­зы ор­га­нов. Впе­чат­ле­ние от встре­чи оста­лось та­кое: буд­то на ве­сен­нюю ули­цу смот­ришь через за­си­жен­ное му­ха­ми стек­ло, и хо­те­лось плес­нуть во­дой, про­мыть, про­чи­стить, про­те­реть - гад­кое, от­вра­ти­тель­ное чув­ство… Всю неде­лю не по­ки­да­ло оно Ива­на, по­том по­шли свет­лые, чи­стые ощу­ще­ния, он про­смат­ри­вал га­зе­ты за ле­то, ли­стал жур­на­лы и на­по­рол­ся на зна­ко­мую по до­во­ен­ным ре­чам Ни­ки­ти­на фа­ми­лию: Шпо­лян­ский! Быв­ший на­чаль­ник от­де­ла в Ин­сти­ту­те рас­те­ние­вод­ства, ныне про­фес­сор ЛГУ, бли­зи­лось его ше­сти­де­ся­ти­ле­тие, и био­лог этот был из­ве­стен мно­гим, Галь­цев его по­чи­тал. Ес­ли уло­мать Ни­ки­ти­на, ес­ли уго­во­рить Шпо­лян­ско­го, то яв­ле­ние его в квар­ти­ре на Ра­уш­ской про­из­ве­дет нуж­ный эф­фект, про­фес­сор, сам то­го не по­до­зре­вая, сыг­ра­ет роль сва­деб­но­го ге­не­ра­ла, освя­тит сво­им при­сут­стви­ем бу­ду­щую ла­бо­ра­то­рию, столь же под­поль­ную, сколь и ле­галь­ную. Ни­ка­ких на­пут­ствен­ных за­кли­на­ний, упа­си бо­же, про­фес­сор вой­дет в «ка­бинет», по­жмет ру­ку Ива­ну, бла­го­слов­ля­ю­щим взо­ром об­ве­дет си­дя­щих за сто­лом ге­ни­ев - это­го вполне до­ста­точ­но. Ни­ки­тин мо­жет за­ар­та­чить­ся, но не сра­бо­та­ет ли си­я­ние во­круг лич­но­сти умер­ше­го Сур­ко­ва? Не стал­ки­ва­лись ли они - Сур­ков и Шпо­лян­ский? Иван раз­во­ро­шил бу­ма­ги гео­ло­га и вновь свя­зал их: нет, не пе­ре­се­ка­лись жиз­нен­ные пу­ти до­сто­слав­ных уче­ных. А вре­мя шло, ме­сяц кон­чал­ся, то­пор, за­не­сен­ный над ге­не­ти­кой, мог опу­стить­ся, и то­гда Галь­цев, по­ры­ви­стый и сме­лый, ни на ка­кие кон­так­ты не пой­дет. Иван вы­ехал к Ни­ки­ти­ну, вез в порт­фе­ле пап­ку с ма­те­ри­а­ла­ми на Шпо­лян­ско­го. Спа­лось пло­хо, бы­ло жар­ко, ва­гон скри­пел, всю ночь ме­ре­щи­лась ко­но­па­тая физио­но­мия Бе­с­ту­же­ва, вспо­ми­на­лись его гла­за, по­че­му-то за­пы­лав­шие ра­до­стью в ка­кой-то мо­мент раз­го­во­ра. Ле­нин­град встре­тил солн­цем и недав­ним до­ждем, в пив­ную ехать ра­но, от­кры­ва­лась она в один­на­дцать, по­езд к то­му же обо­гнул го­род с во­сто­ка и за­мер у пер­ро­на Фин­лянд­ско­го вок­за­ла, род­ной про­спект ря­дом, хо­те­лось уви­деть сту­дент­ку. Он по­зав­тра­кал в бу­фе­те и мед­лен­но дви­нул­ся к Во­ен­но-ме­ди­цин­ской ака­де­мии, ку­пил цве­ты, на­де­ясь под­нять­ся к две­рям сво­ей квар­ти­ры и по­ло­жить их там, про­шел­ся под ок­на­ми, по­сто­ял у ко­ляс­ки с га­зи­ров­кой, украд­кой бро­сая взгляд на ча­сы: мать сту­дент­ки в это вре­мя шла обыч­но в бу­лоч­ную. Вы­пил ста­кан с виш­не­вым си­ро­пом, по­гла­зел на афи­ши и хо­тел бы­ло со­вер­шить еще один про­ме­над близ до­ма, но то, что услы­шал он вдруг, по­гна­ло его прочь.
«Вас ищут! Бе­ре­ги­тесь!» - вот что ска­за­ла ему в за­ты­лок мать сту­дент­ки, и зна­ко­мым сквоз­ным дво­ром Иван вы­брал­ся к трам­вай­ной ли­нии, сме­нил два марш­ру­та, пе­ре­прыг­нул на так­си через Неву, рас­тво­рил­ся в тол­пе у Го­сти­но­го дво­ра и воз­ник на Ва­си­льев­ском ост­ро­ве. В пол­день он был на Рас­стан­ной, но так и не во­шел в пив­ную: жа­лость к Ни­ки­ти­ну опу­та­ла но­ги, за­ны­ли су­ста­вы, страх за него иго­лоч­ка­ми про­шел по все­му те­лу. В убор­ной воз­ле рын­ка он в кло­чья рас­тер­зал бу­ма­ги на Шпо­лян­ско­го, цве­ты бы­ли вы­бро­ше­ны еще рань­ше, порт­фель про­скольз­нул в по­мой­ную яму и утоп без пу­зы­рей. О по­ез­де луч­ше и не ду­мать, из Ле­нин­гра­да на­до вы­стре­ли­вать­ся, и немед­лен­но, в лю­бую сто­ро­ну, кро­ме се­ве­ра: фин­скую гра­ни­цу с хо­да не одо­ле­ешь, да и бес­смыс­лен­но ту­да бе­жать, вы­да­дут, на­до ис­кать дру­гой путь, и раз­мыш­ле­ния на Боль­шом про­спек­те при­ве­ли к ве­ли­ко­леп­ной идее. Иван до­е­хал до Зоо­пар­ка и по­шел к Пет­ро­пав­лов­ской кре­по­сти. Три ав­то­бу­са ждут экс­кур­сан­тов, из чет­вер­то­го, во­ло­год­ско­го, вы­ва­ли­ва­ет­ся пи­о­нер­ский от­ряд, пя­тый под­хо­дит, с бо­лее сте­пен­ной пуб­ли­кой, - то, что и тре­бу­ет­ся. Сме­шать­ся с нею, прой­ти в кре­пость, най­ти под­хо­дя­щую груп­пу, влить­ся в нее и по­ки­нуть опас­ный го­род. Со­бор не вме­ща­ет всех, же­ла­ю­щих по­смот­реть на скле­пы, солн­це гре­ет и рас­слаб­ля­ет; Иван ждал, вы­смат­ри­вал, вы­ис­ки­вал, при­слу­ши­вал­ся. Кто-то по­тя­нул его за ло­коть - он от­брык­нул­ся; еще раз тро­ну­ли - он лов­ко пе­ре­хва­тил неопыт­ную ру­ку кар­ман­ни­ка, вы­вер­нул ее, гля­нул через пле­чо - и обо­млел: Са­до­фьев!
Пол­ков­ник был в штат­ском, ви­но­ва­то и ра­дост­но смот­рел он в ли­цо Ива­на, за­драв го­ло­ву и сва­лив ее на­бок. Экс­кур­со­вод увел тол­пу, уеди­нив их обо­их; во взг­ля­де Са­до­фье­ва бы­ло воз­ра­до­ва­ние от­ца, уви­дев­ше­го сы­на по­сле дол­гой раз­лу­ки - по­взрослев­ше­го, силь­но­го, уцелев­ше­го в жиз­нен­ных схват­ках, одолев­ше­го вра­гов, хоть те и рас­пус­ка­ли слу­хи, по­ро­ча­щие доб­рое имя по­бе­ди­те­ля. «Как я рад!… Как рад!…» - про­шеп­тал пол­ков­ник, най­дя по­вис­шие паль­цы Ива­на и сжи­мая их в по­ры­ве бла­го­дар­но­го чув­ства. Ото­шел на шаг, как бы обо­зна­чив про­ме­жу­ток вре­ме­ни, про­тек­ший со дня по­след­ней встре­чи, и с вре­мен­но­го уда­ле­ния еще раз гля­нул на Ива­на, чтоб во­очию удо­сто­ве­рить­ся: нет, он не ошиб­ся, это сбе­жав­ший из-под след­ствия Иван Лео­ни­до­вич Ба­ри­нов, при­чи­нив­ший тяж­кие те­лес­ные по­вре­жде­ния лей­те­нан­ту Алек­сан­дро­ву и убив­ший ка­пи­та­на Ди­ва­нё­ва. Ко­рот­кие руч­ки пол­ков­ни­ка вздер­ну­лись в пор­ха­ю­щем же­сте со­бо­лез­но­ва­ния, он осуж­да­ю­ще по­ка­чал го­ло­вой, ди­вясь нера­зу­мию аре­стан­та, лбом про­ши­ба­ю­ще­го мно­го­мет­ро­вую сте­ну. «Да по­спо­кой­нее вы, по­спо­кой­нее…» - уко­рил он и мяг­ко ска­зал, что не на­до по­вто­рять ста­рые ошиб­ки, нет смыс­ла бе­жать, по­то­му что ни­кто не за­дер­жи­ва­ет Ива­на и не за­дер­жит, Иван Лео­ни­до­вич Ба­ри­нов - не уз­ник и не бег­лец, а граж­да­нин на сво­бо­де и та­ко­вым оста­нет­ся. Да, он, пол­ков­ник Са­до­фьев, ин­те­ре­со­вал­ся, где оби­та­ет ныне стар­ший лей­те­нант Ба­ри­нов, и да­же дал со­от­вет­ству­ю­щее по­ру­че­ние, но в част­ном, так ска­зать, по­ряд­ке; что же ка­са­ет­ся до­сад­но­го про­ис­ше­ствия в Мин­ске, то ис­то­рия эта бы­льем по­рос­ла, Алек­сан­дров стро­чит бу­маж­ки в На­рьян-Ма­ре, а Ди­ва­нёв спи­сан, сак­ти­ро­ван, так ска­зать; ни­что, сле­до­ва­тель­но, Ба­ри­но­ву не уг­ро­жа­ет, раз­ве что сам он се­бе, а про­то­ко­лы те - тьфу, нет их, так что - жи­ви­те и ра­дуй­тесь, на­сла­ждай­тесь быст­ро­те­ку­щей жиз­нью… «Ну, по­ми­ри­лись?» - пред­ло­жил Са­до­фьев и про­тя­нул ру­ку для по­жа­тия; ру­ки встре­ти­лись, имя-от­че­ство пол­ков­ни­ка вспом­ни­лось Ива­ну: Ге­ор­гий Апол­ло­нье­вич, оно про­зву­ча­ло, и пол­ков­ник иг­ри­во улыб­нул­ся, хит­ро­ва­то по­гро­зил Ива­ну, эда­ко­му ша­лу­ниш­ке, паль­чи­ком: «А вас - как зо­вут те­перь?» И вновь за­жур­чал его сер­деч­ный го­ло­сок: ах, мо­ло­дость, мо­ло­дость, не ве­да­е­те вы, юные, как про­зор­ли­ва ста­рость, как муд­ра она в сво­ей за­нуд­ли­во­сти; пред­ста­вить се­бе не мо­же­те, как го­ре­вал я, ста­рик, по­те­ряв та­ко­го ком­па­ньо­на и со­бе­сед­ни­ка, де­ло-то ведь за­сто­по­ри­лось, на­сто­я­щее де­ло, им на­до за­ни­мать­ся, ра­ди него в оче­ред­ной раз осмат­ри­ва­ет­ся внут­рен­ний дво­рик для про­гу­лок го­су­да­ре­вых пре­ступ­ни­ков, за­клю­чен­ных в кре­по­сти, они бы­ли от­торг­ну­ты от жиз­ни, на­ка­за­ны от­стра­не­ни­ем от дру­гих лю­дей: дво­рик нема­лый, по нему мог­ли бы про­гу­ли­вать­ся че­ло­век де­сять, а ды­шал во дво­ри­ке све­жим воз­ду­хом - один уз­ник, все­го один, и что са­мое глав­ное - ни зву­ка сна­ру­жи, при Ни­ко­лае ни гуд­ков па­ро­воз­ных не бы­ло, ни за­вод­ских и трам­ваи не трень­ка­ли, ав­то­ма­ши­ны не гре­ме­ли, - ти­ши­на, аб­со­лют­ная ти­ши­на! Вот в чем бы­ла ошиб­ка са­мо­держ­ца - в от­чуж­де­нии вра­га от кра­соч­ной и звуч­ной жиз­ни на сво­бо­де, а на­до - кон­тра­стом, со­сед­ством во­ли и нево­ли, чтоб кан­даль­ник чув­ство­вал: жизнь идет, жизнь про­дол­жа­ет­ся, она - веч­на, она за­кон­на уже по­то­му, что есть, а ты, си­дя­щий здесь за тяж­кие пре­ступ­ле­ния пе­ред оте­че­ством и пре­сто­лом, вре­мен­щик, слу­чай­ность, ко­зяв­ка, по­сяг­нув­шая на ми­ро­зда­ние…
Лишь на три или че­ты­ре ми­ну­ты, по­ка на трам­вае пе­ре­ез­жа­ли через Неву, умолк Ге­ор­гий Апол­ло­нье­вич, а на Мар­со­вом по­ле вновь за­го­во­рил о ти­шине, пре­воз­но­ся ее, недав­но за­клей­мен­ную. В пер­вый же день ле­нин­град­ской служ­бы он по­шел на Се­нат­скую пло­щадь, гля­нуть на ри­ста­ли­ще, и гла­зам сво­им не по­ве­рил: да как мог­ло ве­ли­чай­шее в ис­то­рии Рос­сии дей­ство свер­шить­ся на этом кро­хот­ном клоч­ке тер­ри­то­рии; где раз­мах ка­ва­ле­рий­ских сра­же­ний при Пол­та­ве, где ширь рус­ской ду­ши, - да нет же, нет, ни­че­го не мог­ло про­изой­ти на мо­сто­вой пе­ред Се­на­том, и все-та­ки - свер­ши­лось! И гро­хот сто­ял над Невою, над всем Пе­тер­бур­гом, по­то­му что - та­кая бы­ла аку­сти­ка, по­то­му что - ти­ши­на бы­ла окрест, уши вни­ма­ли каж­до­му шо­ро­ху. А пло­щадь пе­ред Фин­лянд­ским вок­за­лом? Да ори на ней сей­час бла­гим ма­том - ря­дом не услы­шишь, а кар­та­вый те­но­рок Вла­ди­ми­ра Ильи­ча гре­мел с бро­не­ви­ка над всем Пет­ро­гра­дом. Да, все ве­ли­кое со­вер­ша­ет­ся в ти­шине, толь­ко в ней, по­то­му он, Ге­ор­гий Апол­ло­нье­вич Са­до­фьев, от­ри­нул шум ауди­то­рий и уг­лу­бил­ся в ти­ши­ну че­кист­ской ра­бо­ты, неза­мет­ной, без­звуч­ной, но та­кой по­лез­ной, осо­бен­но здесь, в Ле­нин­гра­де, на несколь­ко ме­ся­цев Управ­ле­ние на Ли­тей­ном про­спек­те ста­ло его до­мом и его ка­би­не­том…
А шли уже по ули­це Пе­сте­ля, и Боль­шой Дом на Ли­тей­ном уга­ды­вал­ся, при­бли­жал­ся, все ча­ще по­па­да­лись на­встре­чу мор­да­тые муж­чи­ны, ко­то­рым что вошь раз­да­вить, что че­ло­ве­ка по­топ­тать - од­но и то же. Гла­за Ива­на ша­ри­ли по сте­нам до­мов, по уг­лам их, гла­за вы­смат­ри­ва­ли подъ­езд, ку­да мож­но втолк­нуть Са­до­фье­ва, где от уда­ра ко­лен­кою в че­люсть ра­зой­дут­ся шей­ные по­звон­ки слу­жи­те­ля че­кист­ских муз…
Вдруг Са­до­фьев оста­но­вил­ся, го­лос его зву­чал про­си­тель­но: он, пол­ков­ник гос­бе­зо­пас­но­сти, весь во вла­сти иду­ще­го ря­дом Ива­на Ба­ри­но­ва, по­то­му что ес­ли то­го аре­сту­ют, ес­ли тот за­го­во­рит о Ди­ва­нё­ве, то немед­лен­но вы­плы­вет ком­про­ме­ти­ру­ю­щий Са­до­фье­ва факт - уни­что­же­ние про­то­ко­лов и, так уж слу­чи­лось, спо­соб­ство­ва­ние по­бе­гу. Так не зай­ти ли в управ­ле­ние, там Ива­ну Ба­ри­но­ву он даст до­ку­мент, спа­са­ю­щий то­го от за­дер­жа­ний и рас­спро­сов, слу­жа­щий ес­ли не пра­вом на жи­тель­ство, то уж сви­де­тель­ством его пол­ной бла­го­на­деж­но­сти, а? «Да», - кив­нул Иван и сник: сла­бость и рас­те­рян­ность бы­ли в нем, но­ги еле во­ло­чи­лись. Са­до­фьев на­пра­вил­ся бы­ло к окош­ку за про­пус­ком ему, но пе­ре­ду­мал, мял­ся в нере­ши­тель­но­сти, по­том ти­хо ска­зал, что него­же Ива­ну по­ка­зы­вать под­дель­ные бу­ма­ги, и под­толк­нул его к охран­ни­ку, ко­то­ро­му не впер­вой бы­ло пус­кать в управ­ле­ние осо­бо до­ве­рен­ных лю­дей. По ши­ро­кой лест­ни­це под­ня­лись на вто­рой этаж, в кон­це ко­ри­до­ра Са­до­фьев оста­но­вил­ся у две­ри, к че­му-то при­слу­шал­ся, до­стал клю­чи. Ок­на ка­би­не­та смот­ре­ли во двор, бы­ло тем­но­ва­то, свет пол­ков­ник не за­жег, до­сад­ли­во («Экий недо­вер­чи­вый!») пред­ло­жил сесть, а сам по­лез в сейф - за клю­чи­ком от шкаф­чи­ка, от­ку­да до­стал па­пи­ро­сы, бу­тыл­ку ко­нья­ка, нар­зан и чест­но при­знал­ся: по­сы­лал он че­ло­ве­ка в род­ной Ива­ну дом на про­спек­те Кар­ла Марк­са, и че­ло­век при­нес ему об­на­де­жи­ва­ю­щее из­ве­стие - со­шлись-та­ки Ба­ри­нов и Па­шу­тин, встре­ти­лись, объ­еди­ни­лись в еди­ном на­уч­ном по­ис­ке, дру­го­го пу­ти у них не оста­ва­лось, бе­да в том, что Клим Па­шу­тин - ис­чез, в по­след­ний раз его ви­де­ли на ав­то­бус­ной стан­ции Пе­ре­я­с­лав­ля, а Па­шу­тин ну­жен, ой как ну­жен, а как его най­ти, как? Офи­ци­аль­ный ро­зыск ис­клю­ча­ет­ся, ос­но­ва­ни­ем для него не мо­гут не быть име­ю­щи­е­ся сви­де­тель­ства о свя­зи Па­шу­ти­на с нем­ца­ми, а о та­ких свя­зях на­до по­мал­ки­вать; Па­шу­тин и хо­ро­шо из­вест­ный Ива­ну Май­зель про­де­ла­ли важ­ные экс­пе­ри­мен­ты, не на­шед­шие от­ра­же­ния в на­уч­ной прес­се, Май­зе­ля по­это­му мож­но от­бро­сить и все сде­лан­ное под Бер­ли­ном при­пи­сать Па­шу­ти­ну, ему же сле­ду­ет по­ре­ко­мен­до­вать: две-три ра­бо­ты по мо­ле­ку­ляр­ной био­ло­гии, пусть он их на­пи­шет, как опуб­ли­ко­вать - это уже за­бо­та его, Са­до­фье­ва, ра­бо­ты вне­сут ожив­ле­ние и раз­бу­дят тех ге­не­ти­ков, ко­то­рые под­на­пу­га­ны.
Впро­чем (Ге­ор­гий Апол­ло­нье­вич по­сма­ко­вал ко­ньяк), есть от че­го впасть в уны­ние, лю­ди на­у­ки, по его на­блю­де­ни­ям, по­доб­ны оби­та­те­лям джун­глей, ко­то­рые воз­буж­да­ют­ся за­дол­го до по­жа­ра или за­су­хи, и при­зна­ки па­ни­ки уже про­смат­ри­ва­ют­ся; де­ло в том, что в ско­ром вре­ме­ни со­бе­рет­ся сес­сия Все­со­юз­ной сель­ско­хо­зяй­ствен­ной ака­де­мии име­ни Ле­ни­на, с со­кру­ши­тель­ным до­кла­дом вы­сту­пит ярост­ный про­тив­ник ге­не­ти­ки Лы­сен­ко, до­клад сей­час на про­смот­ре у то­ва­ри­ща Ста­ли­на, бу­дут вы­дви­ну­ты, сле­до­ва­тель­но, по­ли­ти­че­ские об­ви­не­ния, это и за­ста­вит ге­не­ти­ков от­речь­ся от сво­их взг­ля­дов, не всех, ко­неч­но, кое-кто пред­по­чтет ссыл­ку, ли­ше­ние ра­бо­ты, за­бве­ние за­слуг, но так или ина­че, а мен­де­ли­сты-мор­га­ни­сты бу­дут рас­пы­ле­ны, рас­се­я­ны, раз­об­ще­ны и невы­ре­зан­ны­ми гной­ни­ка­ми оста­нут­ся в те­ле со­вет­ской на­у­ки. А вре­мя то­ро­пит, про­дол­жал раз­гла­голь­ство­вать пол­ков­ник, вре­мя не ждет, бли­зок опас­ней­ший мо­мент в ис­то­рии со­ци­а­лиз­ма, пе­ре­до­вой об­ще­ствен­ный строй толь­ко то­гда мо­жет раз­ви­вать­ся и со­вер­шен­ство­вать­ся, ко­гда он аб­со­лют­но от­ри­ца­ет бур­жу­аз­ную ци­ви­ли­за­цию, а озна­чать это при­ме­ни­тель­но к на­у­ке бу­дет сле­ду­ю­щее: ге­не­ти­ка, рав­но как и мно­гие дру­гие тео­рии, долж­на быть вы­кор­че­ва­на пол­но­стью, для че­го рас­пы­лен­ные си­лы уцелев­ших мен­де­ли­стов-мор­га­ни­стов сле­ду­ет скон­цен­три­ро­вать в ка­ком-ли­бо од­ном оп­ре­де­лен­ном ме­сте, и во­круг Па­шу­ти­на ге­не­ти­ки со­бе­рут­ся, им ведь, как ста­ло Са­до­фье­ву из­вест­но, сде­ла­ны вы­да­ю­щи­е­ся от­кры­тия, о чем опо­ве­стил ор­га­ны один уг­ры­за­е­мый за­ви­стью то­ва­рищ с пе­ри­фе­рии. Нет-нет, ни­че­го Па­шу­ти­ну не гро­зит, кро­ме ми­ро­вой сла­вы, в лу­чах ее он бу­дет греть­ся до кон­ца жиз­ни, за­да­ча Ива­на и его луч­ше­го дру­га и бра­та - со­брать на ого­нек эн­ту­зи­а­стов ге­не­ти­ки, по­мощь Ива­ну бу­дет ока­за­на все­сто­рон­няя, кос­нет­ся это и при­вле­ка­е­мых кад­ров, на­деж­ность обес­пе­че­на, на­сто­я­щие лю­ди бу­дут в ок­ру­же­нии Па­шу­ти­на, не те, ко­то­рых уже на­чи­на­ет под­би­рать Иван, это о них, на­вер­ное, со­об­ща­ют неко­то­рые ис­точ­ни­ки. В по­пыт­ках неле­галь­ной са­мо­де­я­тель­но­сти есть, без со­мне­ния, эле­мен­ты ро­ман­ти­ки, но речь идет о вы­жи­ва­е­мо­сти со­ци­а­лиз­ма на пла­не­те, о де­ле ар­хи­важ­ном, по­это­му-то Ива­ну Ба­ри­но­ву на­до - во бла­го Па­шу­ти­на, во имя на­у­ки - опи­рать­ся на весь ап­па­рат со­вет­ской вла­сти и чет­ко обо­зна­чить свое, толь­ко ему при­су­щее, ме­сто в ап­па­ра­те. Май­ор Ба­ри­нов Иван Лео­ни­до­вич - это спра­вед­ли­во, не так ли? И гран­ди­оз­ные пер­спек­ти­вы, вре­мя ко­сто­ло­мов про­хо­дит, - это на­у­ка, а к на­у­ке и на­уч­ное от­но­ше­ние, ми­ну­ют го­ды - и мир пой­мет, как мно­го зна­чил со­ци­а­лизм для об­ще­че­ло­ве­че­ской ци­ви­ли­за­ции, имен­но ему обя­за­ны по­ко­ле­ния взле­том мыс­ли, про­грес­сом…
Вни­мая зна­ко­мым по Мин­ску идей­кам, Иван рас­смат­ри­вал убран­ство ка­би­не­та, от­да­вал долж­ное па­пи­ро­сам. Пол­ков­ник, несо­мнен­но, на пра­вах вли­я­тель­но­го го­стя в мест­ном управ­ле­нии ЧК, но не бо­лее: мно­го­люд­ных со­ве­ща­ний здесь не пред­ви­де­лось, при­став­ной стол все­го на че­ты­ре пер­со­ны, те­ле­фон­ный ап­па­рат до­ве­рия не вну­ша­ет, сте­ны отя­го­ще­ны порт­ре­том ве­ли­ча­во­го И. В. Ста­ли­на, про­ста­ку Дзер­жин­ско­му ме­ста не на­шлось, за­то три шка­фа, книг нет, в при­от­кры­том сей­фе - пи­сто­лет и фу­раж­ка, ши­нель от­кры­то ви­сит на­пра­во от две­ри, при­чем не с пол­ков­ни­чьи­ми по­го­на­ми, - чу­жой ка­бинет, не Са­до­фье­ва, де­лит он его на па­ру с кем-то, и за­чем во­об­ще ши­нель в ав­гу­стов­скую жа­ру? За­чем эти верт­ля­вые мыс­лиш­ки усерд­но­го са­ра­тов­ско­го фило­со­фа, для ко­го они? «Па­лач пы­та­ет па­ла­ча»?… О, иди­о­ты, по­гряз­шие во все­со­юз­ном иди­о­тиз­ме! Моз­ги, вы­вер­ну­тые на­из­нан­ку и впих­ну­тые в че­реп­ную ко­роб­ку за­дом на­пе­ред! И эта ма­ни­а­каль­ная по­треб­ность вре­дить се­бе все­ми до­ступ­ны­ми ме­то­да­ми, ры­тье мо­ги­лы всей стране и всей стра­ною, бес­пре­стан­ный по­иск вра­гов, без ко­то­рых и жиз­ни-то нет, ко­то­рые как про­ти­во­сто­я­щая спи­раль, и это по­нят­но, это объ­яс­ни­мо, в этом-то и смысл кле­точ­ных про­цес­сов, но невдо­мек пол­ков­ни­ку, что аб­со­лю­ти­за­ция здесь ги­бель­на, и для то­го, чтоб эту власть со­кру­шить в ко­рот­кие сро­ки, не рас­тя­ги­вать ее су­ще­ство­ва­ния на де­ся­ти­ле­тия, на­до бы при­нять пред­ло­же­ние Са­до­фье­ва. Со­гла­сить­ся! Стать май­о­ром или да­же - мож­но по­тор­го­вать­ся - под­пол­ков­ни­ком. Пол­го­да - и все луч­шее, что есть в на­у­ке, за­ма­ха­ет кай­ла­ми на руд­ни­ках, а за ни­ми по­ка­тят в Си­бирь ма­те­ма­ти­ки, физи­ки, хи­ми­ки; од­но­го нель­зя от­нять у этой изу­вер­ской си­сте­мы: она - все­о­хват­на и все­про­ни­ка­ю­ща, она тво­рит без­об­ра­зия во все­воз­рас­та­ю­щей про­грес­сии. Все ра­бо­ты по клет­ке бу­дут свер­ну­ты, элит­ные сор­та пше­ни­цы сме­ша­ют с сор­ня­ка­ми, под нож пой­дут пле­мен­ные ста­да, рух­нут на­ко­нец-то кол­хо­зы и сов­хо­зы, мо­ло­ко и зер­но ста­нут по­ку­пать у ка­пи­та­ли­стов, но­вые аре­сты и но­вые эта­пы, а ви­нов­ных, то есть вра­гов, на­до ис­кать и ис­кать, они и най­дут­ся, та­кой страх на­ве­дут на уче­ных и всю на­у­ку, что по ми­ру пой­дут боль­ше­ви­ки! И сде­лать это мо­жет он, Иван Ба­ри­нов! Ему судь­ба пре­до­став­ля­ет ред­кост­ную воз­мож­ность, он мо­жет ото­мстить за всех уби­ен­ных, за Кли­ма то­же, и пер­вой ме­стью бу­дет уни­что­же­ние всех био­ло­гов, на­чи­ная с Галь­це­ва.
Вы­ма­рать из учеб­ни­ков нена­вист­ные фа­ми­лии раз­ных Мен­де­лей и Мор­га­нов, всю ап­па­ра­ту­ру, как оте­че­ствен­ную, так и вы­ве­зен­ную из Гер­ма­нии, - под пресс, в ле­пеш­ку сплю­щить, сло­во «ген» во­об­ще за­пре­тить - и на­сла­ждать­ся, на­сла­ждать­ся, по­крыть боль упо­е­ни­ем по­бе­ды, - о, как сла­дост­но это чув­ство ме­сти и без­на­ка­зан­ной сво­бо­ды и как омер­зи­те­лен Са­до­фьев, за­ис­ки­ва­ю­ще спро­сив­ший вдруг, не же­ла­ет ли Иван вер­нуть­ся на жи­тье в ста­рую квар­ти­ру на про­спек­те Кар­ла Марк­са; там про­пи­са­на од­на се­мей­ка из двух че­ло­век, их мож­но вы­се­лить, но пред­по­чти­тель­нее сде­лать так: од­на из жи­ли­чек сту­дент­ка, де­вуш­ка очень хо­ро­шая, до­ста­точ­но изу­чен­ная ор­га­на­ми и вполне под­хо­дя­щая в же­ны че­ки­сту, - мысль яс­на? Иван от­кло­нил пред­ло­же­ние, но по­бла­го­да­рил за вни­ма­ние. Са­до­фьев от­жал пе­чать на справ­ке, вру­чил ее, не без тор­же­ствен­но­сти, Ива­ну, тот су­нул ее в кар­ман не гля­дя, успев, од­на­ко, за­ме­тить по дви­же­нию ав­то­руч­ки пол­ков­ни­ка, что справ­кою воз­вра­ща­ет­ся ему на­сто­я­щее имя, от­че­ство, фа­ми­лия. До­го­во­ри­лись о встре­че в Москве: ко­гда, где, к ка­ко­му подъ­ез­ду ми­ни­стер­ства по­дой­ти и ка­кой мест­ный те­ле­фон от­де­ла, ру­ко­во­ди­мо­го Ге­ор­ги­ем Апол­ло­нье­ви­чем Са­до­фье­вым; что этим от­де­лом бу­дет ру­ко­во­дить вско­ре май­ор или под­пол­ков­ник Ба­ри­нов - об этом ре­чи на­пря­мую не бы­ло, но что та­кое про­изой­дет, Са­до­фьев пре­ду­га­ды­вал, по­то­му и про­тя­нул на про­ща­ние по­до­бо­страст­ную мяг­кую, кро­хот­ную ла­до­шку свою, чуть ли не лас­ка­ю­ще по­гля­ды­вая на Ива­на. Вы­хо­ди ок­на на про­спект - он и по­ма­хал бы руч­кою вслед ему, но вряд ли тот за­ме­тил бы на­пут­ствен­ное бла­го­сло­ве­ние, ско­рым ша­гом уда­ля­ясь от вер­бо­воч­ной кон­то­ры в сто­ро­ну Ли­тей­но­го мо­ста, в на­прав­ле­нии про­спек­та, до­ста­точ­но изу­чен­но­го ор­га­на­ми и вполне под­хо­дя­ще­го. На мост он так и не взо­шел, свер­нув к на­бе­реж­ной Ку­ту­зо­ва и вы­брав­шись к Ми­хай­лов­ско­му зам­ку, от­ку­да про­сле­до­вал в Лет­ний сад. Ка­кую-то важ­ную мысль за­ро­нил в него Са­до­фьев, ко­гда за­го­во­рил о не со­всем слу­жеб­ном бра­ке со сту­дент­кой; эта мысль под­тал­ки­ва­ла его на на­бе­реж­ной, управ­ляя им, на­це­ли­вая на Лет­ний сад, и в са­ду он на­шел из­ва­ян­ную фигу­ру жен­щи­ны, гру­ди ко­то­рой ощу­пы­ва­лись им, школь­ни­ком, - его, то­гда маль­ца, тер­за­ла идея ша­ро­об­раз­но­сти все­го. Он по­сто­ял у ка­мен­ной жен­щи­ны, с ту­пым рав­но­ду­ши­ем взи­рав­шей на него, за­быв­шей о нем. И он о ней тут же за­был, что-то гло­тал, же­вал, пил в ка­фе у ки­но­те­ат­ра «Бар­ри­ка­ды», ка­кую-то чушь нес со­сед­ке по ку­пе и вдруг, обо­рвав раз­го­вор, по­лез на пол­ку, за­снул, чтоб проснуть­ся в ди­ком недо­уме­нии - при­ви­дел­ся ге­ста­пов­ский под­вал с пы­точ­ным обо­ру­до­ва­ни­ем, два нем­ца в фар­ту­ках, на топ­чане пив­шие вод­ку, а сам он, со­тря­са­е­мый дро­жью ско­ро­го стра­да­ния, услы­шал неожи­дан­ное при­гла­ше­ние: «Эй, рус­ский, иди вы­пей с на­ми…»
На­вер­ное, во сне он кри­чал, со­сед­ка тряс­ла его и пла­ка­ла; толь­ко здесь, в ку­пе «Стре­лы», по­стиглась про­ти­во­есте­ствен­ность вче­раш­не­го, в го­ло­ве что-то скре­же­та­ло, над­ры­ва­лось, взвиз­ги­ва­ло; Иван спрыг­нул вниз и в убор­ной разо­рвал вы­дан­ную Са­до­фье­вым охран­ную гра­мо­ту. Мет­ро унес­ло его от вок­за­ла, две пе­ре­сад­ки окон­ча­тель­но от­ре­за­ли от него по­го­ню, ес­ли та­ко­вая бы­ла. Он вы­шел на «Ма­я­ков­ской» и про­пал в тол­пе, чтоб от­толк­нуть­ся от нее и вплыть под ар­ку, во двор до­ма, где жил Бе­с­ту­жев, и за­нял удоб­ную по­зи­цию, чтоб пе­ре­хва­тить его и со­вер­шить казнь, от­нюдь не граж­дан­скую, где и как - не ду­ма­лось и не га­да­лось, все по­лу­чит­ся са­мо со­бою. Ожи­да­ние дли­лось недол­го, рез­вым маль­чу­га­ном вы­ско­чил из подъ­ез­да Бе­с­ту­жев, под ар­кою па­лец Ива­на во­ткнул­ся в его реб­ра хо­лод­ным ство­лом пи­сто­ле­та, над ухом до­нос­чи­ка про­шур­ша­ла ти­хая уг­ро­за, взмет­нув­ши­е­ся бы­ло квер­ху ру­ки Бе­с­ту­же­ва упа­ли, но­ги не слу­ша­лись ни его, ни Ива­на; удар бо­тин­ком по щи­ко­лот­ке при­вел в дви­же­ние око­че­нев­шие ко­неч­но­сти. Иван шел сле­ва от Бе­с­ту­же­ва и чуть сза­ди, пре­се­кая все по­пыт­ки уй­ти впе­ред или от­виль­нуть в сто­ро­ну, то по­ка­лы­вая паль­цем реб­ра аре­сто­ван­но­го, то по­шле­пы­вая спи­ну тя­же­лой и хват­кой дла­нью. Ко­гда Са­до­во-Ка­рет­ная вли­лась в Са­до­во-Са­мо­теч­ную, Бе­с­ту­жев за­мед­лил шаг и во­про­ша­ю­ще по­вел пле­чом, им же по­ка­зы­вая на га­зи­ров­ку, и по­след­нее же­ла­ние при­го­во­рен­но­го к смер­ти бы­ло удо­вле­тво­ре­но. За­ро­нен­ное Са­до­фье­вым ре­ше­ние еще не офор­ми­лось в точ­ные вре­мен­ные или про­стран­ствен­ные ко­ор­ди­на­ты, са­ма идея то­го, что де­лать и как, по­ко­и­лась по­ка еще свер­ну­тым ли­сточ­ком на про­буж­да­ю­щем­ся де­рев­це, но Иван по­ни­мал: та­щить Бе­с­ту­же­ва в Пе­ро­во - бес­смыс­лен­но, уко­ко­шить фис­ка­ла там, где по­гиб Клим, по­чти невоз­мож­но, од­на­ко и до­би­рать­ся до дро­вя­но­го са­рая, ку­да Иван на­ве­ды­вал­ся про­ве­рять спря­тан­ные там день­ги и ку­да то­же за­гля­ды­ва­ла Ма­ма­ша за­ни­мать­ся тем же са­мым, то­же опас­но, от­ча­я­ние дви­жет уже при­го­во­рен­ным, он чу­ет при­бли­же­ние эша­фо­та, об­ду­ва­е­мо­го по­след­ни­ми в его жиз­ни вет­ра­ми, и, гля­нув на узень­кий за­ты­лок так и не раз­га­дан­но­го им сек­со­та, Иван ре­шил: быть се­му в под­ва­ле, где про­жит Кли­мом плы­ву­щий над Ду­на­ем вальс Шт­ра­у­са, там бу­дет убит Бе­с­ту­жев, это ря­дом, на­до сей­час, уже на Са­до­во-Су­ха­рев­ской, пе­рей­ти на дру­гую сто­ро­ну.
Ору­до­вец в бе­лом шле­ме пре­гра­дил пе­ше­хо­дам путь, от­крыв его ма­ши­нам и трол­лей­бу­сам, транс­порт по­ка­тил­ся мед­лен­но, на­би­рая ско­рость, и вдруг Бе­с­ту­жев, смир­нень­ко сто­яв­ший, при­сел и бро­сил­ся впе­ред, как в во­ду, под гро­мозд­кий, кры­тый тен­том гру­зо­вик, и тол­па ах­ну­ла. Прон­зи­тель­но за­сви­стел ору­до­вец, взвизг­ну­ли тор­мо­за, трол­лей­бус оста­но­вил­ся так рез­ко, что с про­во­да съе­ха­ла штан­га и во­ткну­лась в небо. Кто-то хо­хот­нул: «По­вез­ло пар­ню, до Скли­фо­сов­ско­го до­пол­зет…» Под­ка­ти­ла «ско­рая», бе­лые ха­ла­ты на­кло­ни­лись над Бе­с­ту­же­вым, пе­ре­плы­вав­шим ре­ку, на дру­гом бе­ре­гу ко­то­рой - веч­ность: ле­вая ру­ка под ту­ло­ви­щем, пра­вая за­не­се­на для греб­ка в сти­ле кроль. Мертв - оп­ре­де­лил Иван и неспеш­но до­шел до Цвет­но­го буль­ва­ра. Ему ну­жен был Ка­шпа­ря­ви­чус, а ли­то­вец жил непо­да­ле­ку, здесь он сни­мал квар­ти­ру, за­хо­дить ку­да мож­но бы­ло толь­ко по чрез­вы­чай­ным на­доб­но­стям. Воз­ник­ли они и у Ка­шпа­ря­ви­чу­са, впер­вые ви­дел его Иван та­ким рас­те­рян­ным, сму­щен­ным, ви­но­ва­тым. «Бе­да, друг, бе­да…» Го­сти в до­ме, три пар­ня, все ли­тов­цы, пле­чи­стые, мощ­ные, зу­ба­стые, го­лод­ные, вод­ка на сто­ле, ли­тов­ский око­рок, длин­ный нож тон­ки­ми пла­сти­на­ми от­сла­и­вал от око­ро­ка са­ло с кро­вя­ны­ми про­жил­ка­ми. На Ива­на ни­кто не гля­нул, го­во­ри­ли о сво­ем, по­том раз­ли­ли вод­ку по ста­ка­нам, Ива­ну - остат­ки, на до­ныш­ко, чок­ну­лись, брез­гуя при­ка­сать­ся к рус­ско­му ста­ка­ну. Ка­шпа­ря­ви­чус от­крыл дру­гую бу­тыл­ку, до­лил Ива­ну, по­ка­зы­вая един­ство с ним, Ива­ну по­ду­ма­лось, что, по­жа­луй, не по­ме­ша­ла бы сей­час гра­на­та в кар­мане, на­пря­же­ние за сто­лом воз­рас­та­ло, еще чуть-чуть - и по­лос­нут но­жом. Уда­лось по­нять из раз­го­во­ра, что аре­сто­ва­на Да­ну­те Ка­зисми­ров­на, что в до­но­се по­до­зре­ва­ет­ся он, рус­ский, не раз бы­вав­ший на ху­то­ре, че­ло­век с неиз­вест­ным про­шлым. «Сви­ньи вы, - ска­зал Иван, от­да­вая Ка­шпа­ря­ви­чу­су пас­порт, по ко­то­ро­му жил, с ко­то­рым был в загсе. - Бо­ро­вы. Ка­ба­ны. Вам бы век си­деть в ле­су, по­ка друг дру­га не пе­ре­ре­же­те…» По­вел Ка­шпа­ря­ви­чу­са на кух­ню, пре­ду­пре­дил: об­ре­зай все свя­зи со мной, за­све­чен, бе­ре­гись. Тот ки­вал, со­гла­шал­ся, взды­хал, об­нял Ива­на, су­нул ему что-то в кар­ман, при­го­дит­ся, мол. По­след­ний взгляд на него, на пью­щих и жру­щих за сто­лом, - и дверь за­кры­лась, чтоб рас­пах­нуть­ся, Ка­шпа­ря­ви­чус по­ры­ви­сто об­нял его, от­стра­нил­ся, в гла­зах его ныл все тот же во­прос («Где ж, сво­лочь, встре­чал­ся я с то­бою?»), от­вет на ко­то­рый мог бы дать Иван: при по­след­нем взг­ля­де на эту чуж­дую ему ли­тов­скую бра­тию вспом­ни­лась из­ба, он, ле­жа­щий у печ­ки, и пя­те­ро нем­цев за сто­лом, трое в фор­ме, а си­дев­ший спи­ной к нему штат­ский - Ка­шпа­ря­ви­чус. Так ли это или не так, но бы­ло уже нев­мо­го­ту рас­смат­ри­вать про­шлое и оп­ре­де­лять, кто враг и кто друг, кто по­ня­тен, а кто нет. Ни вра­гов, ни дру­зей уже нет, про­шлое на­до за­быть, а бу­ду­ще­го во­об­ще не бу­дет. В Зве­ни­го­ро­де Иван опу­стил в зло­вон­ный круг связ­ку клю­чей от квар­ти­ры на Ра­уш­ской. Все кон­че­но, кро­ме несколь­ких дней, что про­ве­дет он в но­ре, ни­ко­му по­ка не из­вест­ной. Он до­брал­ся до нее в тем­но­те, влил в се­бя вод­ку и за­снул. Под утро за сте­ной по­слы­ша­лись раз­го­во­ры, он, проснув­шись, вос­ста­но­вил их: хо­зя­е­ва ушли в лес по гри­бы. Ти­ши­на. Что-то по­пис­ки­ва­ет и по­скри­пы­ва­ет, но - ти­ши­на, при­су­щая до­му, от­ку­да на вре­мя ушли лю­ди.
Сам он ле­жал по­чти не ды­ша, уста­вясь в по­то­лок. По­след­нее убе­жи­ще его, и, ка­жет­ся, са­мое без­опас­ное и вер­ное. Сю­да он при­хо­дил буд­то на яв­ку и как бы от­ры­ва­ясь от по­го­ни, Са­до­фьев за­бьет тре­во­гу через неде­лю по­сле сес­сии ВАСХНИЛа, так и не до­ждав­шись его. На­до бе­жать, не остав­ляя сле­дов, про­пасть, ис­чез­нуть. По хо­ди­кам - еще утро, Иван от­тя­нул вьюш­ку, за­па­лил в печ­ке бу­ма­ги, в пе­пел и дым ушли тру­ды Кли­ма, в огонь по­ле­те­ло все лиш­нее, изоб­ли­ча­ю­щее, ка­кое сча­стье, что на Ра­уш­ской не хра­ни­лось ни еди­ной строч­ки, на­пи­сан­ной им или бра­том; он так по­ве­рил в свою, до­маш­нюю Лу­бян­ку, что бо­ял­ся до­ве­рять ей. Ша­рив­шая по кар­ма­нам ру­ка на­щу­па­ла свер­то­чек от Ка­шпа­ря­ви­чу­са: день­ги, пас­порт и тру­до­вая книж­ка. Он про­чи­тал - и дух за­хва­ти­ло от ра­до­сти: Ого­род­ни­ков Сер­гей Ки­рил­ло­вич, ро­дил­ся 14 мая 1922 го­да в се­ле Ни­ки­то-Ив­де­ле Сверд­лов­ской об­ла­сти, - да этот же пас­порт был пер­вым при­кры­ти­ем в Москве! Да, тот са­мый, Ка­шпа­ря­ви­чус при­ба­вил к нему вну­ши­тель­ные до­вес­ки, се­ло-то ста­ло го­ро­дом Ив­де­лем. Тру­до­вая книж­ка и ку­ча спра­вок да­ют во­об­ра­же­нию про­стор и на­ме­ча­ют ле­ген­ду, - жить мож­но, еще как мож­но жить, вся­кий раз воз­вра­ща­ясь к ис­ход­ной точ­ке: сей­час не ав­густ 1948 го­да, а сен­тябрь 1945-го, сто­жок се­на в бе­ло­рус­ском ле­су, бе­до­ла­га, за­мерз­ший в нем, и ко­ро­боч­ка из-под мон­пан­сье, ку­да упря­тал­ся пас­порт. Все те­перь за­вер­тит­ся по но­во­му кру­гу, нече­го здесь си­деть, по­ра бе­жать, смерть все­гда шла по пя­там тех, кто при­под­ни­мал При­ро­де юб­ки, но позд­но, позд­но мстить, все ис­под­ние тай­ны сго­ре­ли в печ­ке. В вос­тор­ге от соб­ствен­ной сме­ло­сти Иван по­гро­зил При­ро­де ку­ла­ком, по­том обо­звал ее про­сти­тут­кой, ко­то­рая при­бав­ля­ет це­ну се­бе в тот мо­мент, ко­гда по­ку­па­тель уже до­ста­ет ко­ше­лек. Вски­пел чай­ник на ке­ро­га­зе, Иван стал брить­ся. При­ро­ду он по­ща­дил, оста­вил в по­кое, гнев пе­ре­нес на му­ху, ме­шав­шую во­дить брит­вою по пе­ни­сто­му ли­цу. Она ви­лась над ним, са­ди­лась на зер­ка­ло, взле­та­ла, кру­жи­лась у глаз, по­том за­бра­лась на бре­ю­щую ру­ку и щип­ну­ла ее так, что из над­ре­зан­ной ко­жи вы­со­чи­лась кровь. Иван вы­ру­гал­ся, и му­ха, ка­жет­ся, усты­ди­лась, се­ла на край сто­ла и за­ня­лась хлеб­ной крош­кой. Слю­ною смо­чен­ный кло­чок га­зе­ты за­ле­пил ран­ку, ли­цо, спо­лос­ну­тое во­дой из вед­ра, по­ка­за­лось Ива­ну чу­жим, что его об­ра­до­ва­ло, ведь но­вая жизнь - это и све­жие до­ку­мен­ты, и не свое ли­цо. Ста­кан вод­ки воз­бу­дил ап­пе­тит, от вскры­той бан­ки со шпро­та­ми по­нес­ло пря­но­стя­ми, па­пи­ро­са внес­ла успо­ко­е­ние, ти­ка­нье хо­ди­ков на­по­ми­на­ло о ско­рой и близ­кой до­ро­ге в неиз­ве­дан­ные края. Иван рас­крыл для изу­че­ния тру­до­вую книж­ку Ого­род­ни­ко­ва Сер­гея Ки­рил­ло­ви­ча - и вздрог­нул: кто-то смот­рел на него с из­де­ва­тель­ской ух­мыл­кой. Буд­то ни­че­го не за­ме­тив, он ле­ни­вень­ко об­вел взо­ром ком­на­ту, пе­ре­фо­ку­си­ро­вал гла­за и встре­тил­ся, все­го на до­лю се­кун­ды, со щу­па­ю­щим взг­ля­дом му­хи, тут же при­тво­рив­шей­ся незря­чей. Она си­де­ла по­чти ря­дом, на по­ло­тен­це, бро­шен­ном на спин­ку сту­ла, и буд­то дре­ма­ла; Иван ви­дел ее так от­чет­ли­во, слов­но через оку­ля­ры сдво­ен­ной лу­пы.
По­на­ча­лу она по­ка­за­лась ему ни­чем не от­ли­ча­ю­щей­ся от пред­ста­ви­тель­ниц это­го пле­ме­ни, но, при­гля­дев­шись по­вни­ма­тель­нее, он об­на­ру­жил осо­бен­ный при­знак - си­зо-брон­зо­вый от­те­нок брюш­ка и груд­ки, что ха­рак­те­ри­зо­ва­ло на­воз­ных мух, к ро­ду ко­то­рых эта особь ни­как от­но­сить­ся не мог­ла: и раз­ме­ра­ми по­мень­ше, и кры­лыш­ки дру­гие. Нет, эта му­ха оп­ре­де­лен­но не вуль­гар­ная ком­нат­ная по­би­руш­ка, кор­мя­ща­я­ся объ­ед­ка­ми и на­сла­ждав­ша­я­ся вы­де­ле­ни­я­ми же­лез, по­том и слю­ною, му­ха эта - по­слан­ни­ца стаи, ко­то­рая на­це­ли­лась на Ива­на и по­до­сла­ла к нему ма­ло­при­мет­ную муш­ку для сбо­ра све­де­ний о нем. Раз­га­дав так­ти­ку вра­га, Иван по за­мыс­ло­ва­той кри­вой обо­шел ком­на­ту и буд­то слу­чай­но за­крыл ок­но, на­бро­сил крю­чок на дверь. Му­ха по­па­ла в за­пад­ню, ей от­сю­да не уле­теть, ее на­до уни­что­жить. Ед­ва эта мысль при­шла в го­ло­ву, как дре­мав­шая на по­ло­тен­це му­ха ожи­ла, от­ле­пи­лась от про­хлад­ной и влаж­ной тка­ни, лап­ки ее вы­пря­ми­лись, кры­лыш­ки же сло­жи­лись в пре­зри­тель­ном недо­уме­нии, му­ха взмы­ла в воз­дух и се­ла на зер­ка­ло в про­стен­ке, от­ра­жа­ясь в нем, са­ма на се­бя, ле­жа­чую, взгро­моз­дясь. Иван на­мо­тал по­ло­тен­це на ку­лак и раз­ра­бо­тал план ата­ки, ос­но­ван­ный на том, что си­де­ни­ем на зер­ка­ле му­ха дез­ори­ен­ти­ро­ва­на и на­па­де­ние спра­ва при­мет за удар сле­ва, но, еще не взмах­нув по­ло­тен­цем, он по­нял, что му­ха уме­ло рас­по­ря­дит­ся со­бою, не от­ле­тит ни впра­во, ни вле­во, а про­сто упа­дет вниз, ока­жет­ся в недо­ся­га­е­мом про­стран­стве меж­ду сте­ной и сун­ду­ком. «С-с-сво­лочь! «- вы­ру­гал­ся Иван гром­ко, в от­вет на что му­ха оск­ла­би­лась, а по­том и под­миг­ну­ла, ее ни­чуть не тре­во­жи­ло то об­сто­я­тель­ство, что вы­хо­да, то есть вы­ле­та на­ру­жу, - нет, что она - во вла­сти то­го, кто во­ору­жен мно­го луч­ше; как на дет­скую иг­руш­ку, гля­ну­ла она на пи­сто­лет в ру­ке про­тив­ни­ка, бу­дучи в твер­дой уве­рен­но­сти, что ору­жие че­ло­век упо­тре­бить не осме­лит­ся. По всей ве­ро­ят­но­сти, до­га­дал­ся Иван, му­ха ни­как не бы­ла ря­до­вым шпи­ком, топ­ту­ном, про­во­ка­то­ром, на му­ши­ной Лу­бян­ке она чис­ли­лась, без со­мне­ния, сле­до­ва­те­лем и при­бы­ла сю­да на пред­ва­ри­тель­ный до­прос. Как за­ме­тил кра­ем гла­за Иван, му­ха вы­гну­лась, пе­ре­нес­ла центр тя­же­сти впе­ред, зад­няя па­ра ла­пок ог­ла­ди­ла кры­лыш­ки, что на­пом­ни­ло Ива­ну то­щень­ко­го па­ла­ча в ге­ста­по, то, как он вы­ти­рал ру­ки о ляж­ки. Не до­сы­лая па­трон в ка­нал ство­ла, гром­ким щелч­ком взве­дя пи­сто­лет, Иван под­нял его и при­це­лил­ся. Му­ха на­сто­ро­жи­лась: ни­кто еще не вел се­бя так наг­ло на до­про­сах; ма­то­во-чер­ное от­вер­стие ство­ла бы­ло на­прав­ле­но в нее, она сжа­лась, и, ко­гда Иван на­жал на ку­рок, ко­гда ти­ши­ну разо­рвал лязг ме­тал­ла, она бес­тол­ко­во мет­ну­лась к под­окон­ни­ку, где и бы­ла на­стиг­ну­та по­ло­тен­цем. Тор­же­ству­ю­щий Иван на­кло­нил­ся над те­лом по­вер­жен­но­го вра­га и раз­ма­зал его по­дош­вою. Путь был сво­бо­ден, мож­но бы­ло бе­жать, и через несколь­ко ча­сов Иван был уже за пре­де­ла­ми Мос­ков­ской об­ла­сти. Он по­гру­зил­ся на са­мое дно Рос­сии, чтоб вы­ныр­нуть в Ив­де­ле и уточ­нить ле­ген­ду.
В по­ез­де, пру­щем на во­сток, он узнал о сес­сии ВАСХНИЛа и ка­ре, на­стиг­шей на­у­ку. Он не ис­пы­тал ни ра­до­сти, ни го­ре­сти, каж­дый ле­тев­ший ки­ло­метр от­де­лял его от Моск­вы, Мин­ска, Ле­нин­гра­да, от Кли­ма, Ни­ки­ти­на и Еле­ны, и смеш­ной при­чу­дой ка­за­лись бы­лые воз­буж­де­ния.
По­след­ние пло­ты унес­лись Ени­се­ем на се­вер, к Ду­дин­ке, на реч­ном вок­за­ле Крас­но­яр­ска куч­ко­ва­лись без­дом­ные ски­таль­цы, ру­ки с пи­ла­ми и то­по­ра­ми тре­бо­ва­лись по­всю­ду, Иван до­брал­ся до Бо­гу­чан и на­нял­ся на ле­со­бир­жу, гру­зил дос­ки, пе­ре­ка­ты­вал брев­на. Здесь его за­при­ме­тил хват­кий, уме­ю­щий все де­лать па­рень, пред­ло­жил вой­ти в бри­га­ду, по­дать­ся на со­сед­ний ле­со­уча­сток, им вы­де­лят там де­лян­ку, лес хо­ро­ший, пих­та и сос­на, нор­мы бо­же­ские. Иван по­ду­мал для ви­да и со­гла­сил­ся, у него бы­ли свои рас­че­ты. Зи­ма за­паз­ды­ва­ла, до бе­лых мух (сне­га) неде­ли три еще, на­сто­я­щие мо­ро­зы бу­дут аж в но­яб­ре, то­гда-то и по­лу­чит­ся то, что за­ду­мал он.
Шесть че­ло­век ско­ло­ти­лось в бри­га­ду, лес от­ве­ли ей бо­га­тый, не так уж да­ле­ко от по­сел­ка, нор­ма (со­рок ку­бов) нема­лая, но на вы­воз­ке дру­гая бри­га­да, жить в об­ща­ге мож­но, вы­че­ты за кор­меж­ку не гра­би­тель­ские, мест­ный на­род не злой: ады­гей­цы, шор­цы, из Лит­вы недав­но при­вез­ли пар­тию вы­слан­ных. Пи­ло­пра­вом стал вы­со­кий се­дой ста­рик в эсэсов­ских бри­джах, у него двое де­ти­шек и мо­ло­день­кая же­на, по­че­му он и не пус­кал ни­ко­го в дом, но Иван за­го­во­рил с ним по-ли­тов­ски, спро­сил, не слы­шал ли тот о Да­ну­те Ка­зисми­ровне. В об­ща­ге не ду­ло, пи­ли уме­рен­но, о се­бе пред­по­чи­та­ли не рас­ска­зы­вать, на­чаль­ник ле­со­участ­ка ува­жал за­ко­ны бег­ло-ссыль­но­го края и ни­ко­го не хо­тел знать по фа­ми­лии. Шли дни, Ан­га­ра ды­ми­лась, ожи­дая мо­ро­зов, ко­то­рые ску­ют ее. То­го же хо­тел Иван. Ра­бо­тал он пло­хо, де­нег ему не на­до бы­ло, одеж­ды то­же. По утрам, ко­гда пё­хом одо­ле­ва­ли пять ки­ло­мет­ров, он всмат­ри­вал­ся в небо и счи­тал дни остав­шей­ся жиз­ни. Ра­бо­та­ли без вы­ход­ных, но на 7 Но­яб­ря за­гу­ля­ли, да так креп­ко, что и 9-го от­ка­за­лись ид­ти в лес, два дня пи­ли без про­сы­пу. Ни­кто уж и не пом­нил, ко­гда в об­ща­гу втер­ся ко­ро­тыш­ка в тан­кист­ском шле­ме, на по­теш­ной физио­но­мии его с дет­ства, на­вер­ное, от­тис­ну­лось же­ла­ние «по­ш­шу­пать» баб да по­виз­жать вме­сте с ни­ми. С со­бой он при­нес че­ты­ре бу­тыл­ки пи­тье­во­го спир­та и на­ка­чал бри­га­ду «до усрач­ки», она и по­тя­ну­лась утром 9-го в ма­га­зин, Иван остал­ся, дав­но хо­те­лось по­быть од­но­му. Ле­жал, за­крыв гла­за. От­крыл их, ко­гда за но­гу дер­нул всех спро­ва­див­ший в ма­га­зин ко­ро­тыш­ка. А тот сел на кой­ку ря­дом, в го­ло­се пуг­ли­вый и жа­лост­ли­вый над­рыв: «Ты Ого­род­ни­ков, да?… Сер­гей, да?… Ки­рил­ло­вич, да?… Из Ив­де­ли, ну?…» Иван по­нял, кто пе­ред ним, и от­пи­рать­ся не стал, да и лю­бо­пыт­ство за­иг­ра­ло: у гон­чих с Лу­бян­ки охот­ни­чий, по­нят­но, нюх и азарт, а у Ни­ко­лая Ого­род­ни­ко­ва, млад­ше­го бра­та Сер­гея, зве­ри­ный ин­стинкт, что ли? Ко­ро­тыш­ка ведь шел по сле­дам Ива­на с кон­ца ав­гу­ста, на­вел его на се­бя сам Иван, от­ме­тив­ший­ся в Ив­де­ле - не по оплош­но­сти, а спе­ци­аль­но, ре­шил­ся на раз­вед­ку бо­ем и по­шел в го­род­скую биб­лио­те­ку, предъ­явил пас­порт, за­пи­сал­ся, на­до бы­ло сроч­но по­чи­тать кое-что, узнать то, что - по тру­до­вой книж­ке - умел де­лать Сер­гей Ого­род­ни­ков. А млад­ший, Ни­ко­лай, как на­зло, ока­зал­ся на­стыр­ным кни­го­лю­бом, по­чи­ты­вал раз­ное дерь­мо, от «ис­то­ри­че­ско­го» до «про вой­ну». Биб­лио­те­кар­ша по­ка­за­ла ему фор­му­ляр од­но­фа­миль­ца - и Ни­ко­лай бро­сил­ся вдо­гон­ку, тут уж, на­вер­ное, ин­стинкт, но, преж­де чем до­брать­ся до Бо­гу­чан, по­бы­вал в трех лес­пром­хо­зах, всю­ду спра­ши­вал Сер­гея. Ко­гда Иван рас­ска­зал ему о стож­ке се­на - вро­де бы по­ве­рил, убе­ди­ло его то, по­жа­луй, что брат не один за­брал­ся в се­но, с жен­щи­ной: Се­ре­га без ба­бы под бо­ком ша­гу не де­лал, в ба­ню и то но­ро­вил при­хва­тить, стра­даль­цем был по этой ча­сти. Вспо­ми­ная о нем, Ни­ко­лай ти­хо ре­вел, ру­ка­вом ути­рал сле­зы. Мат­ка умер­ла до вой­ны, ба­тю за­бра­ли в ар­мию осе­нью со­рок чет­вер­то­го, по­гиб под Бу­да­пештом, бы­ли род­ствен­ни­ки - на Укра­ине, в Кры­му, на Даль­нем Во­сто­ке, да все про­па­ли ку­да-то, а тянет к родне, тянет! Что стряс­лось с Ива­ном, по­че­му жи­вет по чу­жим до­ку­мен­там, от ко­го пря­чет­ся - ни о чем та­ком Ни­ко­лай не спра­ши­вал, а уж вы­да­вать его - и мыс­ли та­кой не воз­ни­ка­ло. Ска­зал де­ло­ви­то: «Да­вай уж вме­сте то­пать по этой Си­би­ри, бра­тья все-та­ки… «
Его охот­но взя­ли в бри­га­ду, по­то­му что по­ле­те­ли уже бе­лые му­хи, тай­га ско­ро за­ва­лит­ся сне­гом, а пи­лить де­ре­вья на­до под ко­рень, не вы­ше трид­ца­ти сан­ти­мет­ров от зем­ли, для очист­ки ство­ла тре­бу­ет­ся огреб­щик, вот пусть ни­зень­кий Ни­ко­лай и ды­ря­вит су­гро­бы со­бою и ло­па­тою. Так и при­жил­ся он, род­ство его с Ива­ном при­зна­ли, ве­се­лил он брат­ву блат­ны­ми пес­ня­ми, зна­ком­ство с ба­ба­ми на­чи­нал с то­го, что за­су­чи­вал ру­ка­ва и лез под юб­ку. Ан­га­ра ни­как не пря­та­лась под лед, кро­ши­ла днем на­рас­тав­шую за ночь кор­ку, но мо­ро­зы уже под­би­ра­лись, ми­нус де­сять гра­ду­сов, ми­нус пят­на­дцать. На­ко­нец уда­ри­ло: под со­рок, без­вет­рие, дым из труб бе­лы­ми стол­ба­ми под­пи­рал небо. Утром Иван по­шел к ли­тов­цу пра­вить пи­лы, тот гля­нул на его ва­лен­ки и ска­зал, что за под­шив­ку возь­мет недо­ро­го. Иван кив­нул: да, со­гла­сен, ве­че­ром зай­ду. Но­ги мерз­ли, это прав­да, и это ра­до­ва­ло. Бри­га­да немно­го по­шу­ме­ла у кон­то­ры, но на­чаль­ник день ак­ти­ро­вать не хо­тел, по­ка­зал на гра­дус­ник: все­го трид­цать во­семь. Спо­рить не ста­ли, на са­нях до­е­ха­ли до ме­ста вче­раш­ней вы­руб­ки, рас­пряг­ли ло­шадь, ее при­спо­со­би­ли под трелев­ку бре­вен. Ра­бо­тать кон­чи­ли рань­ше обыч­но­го, мо­роз пе­ре­ско­чил уже за со­рок, сви­ре­пел ве­тер. В ки­ло­мет­ре от по­сел­ка Иван со­ско­чил с са­ней, у него все бы­ло го­то­во для за­ду­ман­но­го. «Ты по­ез­жай, я ско­ро вер­нусь, сеть на зай­ца по­став­лю, - ска­зал он спрыг­нув­ше­му за ним Ни­ко­лаю. И, зная, что тот - по­след­ний, кто ви­дит его жи­вым, до­ба­вил: - Не ту­жись, все пу­тем бу­дет».
За­скри­пе­ли по­ло­зья са­ней, ве­тер под­нял снег, за­кру­жив­ший­ся вих­рем. Бы­ла на­ез­жен­ная до­ро­га - и нет ее, бе­лая клу­бя­ща­я­ся мгла оку­та­ла Ива­на, на­пор вет­ра и сне­га раз­вер­нул его и по­гнал ту­да, ку­да он и стре­мил­ся. Па­дая, уто­пая, вста­вая, сди­рая с ли­ца ле­дя­ную кор­ку, до­брал­ся он на­ко­нец до ша­тро­об­раз­ных на­ро­стов, ма­куш­ки ко­то­рых чер­не­ли, вздыб­лен­ные вет­ром. Это бы­ли стож­ки се­на. Иван по­вер­нул­ся к вет­ру, ог­ля­дел­ся, но ни­че­го, кро­ме сне­га и вет­ра, ко­то­рый сгу­стил­ся до ося­за­е­мо­сти, не уви­дел. Ру­ки уже не чув­ство­ва­ли се­бя, но гла­за еще раз­ли­ча­ли свет и тьму. Он врыл­ся в се­но, ко­то­рое по­да­рит ему за­вер­ше­ние и всей жиз­ни, и фраг­мен­тов ее, и чувств, толь­ко здесь сбу­дут­ся дет­ские меч­та­ния о со­вер­шен­стве кру­га, по­вто­ря­ю­ще­го в се­бе се­бя и все; кон­цы и на­ча­ла, сбли­жав­ши­е­ся, но так и не со­мкнув­ши­е­ся, на­ко­нец-то со­льют­ся в веч­ность. От­сту­па­ли бо­ли, из­го­ня­е­мые ра­до­стя­ми, ве­тер уже не за­ду­вал и не под­сви­сты­вал, им на­чи­нал кто-то ди­ри­жи­ро­вать, враз­но­бой за­зву­ча­ли ин­стру­мен­ты небес­но­го ор­кест­ра, и по­ры­вом ме­ло­дии Ива­на при­под­ня­ло. Взмет­нул­ся вальс, и обо­льсти­тель­ный за­пах ду­хов за­глу­шил му­зы­ку, ор­кестр за­хлеб­нул­ся, чтоб за­иг­рать аро­мат­но; уви­дел­ся под­вал и Клим, ода­рен­ный по­жа­ти­ем ру­ки зла­то­куд­рой Еле­ны; луг по­ка­зал­ся, и ма­лень­кая Еле­на сры­ва­ла цве­ти­ки, ма­ня к се­бе Кли­ма в бо­та­ни­че­ском са­ду; Нева уже не тек­ла, а по­ко­и­лась чер­ным зер­ка­лом, от­ра­жая в се­бе ди­ван, на ко­то­ром Пан­те­лей сек Ива­на. Ор­кест­ро­вые ру­ла­ды про­рва­ли ды­ру в небес­ной сфе­ре, чтоб сквозь нее взмыл к звез­дам Иван; на­встре­чу ему ле­те­ли - жел­ты­ми ок­на­ми ноч­но­го по­ез­да - лю­ди, о ко­то­рых он за­был и ко­то­рые ра­дост­но улы­ба­лись ему; бла­жен­ство про­ни­за­ло Ива­на: он три­ум­фа­то­ром всту­пал во Все­лен­ную, тай­ны ко­то­рой раз­га­дал на день или два рань­ше бра­та сво­е­го Кли­ма, но ра­ди него и ра­ди Ве­ли­ко­го По­коя го­тов рас­стать­ся с тай­на­ми, за­быть про них, мок­рых и со­ле­ных…
Вдруг до него ста­ли до­но­сить­ся ту­пые зву­ки, по­сте­пен­но пре­вра­ща­ю­щи­е­ся в уда­ры, ли­цо ощу­ти­лось, он да­же уви­дел его как бы со сто­ро­ны и се­бя узрел на­ко­нец, ле­жа­ще­го на сне­гу, и кто-то бил по нему так, что бо­ли он не вос­при­ни­мал. Все во­круг бы­ло крас­ным, а ко­гда гла­за на­шли над со­бою свет, то и зву­ки воз­ник­ли. «Ты, гад, убил Се­ре­гу, ты! От рас­пла­ты пря­чешь­ся, су­да люд­ско­го бо­ишь­ся!» Ни­ко­лай кри­чал это, и за­вы­ва­ю­щий ве­тер от­но­сил сло­ва. Ру­ки и но­ги ко­ло­лись длин­ны­ми, с крюч­ка­ми, иг­ла­ми, по­ста­ны­ва­ли реб­ра. За­фыр­ка­ла ло­шадь, за­тряс­ло, за­буль­ка­ло, Иван по­перх­нул­ся от вли­ва­е­мо­го спир­та. Он ле­жал у печ­ки. «Зай­ца ему за­хо­те­лось…» - с уни­что­жа­ю­щим пре­зре­ни­ем про­воз­гла­сил бри­га­дир, хны­ка­ю­щий Ни­ко­лай гла­дил Ива­ну го­ло­ву, где-то по­бли­зо­сти бы­ли эсэсов­ские бри­джи. Воз­вра­ща­лась боль, тес­ня ра­дость от по­бо­ев. Ви­нил­ся Ни­ко­лай: «Не ты уби­вал, не ты, по­нял я…» Он при­дви­нул свою кой­ку к Ива­ну и до утра рас­ска­зы­вал о се­бе, о Се­ре­ге. Как жить даль­ше - не го­во­ри­ли, но и так все яс­но: вме­сте, но не здесь.
Бри­га­да по­да­лась в Мо­ты­ги­но, а Иван и Ни­ко­лай уст­ро­и­лись на ле­со­бир­жу. Хо­ро­шо пла­ти­ли на рас­кря­жев­ке хлы­стов, Иван по­ра­бо­тал там три дня, мог бы и боль­ше, но Ни­ко­лай вце­пил­ся, по­вис на нем: не пу­щу! Сми­рил Ива­на, да тот и сам по­ни­мал, что в моз­гах его - че­хар­да, гла­за за­во­ро­жен­но смот­рят на свер­ка­ю­щий круг цир­ку­ляр­ки, но­ги спо­ты­ка­ют­ся ни с то­го ни с се­го, бы­ва­ли слу­чаи - на ров­ном ме­сте па­дал вдруг. Ра­бо­та на­шлась им - на уклад­ке шпал, плыв­ших по транс­пор­те­ру, и пла­ти­ли не так уж ма­ло, за­то по­чти без­опас­но, ру­ки-но­ги не по­ло­ма­ешь, ес­ли не спья­ну раз­ли­чать циф­ры, по­став­лен­ные сор­ти­ров­щи­ком на тор­цах шпал, они, раз­но­го раз­ме­ра и сор­та, та­щи­лись лен­тою вдоль шта­бе­лей, на­до бы­ло во­вре­мя усмот­реть, где ка­кую шпа­лу сбра­сы­вать, хва­та­ясь за нее сза­ди, по­то­му что цап­нешь спе­ре­ди - и шпа­ла во­прет­ся в те­бя, раз­да­вит о шта­бель. Управ­ля­лись вдво­ем иг­ра­ю­чи, сва­лят шпа­лы, по­том - до но­вой пар­тии - успе­ют их уло­жить, на пе­ре­кур еще оста­ва­лось ми­нут де­сять. Из об­ща­ги ушли, слиш­ком там пи­ли, сня­ли ком­на­ту у фельд­ше­ра. Спать Ни­ко­лай ло­жил­ся у са­мой две­ри, сто­ро­жил сон Ива­на, его обе­ре­гал, к на­чаль­ству не под­пус­кал, сам хо­дил ла­ять­ся на­счет рас­це­нок и та­ри­фа. Утром вста­вал ча­сом рань­ше Ива­на, взду­вал печ­ку, де­лал зав­трак. На­нес из биб­лио­те­ки книг и чи­тал их за­по­ем - об Оте­че­ствен­ной войне 1812 го­да, о Га­ри­баль­ди, про де­каб­ри­стов, по­сел­ко­вых и бир­же­вых де­ву­шек на­зы­вал то ба­рыш­ня­ми, то си­ньо­ри­та­ми, то па­нен­ка­ми. Со­ба­чон­кою бе­жал впе­ре­ди Ива­на, ко­гда шли на ра­бо­ту или в ма­га­зин. При­вел как-то Ива­ну но­вень­кую, див­чи­ну вы­ше на го­ло­ву, сму­щав­шу­ю­ся от­то­го, что она вы­со­кая, и по­то­му ссу­ту­лен­ную. Оста­но­ви­лась она в две­рях, всмат­ри­ва­ясь в Ива­на, а впе­чат­ле­ние бы­ло та­кое, слов­но не на по­лу сто­ит она, а на льду и на нем не дер­жит­ся: от жаж­ды жиз­ни и дви­же­ний ру­ки хва­та­лись за что-то неви­ди­мое, но­ги рас­хо­ди­лись; бро­ви пи­са­ные, ще­ки го­ре­ли, от див­чи­ны дох­ну­ло жа­ром, как от печ­ки. Гля­нул Иван в зер­ка­ло на се­бя - и стыд­но ста­ло: так по­ста­реть, так из­ме­нить­ся!
В кон­це мар­та штур­мо­ва­ли квар­таль­ный план, ра­бо­та­ли по две сме­ны под­ряд, Иван устал, по­груз­чи­ки не успе­ва­ли от­во­зить шта­бе­ля, шпа­ла­ми за­ва­лен про­ход, и как-то так по­лу­чи­лось, что ехав­шую по лен­те шпа­лу из лист­вен­ни­цы Иван ре­шил сбро­сить, стоя ли­цом к дви­жу­ще­му­ся транс­пор­те­ру, чтоб не та­щить ее лиш­ние де­сять мет­ров: лист­вен­ни­ца - са­мое твер­дое и тя­же­лое де­ре­во, оно и в ре­ке тонет, но и пла­ти­ли за нее щед­ро. Схва­тил­ся за край, дер­нул - и не смог по­ва­лить, а шпа­ла упер­лась в него и ста­ла под­тал­ки­вать; шаг за ша­гом от­сту­пал Иван, по­ка спи­ной не кос­нул­ся шта­бе­ля; шпа­ла да­ви­ла, уже по­трес­ки­ва­ла груд­ная клет­ка… От­ку­да-то взяв­ший­ся Ни­ко­лай пле­чом под­дал шпа­лу и упал на Ива­на, за­ры­дал в го­лос, по-ба­бьи: «Что ж ты со мной де­ла­ешь, бра­тик?… Не про­жи­ву ж я без те­бя!…» Иван от­пле­вал­ся крас­ны­ми сгуст­ка­ми, упал пе­ред Ни­ко­ла­ем на ко­ле­ни, умо­лял не дер­жать на него зла, по­то­му что не хо­тел он во­все быть раз­дав­лен­ным, не ис­кал смер­ти, он жить бу­дет, жить!… Кое-как по­ук­ла­ды­ва­ли шпа­лы, при­шли до­мой, фельд­шер про­щу­пал Ива­но­ву грудь и ска­зал, что бе­ды не слу­чи­лось.
В ап­ре­ле до­пи­ли­ли за­ве­зен­ный на зи­му лес, на­род с бир­жи пе­ре­брал­ся в сплав­ную кон­то­ру, Ни­ко­лай же по­лу­чил в Бо­гу­ча­нах пись­мо, его уми­лив­шее: отыс­кал­ся дво­ю­род­ный дя­дя, с ба­бой сво­ей жи­вет не так уж да­ле­ко, в Но­во­си­бир­ской об­ла­сти, при них - внуч­ка без от­ца и ма­те­ри, уха­жи­ва­ет за ста­ры­ми, из сил вы­би­лась. Дя­дю, как пом­нил Ни­ко­лай, рас­ку­ла­чи­ли в трид­ца­том и со­сла­ли вме­сте с детьми, а их пя­те­ро, все муж­ско­го по­ла, по пись­мам и по слу­хам - кто умер, кто си­дит, кто по­гиб, - так не по­дать­ся ли ту­да на вре­меч­ко, род­ня все-та­ки, по­том уж и до Бе­ло­рус­сии до­бе­рем­ся, пе­ре­за­хо­ро­ним Се­ре­гу.
Сто­жок се­на и воз­не­се­ние к небес­но­му чер­то­гу не за­бы­ва­лось, смерть не уда­лась по­то­му, что не все про­жи­тое по­вто­ре­но; Иван со­гла­сил­ся, да и за­пас­ной пас­порт был уже до­быт, и что ждет их у род­ни - не ду­мал, не га­дал, вновь про­шлое от­ра­зит­ся в бу­ду­щем, спи­раль­но те­ку­щий жиз­не­по­ток ро­дит еще од­ну лен­ту со­бы­тий. Ка­тер через Ени­сей, ав­то­бус, по­езд, по­пут­ка - толь­ко в мае уви­де­ли род­ню, по­ми­ра­ю­щую с го­ло­да, огонь в пе­чи, на ко­то­рой по­ды­ха­ло ку­ла­чье, под­дер­жи­вал в них жизнь, в из­бе - ни зер­ныш­ка, ни кар­то­фе­лин­ки, из жив­но­сти - внуч­ка, крас­но­ще­кая, го­ря­чее пе­чи, ру­ка Ни­ко­лая тут же ныр­ну­ла под юб­ку, спи­ки­ро­ва­ла на вы­рез в коф­те. «Да пу­жа­ные они, пу­жа­ные!» - тре­ща­ла внуч­ка, ко­гда ста­рик и ста­ру­ха от­ка­за­ли Ни­ко­лаю в род­стве, про­шам­кав: ни­ка­ких Ого­род­ни­ко­вых не зна­ем и знать не хо­тим. Ку­ла­чье сня­ли с пе­чи, уло­жи­ли на лав­ки, раз­вя­за­ли си­бир­ские го­стин­цы, вли­ли мед­ку в чер­ный зев без­зу­бо­го дя­ди, тет­ка учу­я­ла съест­ное, от­кры­ла гла­за: «Та­бач­ку бы…» Иван по­дав­лен­но ку­рил, хо­те­лось, как в пар­ти­за­нах, че­сать­ся; ни­ще­та здесь - ху­же бе­ло­рус­ской, ста­ри­ков из кол­хо­за вы­пи­са­ли за недо­вы­ра­бот­ку тру­до­дней, внуч­ка, сек­ре­тар­ша сель­со­ве­та, от­ве­тив­шая на пись­мо Ни­ко­лая, по­лу­ча­ла два ки­ло­грам­ма яч­мен­ной му­ки в ме­сяц, но бо­га­теи в се­ле во­ди­лись, сна­ря­ди­ли к ним внуч­ку, да­ли де­нег, та при­нес­ла са­мо­гон и мо­ло­ко, за­то­пи­ли бань­ку, вы­мы­ли ста­ри­ков, по­пу­га­ли та­ра­ка­нов и кло­пов, внуч­ка Ни­ко­лаю уже рас­ква­си­ла нос, а тот не уни­мал­ся, до­пы­ты­ва­ясь, цел­ка она или уже пор­че­ная. «Кем?» - ах­ну­ла внуч­ка и пу­сти­ла горь­кую де­ви­чью сле­зу: с вой­ны ни один па­рень в се­ло не вер­нул­ся, в го­ро­де сплошь же­на­тые; нем­цы плен­ные там кир­пич­ный за­вод стро­и­ли, так она от­ве­ла од­но­го в ку­сты, раз­де­лась, бе­ри ме­ня, ска­за­ла, а тот за­мо­тал го­ло­вой, за­пла­кал, «найн», от­ве­тил. «Фа­шист!» - ру­ба­нул Ни­ко­лай и на­звал дя­ди­ну внуч­ку «мам­зе­лью», кем она ему при­хо­дит­ся - узнать не смог, ку­ла­чье упор­но от­ка­зы­ва­лось при­зна­вать его дво­ю­род­ным пле­мя­шом, хо­тя от имен сво­их сы­но­вей не от­ре­ка­лись; седь­мая во­да на ки­се­ле Ни­ко­лая ни­как не уст­ра­и­ва­ла, пред­ло­жил он сле­ду­ю­щее: еже­ли внуч­ка здеш­няя на­чаль­ни­ца, то име­ет же она пра­во за­пи­сать се­бя же­ною - ли­бо его, ли­бо (он кив­нул на Ива­на) Се­ре­ги! Та по­ду­ма­ла и со­гла­си­лась, с кем имен­но рас­пи­сать­ся - это уж пусть они са­ми ре­ша­ют, но ну­жен ей му­жик с хо­ро­шей ха­рак­те­ри­сти­кой. Ни­ко­лай за­дры­гал но­га­ми, по­ва­лясь на пол, хо­хо­тал и пле­вал­ся: «Мы те­бе сей­час по­ка­жем свои ха­рак­те­ри­сти­ки, но учти: ес­ли не цел­ка - из до­ма вы­го­ним!»
По­ка­ля­ка­ли еще немно­го, лег­ли спать, от стер­ля­доч­ки, са­ла и ме­да внуч­ка му­чи­лась жи­во­том, утром ее со­бра­ли в го­род, на­до бы­ло ку­пить хоть пла­тьиш­ко на свадь­бу, вод­ки на­сто­я­щей, кон­сер­вов; пе­ред даль­ней до­ро­гой она от­ве­ла Ива­на в сель­со­вет, по­са­ди­ла у те­ле­фо­на, че­ты­ре звон­ка, ска­за­ла, - это Боль­шие Чер­дан­цы, три - Ва­луй­ки­но, а два - это мы. До­ста­ла чи­стый лист бу­ма­ги, пи­ши, по­тре­бо­ва­ла, по­ло­жи­тель­ную ха­рак­те­ри­сти­ку се­бе, а Ни­ко­лая за­бе­ру с со­бой в го­род, чтоб не ме­шал те­бе, с де­дом по­ладь, он хит­рый. На крас­ной тум­бе - бюст Иоси­фа, ду­хо­та в сель­со­ве­те, то­пят в мае по-де­кабрь­ски, Иван об­ра­до­вал­ся до­ждю, ту­чам, об­ло­жив­шим небо. За­трень­кал те­ле­фон, рай­он об­зва­ни­вал де­рев­ни, кол­хо­зы да­ва­ли свод­ки, и чтоб не оп­ро­сто­во­ло­сить­ся, Иван сни­мал труб­ку при каж­дом вы­зо­ве, вни­кая в ход по­сев­ной, уже на­чав­шей­ся на юге об­ла­сти. По­том про­щу­пал про­вод, спа­дав­ший со стол­ба и про­ле­зав­ший в дыр­ку над крыль­цом, над­ку­сил его, за­мкнул из­бу и по­плел­ся к ста­ри­кам. Дол­го сто­ял у меш­ка с про­дук­та­ми, на­до бы взять с со­бою по­боль­ше, толь­ко что услы­шал он, как у ва­луй­ков­ско­го ин­ва­ли­да, си­дев­ше­го в сель­со­ве­те, рай­он спра­ши­вал, не при­бы­ва­ли ли к ним два си­би­ря­ка по фа­ми­лии Ого­род­ни­ко­вы; ста­ри­ки уже хо­ди­ли, но так неуве­рен­но, что с крыль­ца не спус­ка­лись; их в боль­ни­цу бы, в гос­пи­таль, но са­ми се­бя вы­хо­дят, еда есть - ре­шил Иван, за­ма­ты­вая в тря­пи­цу двух­сот­грам­мо­вый шма­ток са­ла, с ним и ушел на боль­шак, под про­лив­ной и дол­гий дождь, ко­то­рый кон­чил­ся толь­ко в Се­ми­па­ла­тин­ске, ку­да Иван при­ка­тил через двое су­ток, Таш­кент же встре­тил его уду­ша­ю­щей жа­рой, к ко­то­рой на­до бы­ло при­вы­кать. Об­ри­тый на­го­ло, он смот­рел на се­бя в си­ре­не­вом зер­ка­ле ба­зар­но­го па­рик­ма­хе­ра и на­хо­дил, что дед его, пен­зен­ский куп­чи­на, жил ко­гда-то в этих кра­ях и, воз­мож­но, ро­дом от­сю­да. В древ­нем во­сточ­ном го­ро­де на­шлась жен­щи­на, ис­пол­нив­шая обя­зан­но­сти пу­те­вой об­ход­чи­цы, той, что при­юти­ла вы­шед­ше­го из ле­са Ива­на в сен­тяб­ре со­рок пя­то­го, она обу­чи­ла его вы­ма­чи­вать ба­ра­ни­ну в ук­су­се и жа­рить шаш­лы­ки, у ман­га­ла он и сто­ял, в ха­ла­те, на сла­вян­ской ма­куш­ке - за­са­лен­ная тю­бе­тей­ка. Ста­ли дни ко­ро­че - при­стро­ил­ся к гео­ло­го-раз­ве­доч­ной пар­тии, ушел с нею в пес­ки, лишь через год осме­лил­ся он за­брать спря­тан­ные под Моск­вою сбер­книж­ки, но ни на од­ном, да­же са­мом без­опас­ном, ме­сте уси­деть уже не мог, его мо­та­ло по пу­сто­ши, на­се­лен­ной дву­мя­ста­ми мил­ли­о­на­ми со­оте­че­ствен­ни­ков, его съе­да­ла мош­ка на Ир­ты­ше, в До­ме кол­хоз­ни­ка под Чи­той по­лю­би­ла его си­не­окая бух­гал­тер­ша, и он убе­жал от нее, по­то­му что на­зы­вать ее на­до бы­ло так: Еле­на. А та, на­сто­я­щая, в об­ним­ку с Кли­мом гу­ля­ла по рай­ско­му са­ду, под по­ло­гом пло­до­нос­но­го пла­ста пла­не­ты, не ве­дая, что раз в го­ду ее ви­дят бес­слез­ные гла­за Ива­на. Шос­сей­ные и же­лез­ные до­ро­ги сви­ва­лись клуб­ка­ми, в боль­ших раз­но­язы­ких го­ро­дах он пря­тал­ся, впа­дая, как ли­тов­ский мед­ведь вре­мен Ягай­лы, в спяч­ку, но каж­дый сен­тябрь неиз­мен­но про­ха­жи­вал­ся по про­спек­ту Кар­ла Марк­са.
Сту­дент­ка по­лу­чи­ла ди­плом и по утрам еха­ла не на Ва­си­льев­ский в уни­вер­си­тет, а в Эр­ми­таж, она уми­ра­ла и воз­рож­да­лась в жен­щи­нах, ко­то­рые все­гда кра­си­вы на за­грун­то­ван­ных хол­стах; она хо­ди­ла в ки­но, сит­ро и мо­ро­же­ное по­ку­па­ли ей в бу­фе­те ар­тил­ле­ри­сты и лет­чи­ки, она по­ощ­ря­ла их и от­вер­га­ла, рас­чи­щая до­ро­гу то­му, кто бу­дет по­хо­жим на крас­но­го хи­рур­га Ба­ри­но­ва Л…Г. За­сне­жен­ные стож­ки се­на уже не ма­ни­ли Ива­на, ни­кто не звал его и в бра­тья; на пес­ке одес­ско­го пля­жа он рас­сте­лил мок­рую га­зе­ту и про­чи­тал об Уот­соне и Кри­ке, сле­пив­ших на­ко­нец-то мо­дель дву­спи­раль­ной мо­ле­ку­лы ДНК; он по­ду­мал о бри­тан­ской ску­ке, о том, что ему суж­де­на дол­гая жизнь, а Клим, ко­то­рый в веч­но­сти, не ско­ро до­ждет­ся тех, кто по­вто­рит сде­лан­ное им.
Над Ка­за­нью гу­ля­ла вью­га, на­по­ми­ная о рас­ка­лен­ных пес­ках Кы­зыл­ку­мов; бе­ше­ные вет­ры об­ру­ши­ва­лись на па­лат­ки гео­фи­зи­ков, к звез­дам уно­ся вы­рван­ный бре­зент с бол­та­ю­щи­ми­ся ко­лыш­ка­ми; в жест­кую мя­коть сос­ны над­рыв­но вгры­за­лась бен­зо­пи­ла, ноч­ную тьму раз­го­ня­ли фа­ры гру­жен­но­го щеб­нем са­мо­сва­ла; «На­чаль­ник, да­вай рас­чет!» Он успел, он уви­дел то­го, кто ко­гда-то был об­лас­кан Ревво­ен­со­ве­том, ко­то­ро­го те­перь до­пу­сти­ли к уче­бе в Во­ен­но-ме­ди­цин­ской ака­де­мии; не за­ме­тить на­уч­ную со­труд­ни­цу Эр­ми­та­жа этот лю­бо­зна­тель­ный оч­ка­рик не мог, вы­бор до­че­ри одоб­ри­ла мать, эс­ку­лап чтил и те­щу, и квар­ти­ру на про­спек­те, вну­шав­шую за­га­доч­ный для него тре­пет. Иван за­ги­бал паль­цы, вы­счи­ты­вая: ко­гда? Через Ки­ев до­брал­ся до Мин­ска, шел, как по ла­би­рин­ту, меж мо­гил, при­бли­жа­ясь к свя­то­му кам­ню; пят­на­дцать лет ро­ди­те­ли жда­ли его, мо­ля и него­дуя, ра­ду­ясь то­му, что он еще жив и не ско­ро со­еди­нит­ся с ни­ми, и ес­ли уж ко­го встре­тят в бли­жай­шие го­ды, то ста­ро­го дру­га Ни­ки­ти­на, ко­то­рый об­во­ро­жил дочь по­гре­бен­но­го ря­дом граж­да­ни­на, имел те­перь все пра­ва на за­гроб­ный мир в раз­ре­шен­ном ме­сте, он и обе­лиск воз­двиг се­бе за­бла­гов­ре­мен­но, не ука­зав, есте­ствен­но, да­ты смер­ти и - пу­щей осто­рож­но­сти ра­ди - вы­бив на мра­мо­ре лишь пер­вые бук­вы фа­ми­лии («Ни…»), на­мек­нув на незыб­ле­мость сво­их при­жиз­нен­ных прин­ци­пов. А на­уч­ная со­труд­ни­ца взя­ла де­крет­ный от­пуск, на­стал и день, про­ни­зав­ший Ива­на ра­до­стью, сча­стьем, он стал не оди­но­ким, и ро­дил­ся, ко­неч­но же, маль­чик. Год вы­дал­ся с вет­ра­ми и до­ждя­ми, позд­ней осе­нью ат­лан­ти­че­ские штор­мы за­ку­по­ри­ли устья ве­ли­ких рек, во­ды их под­ни­ма­лись, чут­кие к непо­го­дам де­те­ны­ши хны­ка­ли, за­ли­ва­ясь кри­ка­ми.
- Он чем-то на­пу­ган, - ска­зал, скло­ня­ясь над сы­ном, врач боль­ни­цы, что на бе­ре­гу рас­пол­нев­шей ре­ки. - Возь­ми его на ру­ки, Бе­а­та…
Же­на за­сну­ла, при­жи­мая к се­бе сы­на, ей сни­лось что-то страш­ное, буд­то бы вор за­брал­ся в квар­ти­ру и по­льстил­ся на дет­скую кро­ват­ку.
О б л д р а м т е а т р
П о в е с т ь
На первую суб­бо­ту мар­та вы­па­ло фа­куль­тет­ское де­жур­ство, сид­нем си­дел в оду­ря­ю­щем сту­ден­че­ском га­ме, охрип, всласть на­орав­шись, осво­бо­дил­ся на­ко­нец от по­след­не­го лю­бо­зна­тель­но­го, прыг­нул в трам­вай, вы­ско­чил из него за­дол­го до до­ма - за­хо­те­лось по­ды­шать и по­дви­гать­ся. По­щи­пы­вал мо­ро­зец, ви­сев­шая над го­ро­дом лу­на в ко­то­рый раз на­пом­ни­ла об оди­но­че­стве (ро­ди­те­ли по­мер­ли, дру­зей нет), но­ги вз­ны­ли, по­би­тые и за­сту­жен­ные на пе­ре­до­вой, и взыг­ра­ло же­ла­ние - вы­пить, немед­лен­но, не от­хо­дя, как го­во­рит­ся, от кас­сы! Ку­пил чет­вер­тин­ку и стал га­дать: ка­ким сту­я­щим пред­ло­гом оправ­дать пьян­ку в под­во­ротне? Не от­ме­тить ли ка­кое-ни­будь со­бы­тие дав­не­го или не очень дав­не­го вре­ме­ни? «В на­ряд!» - кла­дут ре­зо­лю­цию про­ку­ро­ры, от­прав­ляя в ар­хив де­ла. А ведь ес­ли вду­мать­ся, каж­дый про­жи­тый год - оче­ред­ной лист так и не рас­кры­то­го де­ла, воз­буж­ден­но­го по фак­ту рож­де­ния его, Га­сте­ва Сер&s