Елена Гвозденко - Марусины слезы
Гор­я­чий тя­же­л­ый ко­мок под­к­ат­ил к гру­ди. Ды­ха­ние пер­е­х­ват­и­ло. Мар­у­ся вс­ко­чи­ла с жар­кой по­с­те­ли, быстр­ее вон, на воз­дух. При­се­ла на за­ва­л­ин­ке, про­ды­шать­ся бы. Ре­бе­нок ощут­имо удар­ил по реб­р­ам и за­мер. Мар­у­ся боя­л­ась шев­ель­нуть­ся. Пря­ный воз­дух июль­ской но­чи пот­и­х­онь­ку из­го­нял стра­хи. Скрип­н­у­ла дв­ерь, мат­уш­ка выш­ла на крыль­цо с круж­кой мо­л­ока.
- Пей, доч­ка, - прот­я­ну­ла мо­л­од­ке, - ху­до, чай?
- Ху­до, мам­ка, ху­до. И Ва­сек не едет.
- Ку­да ему ехать, спо­л­ош­н­ая. Чай не на гу­лян­ке, ко­сит он. Не ты пер­вая, не ты пос­л­ед­няя, даст Бог, разр­о­дишь­ся.
- А как пом­ру? – сн­о­ха за­шмыг­а­ла но­сом.
- Ну-ну, перв­ор­од­к­ам за­в­с­ег­да страш­но, пот­ом поо­б­в­ык­н­ешь, - свек­ровь нак­и­ну­ла плат­ок на под­ра­ги­ва­ю­щие пле­чи не­в­ест­ки, - не си­ди дол­го, за­сту­дишь­ся. Пош­ли в из­бу.
- Не, я тут по­си­жу, душ­но мне в из­бе-то, бьет­ся мал­ец. Мам­ка, а прав­да, я слы­ха­ла, буд­то Вась­ка на по­к­о­се с Мар­фуш­кой Ер­емее­вой свя­зал­ся? Буд­то пот­ому и до­мой не едет к ро­дам?
- Тю, глу­пая, это кто ж так­ое на­го­в­ар­и­ва­ет? Ты по­мень­ше слу­шай. Ба­бы они гор­аз­ды язы­ка­ми че­с­ать.
- А что ж не едет-то? Чай зна­ет, со дня на день раз­ре­шусь. Кто со мной сто­н­ать бу­дет?
- При­ду­ма­ла то­же, сто­н­ать, до сто­нов ли му­жи­ку, ког­да по­к­ос? Все это глу­по­с­ти, и без него справ­им­ся.
- А пом­ру? – опять за­вы­ла мо­л­од­ка, - у вс­ех му­жи­ки с ба­б­ами сто­нут, ре­бен­ку путь про­би­ва­ют. Как мять ме­ня, так с охот­кой, а как му­чит­ь­ся, мне од­ной?
- Не­до­суг мне глу­по­с­ти твои слу­шать. За­ря ско­ро, пош­ла я.
Мо­л­о­ду­ха еще дол­го си­де­ла, вг­ля­ды­ва­ясь в светл­ею­щее не­бо. Дер­ев­ня про­сы­пал­ась. Слы­шал­ся лязг по­дой­ни­к­ов, скрип ка­л­ит­ок, утрен­н­ий, бодр­ый лай со­бак. Мат­уш­ка ко­по­шил­ась в сен­цах. Зав­и­дев сн­о­ху, по­гро­зи­ла паль­цем:
- Утри сле­зы-то. Не­че­го ре­бят­ок пу­гать. Дун­ька, вон, дев­ка на вы­да­н­ье, за­с­ват­ан­н­ая, а ты тут сы­рость разв­е­ла.
На дру­гой день, к ве­че­ру, пос­л­а­ли за баб­кой, на­ч­а­лось. Мар­у­ся мет­ал­ась на по­с­те­ли, зак­у­сы­ва­ла уго­л­ок по­душ­ки и страш­но, по-зв­ер­и­но­му, вы­ла. Ста­р­ая Лу­ке­рья дав­и­ла жив­от, жг­ла как­ие-то тра­вы, кро­пи­ла не­с­част­н­ую свя­той во­дой. От нат­оп­лен­ной печ­ки, от см­ра­да трав, пер­е­х­ват­ы­ва­ло ды­ха­ние. Ре­бе­нок не спе­шил по­яв­л­ять­ся на свет. К ис­х­о­ду дру­го­го дня хо­зя­ин Мак­ар Ни­к­ит­ич за­пряг бур­ого же­реб­ч­ика и от­прав­ил­ся на по­к­ос за Вась­ком. Вер­н­ул­ся нау­т­ро хмур­ый, мол­ч­а­ли­вый. Не ска­зал, стег­нул: «Пусть про­меж се­бя раз­б­и­р­ают­ся, мне не­до­суг».
Ро­же­ни­ца уже не кри­ч­а­ла, лишь над­р­ыв­но, тя­же­ло ды­ша­ла. Лу­ке­рья прис­т­а­ва­ла к хо­зяй­ке Лек­санд­ре Мак­си­мовне с раз­гов­ор­ами о муж­н­и­ной по­мо­щи. Но та лишь от­ма­хи­вал­ась. Ре­ши­ли, что ес­ли за день не раз­ре­шит­ся, ид­ти к бат­юш­ке, про­сить от­вор­ить Царс­кие вра­та. К ве­че­ру из­бу ог­ла­сил крик нов­ор­ож­д­ен­н­ого. Лу­ке­рья, об­мы­вая маль­ца, шепт­а­ла, что Бог ми­л­о­в­ал, что она и не чая­ла удач­н­ого раз­ре­ше­ния.
- Не зря при так­их ро­дах му­жи­к­ов под­вя­зы­ва­ли, не зря, - раз­гов­ор­ил­ась с хо­зяй­кой пос­ле под­н­е­сен­ной рюм­ки.
- Что ты вы­ду­мы­ва­ешь? Те­перь не бы­лое вре­мя, ни­к­то уж не под­вя­зы­ва­ет, - возр­ажа­ла Лек­санд­ра Мак­си­мов­на.
- Ой ли? Мне не знать? Я тут вс­ех дет­ишек при­ни­маю. Гов­ор­ят об этом ма­ло, стес­н­ять­ся ста­ли, не как преж­де. А при­вя­зы­вать при­вя­зы­ва­ют. По весне Федь­ка Кар­н­оу­хов ле­жал при­вя­зан­н­ый. Как есть, все ро­ды на пол­ати прол­ежал с вер­ев­кой на са­мом от­рост­ке. Чер­ез бал­ку вер­ев­ку пер­ек­и­ну­ли, да мне пря­мо в ру­ки. Я, как труд­но шло, сра­зу дер­га­ла. Лег­ко его ба­ба раз­ре­шил­ась. Федь­ка гром­че нее ор­ал.
- Ты се­бе, как зна­ешь, а сы­на на так­ую пыт­ку не дам, - го­л­ос хо­зяй­ки стал твер­д­ым, - шла бы до­мой, чай, де­ла у те­бя то­же есть. За по­мощь бла­го­дар­ству­ем. Вот, возь­ми, - прот­я­ну­ла узе­лок.
Ва­си­л­ий вер­н­ул­ся с по­к­о­са чер­ез две не­де­ли – тем­н­ый, за­р­ос­ший, толь­ко гла­за как два ому­та, что скры­ва­ют, не пой­мешь. На маль­ца и не взг­ля­нул, буд­то и не рад пер­вен­цу. Прит­их­ла Мар­у­ся. Она и без то­го по до­му мыш­кой про­бе­га­ла, стес­н­ял­ась, а тут и со­в­с­ем по­гас­ла. Свек­ор со свек­ро­в­ью лишь пер­ешепт­ы­ва­л­ись, по­ди, ска­жи Вась­ке, дру­гим с кось­бы вер­н­ул­ся, чу­жим. Нель­зя им ссор­ит­ь­ся, стар­ший сын, пер­вый же­н­ат­ый. Ос­таль­ные – маль­чиш­ки нес­мыш­лё­ные. А вд­руг на­д­ума­ет от­д­е­л­ять­ся, как тог­да?
На Успе­нье Мар­у­ся со­брал­ась в со­сед­н­юю дер­ев­ню, к ро­ди­т­е­л­ям, по­го­с­тить. Свек­ры не дер­жа­ли, пусть ба­б­ен­ка раз­в­еет­ся, мо­жет, Ва­си­л­ий за­ску­ча­ет по жене и сы­ну? Ва­си­л­ий от­вез и сра­зу вер­н­ул­ся, от­гов­ор­ил­ся ра­б­отой. Мо­л­о­дой жене толь­ко то­го и на­до. Как на­гов­ор­ил­ась с родс­твен­н­и­к­ами, ста­ла со­бир­ать­ся, буд­то к по­друж­к­ам, пров­е­дать. Ро­ди­т­е­ли от­пу­ст­и­ли, бе­ды боль­шой нет, пусть хоть до­ма по­гу­ля­ет. А ба­б­ен­ка пря­мик­ом к опуш­ке, к до­му стар­у­хи Егор­ов­ны, что слы­ла на всю ок­ру­гу ведь­мой. Кра­д­у­чись до­бир­ал­ась, за­д­ами, по­даль­ше от чу­жих глаз. У Егор­ов­ны до­миш­ко нар­ас­паш­ку, вет­х­ая ка­л­ит­ка на вет­ру пла­ч­ет.
Заш­ла Мар­у­ся, хо­т­е­ла лоб пе­рек­ре­с­тить, да пер­е­ду­ма­ла. С ули­цы-то со­в­с­ем су­мрак, не вид­но хо­зяй­ки. Ста­р­у­ха подк­рал­ась сз­а­ди, сх­ват­и­ла за ру­к­ав, го­стья да­же осе­ла.
- Ну здрав­ствуй, ба­б­онь­ка, здрав­ствуй, ми­л­ая. При­нес­ла свое гор­юш­ко?
- А ты от­к­у­да зна­ешь?
- Да ко мне с ра­д­о­стью не ха­жи­ва­ют. При­са­жи­вай­ся, да гов­ори лад­к­ом.
Мар­у­ся сбив­чи­во расс­ка­зы­ва­ла и про труд­н­ые ро­ды, и про то, что Ва­сек ее да­же с по­к­о­са не прие­хал, обл­ег­ч­ить стра­д­а­ния. Про по­до­з­ре­ния свои о разл­уч­н­ице, про то, что чу­жим стал, нел­ю­б­ым. Ста­р­у­ха слу­ша­ла, не пе­ре­би­вая. Пот­ом по­шур­ша­ла за печ­кой, по­шепт­а­ла что-то в уг­лу и прот­я­ну­ла мо­л­од­ке ск­лян­ку:
- На, пои его пом­а­л­ень­ку, тут трав­ки осо­бые, за­гов­ор­ен­н­ые. От­цом бу­дет хор­ошим, а чер­ез то и к те­бе вер­н­ет­ся. А как вз­ду­ма­ешь опять ро­жать, бу­дет ря­дышк­ом, боль де­лить. И утри сле­зы-то, жизнь дол­гая, на все не хват­ит. Ты луч­ше в эту ск­ля­ноч­ку слез­ки со­бе­ри, так сил­уш­ку от­ва­ру при­б­ав­ишь.
Ве­се­лой вер­н­ул­ась Мар­у­ся до­мой, за лю­б­ое де­ло бер­ет­ся, все в ру­к­ах спор­ит­ся, да с пес­н­ями, шут­к­ами. Лек­санд­ра Мак­си­мов­на и Мак­ар Ни­к­ит­ич лишь пер­ег­ля­ды­ва­л­ись. И Ва­сек буд­то от­т­аи­вать стал, все у люль­ки с маль­цом за­б­ав­л­ял­ся. Всю зи­му до­ма пров­ел, в изв­оз не пое­хал, ва­лял да плот­н­и­ч­ал, и се­мье при­б­ыток, и хо­зяй­ство под при­смот­ром.
На Страст­ной мо­л­о­дые му­жи­ки ла­д­и­ли ка­ч­е­ли. Вд­руг Ва­сек сх­ват­ил­ся за жив­от, по­в­а­л­ил­ся на­земь, кор­ч­ит­ся, сто­нет. Пот­ол­к­о­в­а­ли прия­те­ли, пос­л­а­ли за ста­рой Лу­ке­рьей. Но не успе­ли, баб­ка у Мар­фуш­ки Ер­емее­вой ро­ды при­ни­ма­ла. Так и кат­ал­ся му­жи­ч­ок по от­т­аяв­шей зем­ле до по­ры, по­ка не раз­ре­шил­ась ба­б­онь­ка. Лишь к но­чи до­мой до­брал­ся. Лег­ли спать – стук в ок­но. Ер­емей, др­ын в ру­ке дер­жит. Не стал от­пир­ать­ся Ва­сек, ви­но­в­ат – от­в­ет дер­жать.
Зап­лат­ил от­с­туп­н­ые, вы­став­ил вед­ро вод­ки об­ще­ству, да сло­во дал на чу­жих баб не гля­деть.