Владимир Штеле - Писюлька
Кор­о­ва бы­ла без­н­о­гой. Од­н­ако она не за­к­ат­ы­ва­ла гла­за от стра­ха пер­ед сво­ей ин­в­а­л­ид­н­о­стью, не ва­л­ил­ась на­б­ок, а как­им-то об­ра­зом стоя­ла, опи­р­аясь шир­ок­им брю­х­ом на бе­лое обл­ако. Дым­н­ая, кор­ич­н­е­вая, тёп­лая жи­жа, кот­о­р­ая изв­ер­гал­ась из под при­под­н­ят­ого хво­с­та, па­д­а­ла без­з­вуч­но в бес­к­о­неч­н­ую глу­би­ну это­го чи­с­то­го обл­ака и, прой­дя це­л­ый ряд слож­н­ых прео­бра­зо­в­а­ний, по­яв­л­ял­ась где-то в рай­оне рай­ских са­д­ов в ви­де кра­си­вой пт­ич­ки или душ­и­с­то­го цвет­оч­ка.
Бе­л­ым обл­ак­ом был низк­ий, плот­н­ый ту­ман, кот­ор­ый на­ст­ыр­но за­пол­н­ял каж­д­ое ут­ро ни­зи­ну пер­ед ко­р­от­кой улоч­кой, сос­то­яв­шей толь­ко из од­н­ого ря­да дер­е­вян­н­ых до­ми­к­ов. А кор­о­ва при­надл­ежа­ла Ром­а­но­в­ым, она и смот­ре­ла неот­р­ыв­но и как-то про­си­т­ель­но на дом сво­их хо­зя­ев – то ли жд­а­ла обя­за­тель­ной пол­бу­хан­ки чёр­н­ого хле­ба с ис­кри­с­т­ыми, колк­ими крис­т­ал­л­ами со­ли, то ли вы­ра­жа­ла так свою при­вя­зан­н­ость и приз­на­тель­ность вс­ему се­мей­ству Ром­а­но­в­ых за ува­жи­т­ель­ное от­н­оше­ние к ней. Зва­ли её все Со­неч­кой, и толь­ко са­мый мл­ад­ш­ий – То­лик, кот­ор­ый уже, вер­оят­но, при­нял ре­ше­ние не ус­лож­н­ять свою жизнь и свой род­ной язык, на­зы­вал кор­ову Со­на. Это сло­во, сос­тоя­щее аж из двух сло­гов, бы­ло са­мым дл­ин­н­ым и са­мым слож­н­ым слов­ом его не­бо­гат­ого лек­сик­о­на. Всё ос­таль­ное: ма, дай, бля, – То­лик про­из­н­о­сил быст­ро, увер­ен­но, без за­пин­ки, и его от­ец, кот­ор­ый тай­но бо­ял­ся вс­ех ма­л­ень­ких и боль­ших на­ч­аль­ни­к­ов, по­г­ля­ды­вая на сы­ниш­ку, по­ду­мы­вал: «А, чё, мо­жет и на­ч­аль­ник­ом ле­с­опил­ки ста­нет, маль­чон­ка бра­вый. Ме­ня, вон, всё Петь­кой зов­ут, Петь­кой и пом­ру, а тут Анат­о­лий Пет­ров­ич!» Пос­ле так­их мысл­ей Ром­а­нов-стар­ший сур­ов­ел ли­цом, гром­ко хло­пал ла­д­ош­кой по ко­л­е­ну, за­к­ур­и­вал «При­бой» и за­по­до­зрить в нём боя­з­лив­ость и неу­вер­ен­н­ость бы­ло вре­мен­но поч­ти нев­озмож­но.
- Со­на, бля, как­аит, – раз­дум­чи­во про­из­н­ёс То­лик своё перв­ое в жиз­ни дл­ин­н­ое пред­л­оже­ние, ког­да вы­шел, по обык­н­ов­е­нию, го­л­ый во двор и ув­и­дел в лож­б­ине пер­ед до­мом бе­лое обл­ако, а над ним ам­пут­ир­о­в­ан­н­ую чёр­н­ую кор­ову.
Зак­он Ар­хи­ме­да, гла­ся­щий, что кор­о­ва, по­гру­жён­н­ая в обл­ако плот­н­ого ту­ма­на, непр­емен­но всплы­ва­ет на пов­ерх­н­ость обл­ака, То­ли­ку ещё не был из­в­е­с­тен, по­это­му он зав­ор­ожен­но наб­лю­дал иг­ру прир­о­ды, бо­ясь вый­ти за вор­ота, ту­да, в ни­зи­ну, где прои­с­х­о­дят так­ие непо­нят­н­ые, слож­н­ые фи­зи­ч­ес­кие про­цес­сы. Чест­но гов­оря, То­лик вс­ег­да по­до­з­ре­вал, что их Со­неч­ка во­в­се и не кор­о­ва. Пот­ому как наст­оя­щая кор­о­ва непр­емен­но име­ет ро­га, а Со­неч­ка бы­ла ко­мо­лой. Вот и сей­час, при­под­н­я­ла она свою ни­ч­ем не за­щи­щён­н­ую, с ту­ги­ми зав­ит­к­ами на крут­ом лбу, го­л­ову и ска­за­ла То­ли­ку: «Му-Му», жал­уясь, что и по­дой­ти к пар­н­иш­ке для утрен­н­его прив­ет­ствия не мо­жет. Но, ес­ли ве­тер по­ду­ет в стор­о­ну род­н­ого хо­зяй­ско­го до­ма и её при­б­ьёт к бер­егу у вор­от, то тог­да мож­но бу­дет по-людс­ки поз­д­ор­ов­к­ать­ся, да шир­ок­им зе­л­ё­ным язы­ком по мак­уш­ке Ром­а­но­ва-мл­ад­ш­его про­в­е­с­ти, ос­тав­ляя ро­син­ки слю­ней на кон­ч­и­к­ах во­л­ос.
По­ка го­л­ый па­цан сто­ял и смот­рел на утрен­н­ий сон­н­ый мир, по­до­шёл сз­а­ди та­кой же сво­бод­н­ый, как То­лик, под­с­ви­нок и, безр­аз­л­ич­но ог­ля­дев пар­н­иш­ку, без энт­у­зи­аз­ма, про­с­то от без­де­лия, за­со­сал То­лик­и­ну пи­сюль­ку и, воз­мож­но, да­же её прик­у­сил. В на­ше вре­мя по­доб­н­ые со­бы­тия, осо­бе­но в сов­ре­мен­н­ых боль­ших гор­о­дах, яв­л­яют­ся обы­ден­н­ыми, но тог­да, в том да­лёк­ом си­б­ир­с­ком по­сёл­ке, прои­з­ошедш­ее пот­ряс­ло не толь­ко То­ли­ка, но и его мам­ку, кот­о­р­ая, вы­ско­чив на визг сы­ниш­ки, сна­ч­а­ла не мог­ла по­нять, что прои­з­ош­ло, а пот­ом зао­р­а­ла бл­агим мат­ом на всю ули­цу : «Пи­сюль­ку, бля, от­к­у­сил!!»
Да нет, не от­к­у­сил, а лишь, сжа­л­ив­шись над бу­д­ущим па­ца­на и хор­ошо пом­ня свою не­дав­н­юю му­че­ни­ч­ес­кую каст­ра­цию, слег­ка по­же­вал её да выплю­нул. Бе­гай, мол, даль­ше в шта­ниш­к­ах, кон­ч­ай эту хал­ат­н­ость, да от­ра­щи­вай стар­а­тель­но стру­мент – вон сколь­ко дев­ч­уш­ек верт­л­я­вых по ули­це под­р­аста­ет. Кри­ку да слёз бы­ло пос­ле это­го мн­ого, но под­с­ви­нок был вре­мен­но, до ок­т­ябрь­ских празд­н­и­к­ов, про­щён, хо­тя свою ви­ну чувс­тво­в­ал дол­го и стал на поч­ве это­го рас­стройст­ва ин­т­ен­с­ив­но на­б­ир­ать вес, что­бы скор­ее пок­и­нуть этот двор, где он сов­ер­шил, ес­ли не сек­с­уаль­ное прес­туп­ле­ние, то поч­ти чле­нов­ре­ди­т­ель­ство.
А ок­т­ябрь­ские дни каж­д­ого го­да бы­ли вс­ег­да празд­н­ич­но-пе­чаль­ны­ми. Жив­от­и­на, с кот­орой год, а то и два, жи­т­е­ли ко­р­от­кой ули­цы ляль­ка­л­ись, от­к­арм­л­и­вая, пер­ежи­вая за её здор­о­в­ье и за её наст­рое­ние, долж­на бы­ла зак­он­ч­ить в эти уже мор­оз­н­ые и снеж­н­ые не­де­ли ко­р­от­к­ий цикл свое­го су­щес­тво­в­а­ния. В эти дни хо­зяе­ва жив­от­н­ых уже стар­а­л­ись не на­зы­вать сво­их пит­ом­цев по име­н­ам, пы­та­л­ись от­с­тра­нить от скот­и­ны, гот­о­в­ясь сов­ер­шить неи­з­б­еж­н­ую под­л­ость. Осо­бен­но тя­же­ло про­ща­л­ись с этим свет­ом пор­о­ся­та. Их крик в са­мый от­в­етс­твен­н­ый и в са­мый пос­л­ед­н­ий мо­мент жиз­ни, ког­да на­до не со­прот­ив­л­ять­ся, а мо­лит­ь­ся, рез­ко удар­ял в ок­на до­мов, и че­лов­ек, са­мый непу­тё­вый, са­мый хо­л­од­н­ый, вздра­ги­вал, или ко­р­от­ко за­мир­ал, к се­бе при­ме­ряя этот дл­ин­н­ый сталь­ной кли­нок, кот­ор­ый с пров­ор­от­ом заг­на­ли под лев­ую ло­пат­ку го­до­в­а­ло­го хр­яка, толь­ко-толь­ко на­ч­ав­ше­му свою жизнь. И он, хр­як, не по­ни­мая этой зв­ерс­кой же­с­т­о­к­о­с­ти так­их вс­ег­да доб­рых хо­зя­ев, пла­ча, и воз­н­е­н­ав­и­дев ко­в­ар­н­ый мир лю­дей, от­л­ет­ал к свое­му вис­лоу­хо­му, доб­ро­душ­н­ому, тол­с­то­му бо­гу, ос­тав­ив своё те­ло тут, у дв­ер­ей дер­е­вян­ной низ­кой стай­ки, где он вы­рос и воз­му­жал.
Это те­ло, с тор­ч­ащей неоп­рят­ной щет­и­ной, без­жиз­н­ен­н­ое и нек­ра­сив­ое, за­брызг­ан­н­ое кро­в­ью, ста­нов­и­л­ось всё прек­рас­н­ей и сов­ер­шен­н­ей, по ме­ре то­го, как лю­ди стар­а­тель­но под­гот­ав­л­и­ва­ли его к пер­е­хо­ду в нов­ое сос­тоя­ние. Дву­мя, а то и тре­мя па­яль­ны­ми лам­па­ми об­жи­га­лось те­ло пор­о­сён­ка, прио­брет­ая чёр­н­ый цвет и на­л­и­ва­ясь но­вой, жи­вой упру­го­стью. И сре­ди бе­ло­го по­ля сн­ега, на чи­с­том пос­т­амен­те возл­ежал хр­як, как бо­гат­ый афр­и­к­а­нец, в ок­ру­же­нии сво­их су­ет­ли­вых слуг, одет­ых в за­мызг­ан­н­ые те­ло­грей­ки. Эти слу­ги хват­а­ли но­жи и на­ч­и­на­ли с ос­тер­ве­не­ни­ем скоб­л­ить чёр­н­ое те­ло, по­ли­вая его во­дой. И чу­до свер­ша­лось! Те­ло хр­яка прио­брет­а­ло неж­но-зо­л­от­и­с­то-кор­ич­н­е­вый цвет, ста­нов­и­л­ось со­в­с­ем глад­к­им, как те поп­ки слад­к­их жен­щин на бра­зиль­ских пля­жах, в кот­ор­ые стар­а­тель­ные нег­ры бе­л­ыми ла­д­ош­к­ами вт­и­р­ают еже­дн­ев­но ки­л­ограм­мы па­ху­че­го кре­ма. Да что те поп­ки! Здесь ле­жит мо­но­лит­н­ая, плот­н­ая, без еди­но­го изъя­на, шир­о­чен­н­ая за­гор­е­л­ая по­пи­ща! Мы её вы­ра­сти­ли, мы её хо­зяе­ва!
Ес­ли те­перь взг­ля­нуть в ли­цо уби­ен­н­ого пор­о­сён­ка, то вид­но, что он улы­ба­ет­ся. Хит­рин­ка в узк­их щел­к­ах, пол­н­о­стью ис­чез­н­ув­ших глаз, гов­ор­ит: «Да уж, лад­но, поль­зуй­тесь мною, я-то ведь и не зн­ал, что всё так хор­ошо бу­дет». Но это ещё не всё. Эта Маш­ка, или Борь­ка, хоть и прир­е­за­ны, а всё ещё со­х­ра­ня­ют свою лич­н­ость. И лишь, ког­да от­с­е­чёт му­жик лов­к­им дви­же­ни­ем го­л­ову пор­о­сён­ка, а ба­ба тор­оп­ли­во подс­тав­ит боль­шой мет­ал­л­и­ч­ес­кий таз, превр­ат­ит­ся Маш­ка, или Борь­ка про­с­то в мя­со, про­с­то в пла­сты са­ла. И это уже смерть наст­оя­щая.
Все ра­ны и бол­ез­ни, осо­бен­но детс­кие, ле­чи­л­ись в то, не­за­га­жен­н­ое про­мыш­лен­н­о­стью, вре­мя ис­клю­ч­и­т­ель­но зе­л­ён­кой. В тя­жё­л­ых и за­пу­щен­н­ых слу­ча­ях про­глат­ы­вал­ась боль­шая жёлт­ая таб­л­ет­ка, обл­а­д­ав­шая унив­ер­с­аль­ным ле­чеб­н­ым эф­фект­ом. Эти таб­л­ет­ки пок­упа­л­ись в ап­т­еч­н­ом ки­ос­ке без ре­цеп­та вра­ча и име­ли не­с­ом­н­ен­н­ое преи­му­щес­тво пер­ед дру­ги­ми лек­арст­ва­ми, так как бы­ли упа­к­о­в­а­ны в боль­шие бан­ки, а та­кой бан­ки хват­а­ло од­ной се­мье, при от­с­ут­ствии хро­ни­ч­ес­ких боль­ных, на две пят­ил­ет­ки. Учит­ы­вая де­ли­к­ат­н­ость ме­с­та ра­не­ния, То­ли­ку да­ли таб­л­ет­ку и ран­ка бы­ла дваж­ды пом­а­за­на зе­л­ён­кой. На этом, пос­ле стро­го­го прик­а­за впредь без шта­нов по дво­ру не шаст­ать, де­ло и кон­ч­и­л­ось.
Прош­ло ле­то, наст­упи­ло дру­гое, а пот­ом, как и по­ла­га­ет­ся, - тре­т­ье. И по ут­ру, ког­да ни­зи­на ещё не бы­ла за­л­ита мо­л­ок­ом ту­ма­на, лю­б­ил То­лик сбе­жать с од­н­ого бер­ега, по­гру­зит­ь­ся в бе­л­ую пе­л­е­ну, пер­ес­ко­чить чер­ез ру­чей-реч­ку и вы­ско­чить на про­тив­опо­л­ож­н­ом бер­егу из бе­лой тьмы, проо­р­ать что-ни­б­удь бесс­мыс­лен­но-счаст­лив­ое, а за­тем пов­т­ор­ить свой за­б­ег в про­тив­опо­л­ож­н­ом на­прав­л­е­нии.
Эта ни­зи­на бы­ла рань­ше та­ёж­н­ым ло­гом, сы­рым и веч­но мрач­н­ым. Ели, на­л­ит­ые та­кой гу­стой зе­л­е­нью, что ка­за­лось – от од­н­ого при­к­ос­н­ов­е­ния к вет­ке и ру­ки, и ли­цо, и всё те­ло то­же ста­нут гу­сто-зе­л­ё­ны­ми, стоя­ли здесь не од­но ты­ся­чел­ет­ие, Стоя­ли тя­же­ло, увер­ен­но, плот­но, вы­ра­щи­ва­ли подр­ост, стар­е­ли, па­д­а­ли в рых­лые мхи и, мол­ча, лё­жа в зе­л­ё­ном пол­ум­ра­ке, ещё дол­гие го­ды наб­лю­да­ли, как их дет­иш­ки, пом­а­хи­вая вет­к­ами-ла­па­ми и, пер­его­в­ар­и­ва­ясь друг с дру­гом о важ­н­ых де­л­ах, му­жа­ли и муд­ре­ли. Но ещё до рож­д­е­ния То­ли­ка изв­е­ли тай­гу и в ни­з­ов­ине, и вок­руг по­сёл­ка. Толь­ко шир­ок­ие пни, дуп­ли­с­тые и обо­жжён­н­ые по кра­ям мн­оги­ми кос­тер­к­ами, про­рж­а­в­ев­шие в цент­ре плос­ко­го тор­ца на глу­би­ну, кот­орую и из­мер­ить бы­ло нев­озмож­но, на­по­ми­на­ли о прош­лом. Да ещё ру­чей, кот­ор­ый лю­ди за­му­чить до смер­ти так и не смог­ли, про­дол­жал от­р­ажать в сво­их ма­л­ень­ких ти­хих за­в­о­дях вер­хуш­ки не­су­ще­ству­ю­щих ел­ей, про­т­ес­туя и на­д­еясь на возв­рат безв­озв­рат­н­ого прош­ло­го.
А у То­ли­ка прош­ло­го ещё не бы­ло, по­это­му жить бы­ло лег­ко. Нем­н­ого ме­ша­ло при­лип­шее про­зв­ище – «То­лик-дро­че­ный», но кто обо­шёл­ся в юные и мо­л­о­дые го­ды без про­зв­ища? Всё же, тот без­от­в­етс­твен­н­ый под­с­ви­нок что-то у То­ли­ка пов­р­е­дил в то да­лёк­ое пе­чаль­ное ут­ро, или, нао­бор­от, по­зит­ив­но подк­орр­ект­ир­о­в­ал прир­о­ду, так, что пи­сюль­ка ста­ла упря­мит­ь­ся и ра­сти вверх и в стор­о­ну, стой­ко про­ти­в­о­дей­ствуя пу­гов­к­ам шир­ин­ки и бор­ясь за сво­бо­ду свое­го фи­зи­ч­ес­ко­го разв­ит­ия. Па­ца­ны пос­т­ар­ше, кот­ор­ые уже от­л­ич­но вла­д­е­ли ла­гер­ной тер­ми­но­л­оги­ей и се­рьёз­но пла­нир­о­в­а­ли пер­вые по­се­ще­ния зак­ры­тых зав­е­де­ний, где мож­но бу­дет, нак­о­нец, на зак­он­н­ом ос­н­о­в­а­нии пок­рыть узк­ую безв­о­л­о­сую грудь устра­ша­ю­щей тат­уи­р­ов­кой, кри­ч­а­ли То­ли­ку вс­лед: «Су­хо дро­чит – не за­мо­чит». Что име­ли вв­и­ду эти ак­сел­ер­аты, То­лик ещё не зн­ал. Но ес­ли по-че­лов­е­чес­ки, по-доб­ро­му, без подъ*бки про­си­ли его в узк­ом кру­гу про­де­монс­трир­о­в­ать своё ис­кусс­тво пус­кать фонт­ан­ч­ик вверх, не при­к­а­са­ясь ру­к­ами к неж­н­ому, бла­гор­од­но-бл­ед­н­ому су­ще­ству, то дел­ал это с удов­оль­стви­ем, уже до­га­д­ы­ва­ясь о неор­д­и­нар­н­о­с­ти сво­ей лич­н­о­с­ти.
Обл­а­д­ать спо­соб­н­о­с­тя­ми, кот­ор­ые дру­гим не да­д­е­ны Бо­гом, вс­ег­да при­ят­но. Это вы­де­л­яет и воз­вы­ша­ет. Но неор­д­и­нар­н­ую лич­н­ость жд­ёт вс­ег­да неор­д­и­нар­н­ая судь­ба. И со­седс­кий дед, с кот­о­р­ым То­лик, ког­да подр­ос, взял за обык­н­ов­е­ние мыть­ся в бан­ь­ке, оди­но­ко сто­яв­шей на огор­о­де, вс­ег­да очар­о­в­ан­но гов­ор­ил, гля­дя на То­лик­и­ну пи­сюль­ку: «Да, од­н­ако». А эту пи­сюль­ку так умень­ши­т­ель­но-неу­ва­жи­т­ель­но и на­зы­вать-то ста­ло нель­зя. Пот­ом дед, тя­же­ло вз­дох­н­ув, гру­бо и без ре­сп­ек­та на­ч­и­нал во­дить боль­шим кус­ком тём­но-кор­ич­н­ев­ого мы­ла по сво­им от­ви­сшим яй­цам.
Ба­ня бы­ла наст­оя­щей ба­ней толь­ко зи­мой. Толь­ко зи­мой, ког­да за дер­е­вян­н­ым сру­бом бан­ьки ми­нус трид­цать, а вн­утри сру­ба бан­ьки плюс шесть­де­сят, по­ни­ма­ло те­ло всю глу­би­ну удов­оль­ствия пог­ло­ще­ния теп­ла, жа­ра до пол­н­ого пре­сы­ще­ния, до го­л­о­в­ок­ру­же­ния, до ос­та­нов­ки серд­ца. И ес­ли счаст­ли­в­ец, из­да­вая зву­ки глу­хо­го сто­на и су­дор­ож­но кор­я­бая ногт­ями дос­ки пол­а­тей, на­хо­дил­ся в сос­тоя­нии кли­ни­ч­ес­кой смер­ти бол­ее пя­ти ми­нут, то по­ла­га­лось, соб­рав пос­л­ед­н­ие си­лы, от­к­рыть удар­ом но­ги дв­ерь бан­ьки, вы­во­л­очь счаст­л­ив­ца в зи­му, бро­сить на сн­ег и смот­реть, как вы­с­ок­о­т­ем­пер­ат­ур­н­ое те­ло, прот­аи­вая под со­бой снеж­н­ые пла­сты, ти­хо по­гру­жа­ет­ся в су­гроб, до­с­тига­ет зем­ли, от­огре­ва­ет прош­ло­год­н­юю гряд­ку, где сра­зу про­к­лю­нул­ась бла­го­дар­н­ая зе­л­ень и за­щек­от­а­ла ро­з­о­в­ые бо­ка при­шедш­его, нак­о­нец, в се­бя му­жи­ка. Ба­ня осво­бож­д­а­ла от не­дель­ной, или от двух­н­е­дель­ной гря­зи, от липк­их вы­де­л­е­ний мн­огих ты­сяч пор, осво­бож­д­а­ла от стой­кой бо­ли в по­зво­ноч­н­и­ке и от дур­н­ого наст­рое­ния. Осво­бож­д­а­ла, при­но­си­ла ви­ди­мую, ощу­щае­мую те­лом и ду­шой, сво­бо­ду, кот­орую не мо­жет дать ник­ак­ая са­мая прав­иль­ная рев­ол­юция, ник­ак­ие са­мые свое­в­ре­мен­н­ые и нео­б­рат­имые де­мок­рат­и­ч­ес­кие прео­бра­зо­в­а­ния.
По­это­му вс­ех лю­б­и­т­ел­ей по­лит­и­ч­ес­ких но­в­аций на­до из­ва­лять в дерь­ме, не да­вая ни ста­к­а­на во­ды, ни кро­шеч­н­ого об­мыл­ка для прив­е­де­ния се­бя в пор­я­док, и так про­дер­жать их ску­чен­но хо­тя бы ок­о­ло ме­ся­ца в из­о­лир­о­в­ан­н­ом по­ме­ще­нии, а пот­ом са­мых про­грес­с­ив­н­ых и горл­а­стых за­пу­ст­ить по спе­ци­аль­но­му крас­н­о­му про­пус­ку в си­б­ир­с­кую бан­ьку. Уве­ряю вас, хар­ак­т­ер и об­раз мысл­ей этих лю­дей из­ме­нит­ся ра­д­ик­аль­но. Да­же са­мыe про­грес­с­ив­н­ые бу­д­ут пос­ле это­го тре­бо­в­ать не сроч­н­ого из­ме­не­ния зак­о­но­да­тельст­ва, а ба­бу, исх­лёс­тан­н­ую бе­р­ё­зо­в­ым ве­ник­ом, ро­з­ов­ую и раз­мягш­ую, разл­ёгш­ую­ся на све­же­выгл­ажен­ной про­с­тыне, пах­н­ущую не во­ню­ч­им «Маль­бо­ро», а сер­ёж­к­ами оль­хи.
В шко­ле То­ли­ка стар­а­л­ись к дос­ке не вы­зы­вать, осо­бен­но, ког­да дев­оч­ки ускор­ен­н­ыми тем­па­ми ста­ли ок­руг­лять­ся сз­а­ди и спер­е­ди, мн­ого­зн­а­ч­и­т­ель­но хи­хи­к­ать, пер­ек­и­ды­вать­ся в клас­се за­пи­соч­к­ами и про­яв­л­ять уси­л­ен­н­ый ин­т­ер­ес к тан­це­валь­ным ве­чер­ам. Пер­ед до­с­кой он, То­лик, на ви­ду. А вид его от­вле­к­ал, как ми­ни­мум, по­л­ов­и­ну клас­са, вк­лю­ч­ая учи­т­ель­ни­цу, от пла­нов­ого из­л­оже­ния и пла­нов­ого освое­ния слож­н­ого ма­тер­иа­ла по ис­тор­ии раб­с­кой жиз­ни, не ор­га­ни­з­о­в­ан­н­ых в крас­н­ые бат­а­льо­ны и ком­му­ни­с­ти­ч­ес­кие бри­га­ды, негр­ов из др­ев­н­ей стра­ны Тай­мы­рос­тан. От­вле­к­ал, так как вы­пир­ал, под­ч­ёр­к­и­вая лу­чео­браз­н­ыми склад­к­ами на ли­це­вой стор­оне брюк зн­а­ч­и­т­ель­ность со­держ­а­ния.
В оп­ре­де­л­ён­н­ом возр­а­с­те по­л­оже­но бы­ло вс­ем бу­д­ущим са­пёр­ам, ме­ха­ни­к­ам-во­ди­т­е­л­ям, ря­до­в­ым стой­бат­ов, мат­ро­сам-под­вод­н­и­к­ам и да­же бу­д­ущим кур­с­ант­ам во­ен­но-по­лит­и­ч­ес­ких учи­л­ищ прой­ти обя­за­тель­ный ме­до­смотр на предм­ет об­н­ар­уже­ния де­фект­ов и неспо­соб­н­о­с­ти за­щи­щать лю­б­имую ро­ди­ну. Пров­ер­я­л­ось не толь­ко соо­т­в­ет­ствие ча­сто­ты удар­ов серд­ца до­при­зыв­н­ика устав­ной ча­сто­те пар­ад­н­ого ша­га, но и гот­ов­н­ость за­щи­щать честь сол­д­ата сов­етс­кой ар­мии пер­ед ли­цом прот­ив­н­ика, за­мас­кир­о­в­ан­н­ого под ря­занс­кую дев­ку или под шир­ок­опят­ую ба­бу из под Полт­а­вы. Дов­ер­е­но это важ­н­ое де­ло бы­ло прак­т­и­к­ант­ке, кот­о­р­ая уже вт­орой раз, на свою вт­орую прак­т­ику, прие­ха­ла в по­сел­к­ов­ую боль­нич­ку. Поск­оль­ку ни в пер­вый, ни во вт­орой свой прие­зд она ни с од­н­им пар­н­ем не со­шлась, все жи­т­е­ли по­сёл­ка бы­ли увер­е­ны, что прак­т­и­к­ант­ка ещё цел­ка, а это боль­но за­д­е­ва­ло честь мужс­кой по­л­ов­и­ны на­се­л­е­ния.
Хо­тя, Ан­на Пав­л­ов­на, сор­о­к­ав­ось­мил­ет­няя учи­т­ель­ни­ца ли­т­ер­ат­у­ры, прео­дол­е­вая са­мые тя­жё­л­ые услов­ия и мн­огол­ет­н­ий нат­иск наи­б­ол­ее ин­т­ел­л­иг­ент­н­ых и ли­т­ер­ат­ур­но одар­ён­н­ых по­сел­к­о­в­ых муж­ч­ин, то­же, по пров­ер­ен­н­ым слу­хам, ос­та­вал­ась дев­уш­кой. Но это – слу­чай осо­бый. Ан­на Пав­л­ов­на бы­ла ис­кренне, глу­бо­ко влюб­л­е­на в русс­кую поэ­зию, кот­о­р­ая, вер­оят­но, дос­тав­л­я­ла ей не толь­ко ду­хов­н­ые, но и сек­с­уаль­ные удов­оль­ствия. Эту лю­б­овь она не скры­ва­ла, а скор­ее, де­монс­трир­о­в­а­ла. Она мог­ла прой­ти ми­мо лав­о­чек у за­б­о­ра, где со­сед­ки, усев­шись в ря­док, ча­са­ми об­с­уж­д­а­ли важ­н­ые по­сел­к­о­в­ые нов­о­с­ти, кот­ор­ые ни в как­ом тел­е­в­и­з­о­ре не уз­на­ешь, прой­ти с улыб­кой от­ре­шён­ной и умудр­ён­ной, гля­дя да­ле­ко-да­ле­ко, ту­да, где ду­ши по­этов и поэ­тесс, взяв­шись за ру­ки, пе­чаль­но кру­жи­ли хор­о­в­о­ды, уже не раз­б­и­р­аясь, кто из них глав­н­ый, а кто вт­ор­ос­те­пен­н­ый. При этом под мыш­кой она непр­емен­но нес­ла то­мик Ах­мат­овой или Цвет­ае­вой, как щит, или как ограж­д­е­ние и за­щи­ту от гру­бо­го по­сел­к­ов­ого ми­ра, кот­ор­ому чуж­да вы­с­ок­ая, очи­ща­ю­щая поэ­зия. Со­сед­ки пар­алл­ель­но с раз­гов­ор­ом крут­и­ли вс­лед учи­т­ель­ни­це паль­ца­ми у вис­ков. Но дел­а­ли это безз­лоб­но, так, по при­выч­ке.
По­пыт­ки ск­ло­нить её к нор­маль­но­му со­жи­т­ель­ству, ко­неч­но, бы­ли. Наи­б­ол­ее бл­и­з­ок к успе­ху был своё вре­мя Фё­дор Глу­хов, зак­а­л­ён­н­ый по женс­кой ча­сти си­б­ир­як, а глав­н­ое, - раб­к­ор мест­ной мн­огот­ир­аж­ки. Бл­из­ость проф­ес­с­ио­н­аль­ных ин­т­ер­е­с­ов яв­л­яет­ся хор­ошей ос­н­овой для про­буж­д­е­ния и зак­реп­ле­ния вза­им­н­ого вле­че­ния. Пот­ом, ког­да Фё­дор спил­ся ок­он­ч­а­тель­но, он расс­ка­зы­вал, что ког­да он учи­т­ель­ни­це шепт­ал пер­вый куп­лет свое­го сти­х­от­вор­е­ния:
Как я стра­д­аю, бо­же мой,
При­ми же ты своё ре­ше­нье,
Хо­чу я сча­стия с то­бой,
Хо­чу упит­ь­ся насл­аж­д­е­ньем.
то ко­л­ен­ки Ан­ны Пав­л­ов­ны нем­н­ого раз­жи­ма­л­ись и этот за­зор стро­го соо­т­в­етс­тво­в­ал тол­щине ра­б­о­че-кре­стьянс­кой ла­д­ош­ки Глу­хо­ва. Эта точ­н­ость Глу­хо­ва вс­ег­да пор­ажа­ла, но на пос­л­ед­н­ем куп­ле­те:
Те­бе гот­ов я всё от­д­ать,
Чтоб тан­це­ва­ла ты и пе­ла,
И но­чи дл­ин­н­ые лас­кать
Тв­оё из­му­чен­н­ое те­ло.
вс­ег­да прои­с­х­о­дил сбой – учи­т­ель­ни­ца от­к­а­зы­вал­ась уг­лу­бить взаи­мо­от­н­оше­ния. Фё­дор со­жал­ел в ком­па­нии кор­ешей: «Нав­ер­н­ое ме­ня ямб подв­ёл, а её хор­еем на­до бы­ло брать». Пос­ле этой фра­зы со­бут­ыль­ни­ки, по­ни­ма­ю­ще, мн­ого­зн­а­ч­и­т­ель­но-мол­ча на­л­и­ва­ли ему ещё полс­та­к­а­на по­лит­у­ры за ис­поль­зо­в­а­ние вы­с­ок­о­н­ауч­ной тер­ми­но­л­огии в об­ще­нии с про­с­тым нар­о­дом. Зн­а­ч­ит, не за­д­аёт­ся Федь­ка и ува­жа­ет, хо­тя и был ког­да-то раб­к­ор­ом, а пот­ом спра­ши­ва­ли: «А ты её бить не про­бо­в­ал?»
Но вер­н­ём­ся к медк­омис­с­ии. Ког­да То­лик стя­нул свои сат­и­но­в­ые тру­сы, и пер­ед прак­т­и­к­ант­кой предс­та­ли за­р­ос­шие ланд­ш­аф­ты, на фоне кот­ор­ых оди­но­ко кра­со­в­ал­ся гор­д­ый фал­л­ос с неор­д­и­нар­н­ыми очерт­а­ния­ми, с при­ч­уд­ли­вым ле­вым за­ги­б­ом, в сос­тоя­нии пос­т­оян­ной по­в­ы­шен­ной гот­ов­н­о­с­ти, то прак­т­и­к­ант­ка инт­уи­т­ив­но, как бу­д­ущий врач, вс­ег­да гот­о­в­ый прий­ти на по­мощь, дёр­н­ул­ась впер­ёд в по­пыт­ке взять его в ру­ки, от­рихт­о­в­ать, вы­пря­мить, при­дать нор­маль­ную фор­му. Но То­лик был на­ч­еку, от рук прак­т­и­к­ант­ки ук­ло­нил­ся, на во­про­сы, поз­же по­до­шедш­ей, очень лю­б­опыт­ной спе­циа­л­ис­т­ки по ги­перр­азв­ит­ию чле­нов, от­к­а­зал­ся от­ве­чать ка­те­гор­и­ч­ес­ки. Од­но лишь и ска­зал, чтоб от­вя­за­л­ись: «А у нас в ро­ду у вс­ех му­жи­к­ов так­ие», что прив­е­ло спе­циа­л­ис­т­ку в вос­торг, и она ста­ла что-то воз­б­уж­д­ён­но гов­ор­ить об уник­аль­но­с­ти си­б­ир­с­кой секск­уль­ту­ры, о необ­хо­д­имо­с­ти пре­з­ент­ации в зар­у­беж­н­ых на­уч­н­ых цент­ах прак­т­и­ч­ес­кой сек­с­о­л­огии на­ших от­е­чес­твен­н­ых до­с­ти­же­ний.
Куль­ту­ра-то куль­ту­ра, а не­пр­оизв­оль­ная по­пыт­ка прак­т­и­к­ант­ки рас­пу­ст­ить свои ру­ки по от­н­оше­нию к без­з­ащит­н­ому го­л­ому То­ли­ку бы­ла пар­н­ями за­ме­че­на. Вот те­бе и цел­ка! Как всё же ба­бы нас дур­ят!
Спе­циа­л­ис­т­ка ок­а­зал­ась жен­щи­ной не толь­ко учё­ной, но и очень ак­т­ив­ной. Её стат­ья о по­л­ожи­т­ель­но-аном­аль­ном разв­ит­ии мужс­ких чле­нов в эн­д­емич­н­ых услов­иях си­б­ир­с­ко­го ре­гио­на с конк­рет­н­ыми сс­ыл­к­ами на лич­н­ость То­ли­ка, выз­ва­ла се­рьёз­н­ый ин­т­ер­ес в на­уч­н­ых кру­гах пер­е­до­вой За­пад­ной Евр­опы. Очер­ед­ной кон­гресс по этой, в бук­валь­ном смыс­ле, жив­от­ре­пе­щу­щей те­ме про­в­о­дил­ся в при­сут­ствии гор­дой спе­циа­л­ис­т­ки и То­ли­ка. Мо­л­о­дые прик­лад­н­ики и мудр­ые се­дые теор­ет­ики ожив­л­ён­но дис­кус­с­ир­о­в­а­ли о влия­нии осо­бых кли­мат­и­ч­ес­ких и пси­х­о­сом­а­т­и­ч­ес­ких фак­т­ор­ов на разв­ит­ие, ста­нов­л­е­ние и подъ­ём. А на бол­ее узк­ом се­ми­на­ре, пол­н­о­стью по­с­вя­щён­н­ому от­к­ры­тию си­б­ир­с­кой учё­ной, бы­ло при­ня­то еди­но­глас­н­ое ре­ше­ние ос­тав­ить То­ли­ка в Евр­опе для знак­омст­ва с этим фе­но­ме­ном бол­ее шир­окой мас­сы лю­б­оз­на­тель­ных мест­н­ых ас­пир­ант­ок.
Хо­т­е­ли сна­ч­а­ла офор­мить То­ли­ка под ви­дом рос­с­ий­ско­го нем­ца, стра­д­ав­ше­го в Си­б­ири, но от это­го То­лик ка­те­гор­и­ч­ес­ки от­к­а­зал­ся, так как так­ое уни­же­ние редк­ая русс­кая ду­ша мо­жет вы­не­с­ти. Ста­ли прор­а­б­ат­ы­вать ев­ре­йскую ли­нию. Опять за­гвозд­ка. Сро­ду эти ев­реи в То­лик­и­ном по­сёл­ке не во­ди­л­ись, где да­же фи­л­иа­ла ак­а­д­емии на­ук не бы­ло. Вы­ход наш­ли: офор­ми­ли То­ли­ка как по­лит­и­ч­ес­ко­го бе­жен­ца, тем бол­ее, что к это­му вре­ме­ни сов­етс­кая пер­естрой­ка ещё не до­с­тиг­ла свое­го апог­ея и, ста­ло быть, ур­ав­н­и­л­ов­ка по терр­ит­ор­ии стра­ны бы­ла на­л­ицо. На эту ур­ав­н­и­л­ов­ку, кот­о­р­ая аб­с­ол­ют­но не при­емл­ема для че­лов­ека с неор­д­и­нар­н­ыми спо­соб­н­о­с­тя­ми, и на­жи­ма­ли в колл­ект­ив­н­ом зая­в­л­е­нии доб­ро­сер­д­еч­н­ые да­мы, кот­ор­ые, пер­е­х­ват­ив ини­циа­т­иву, взя­ли все тру­ды по за­щи­те и устрой­ству То­ли­ка в но­вой стране на свои пле­чи.
Пот­ом он ра­б­от­ал в Гам­б­ур­ге в мужс­ком до­ме тер­пи­мо­с­ти, пол­у­чая, бла­го­да­ря толь­ко под­с­вин­ку, двой­ную став­ку. При этом То­лик так разв­ил­ся, что и не вхо­дил в фи­зи­ч­ес­кий конт­акт с кли­ент­к­ами, кот­ор­ые сра­зу пос­ле ви­зу­аль­но­го оз­нак­ом­л­е­ния с его анат­оми­ч­ес­ки­ми осо­бен­н­о­с­тя­ми ощу­ща­ли глу­бок­ий ор­газм и впа­д­а­ли в пол­у­о­бмор­оч­н­ое сос­тоя­ние, шеп­ча воз­б­уж­д­ён­но на как­ом-то инос­тран­н­ом язы­ке: «Super! Phantastisch!; Toll! Klasse!»
А ког­да ос­тор­ож­н­ый за­пад­н­оевр­опей­ский рас­с­вет га­сил все мн­ого­чис­лен­н­ые крас­н­ые фо­н­ари Гам­б­ур­га, То­лик за­сы­пал, и сн­и­л­ось ему вс­ег­да од­но и то­же: ни­зи­на за­л­ит­ая све­жим гу­стым ту­ма­ном, редк­ие чи­с­тые зву­ки иг­ра­ю­щей во­ды ру­ч­ья, до кот­ор­ого он, То­лик, так и не смог ни в од­н­ом из сво­их зар­у­беж­н­ых сн­ов до­бе­жать.
2001 г.