Дмитрий Москвичев - Мертвые люди роман
Мерт­вые лю­ди
ро­ман
... по пти­це,па­ря­щей над го­ло­вой.
У . Йейтс
Вы еще не ви­де­ли Мни­мую Че­ре­па­ху?
- Нет, - от­ве­ти­ла Али­са. - Я да­же не знаю, что это та­кое.
- Это то, из че­го де­ла­ют мни­мо­че­ре­па­хо­вый суп, - объ­яс­ни­ла Ко­роле­ва.
Л. Кэр­рол
Из днев­ни­ко­вых за­пи­сей
ав­гу­ста, 21
- Нет! Нет! Ме­ня не про­ве­дешь!
Эта да­моч­ка, как же ее, Гос­по­ди, ста­рая рух­лядь, пахнет как за­плес­не­ве­лый хлеб,
я же знаю, что она сме­ет­ся на­до мной; ей, мерт­вой су­ке, - про­тив­но, но она же
де­ла­ет вид, улы­ба­ет­ся, "Ви­теч­ка", как буд­то все так и долж­но быть!
- Лег­ко го­во­рить! Она ви­дит то, что ви­дит!
- Мне со­всем нелест­но, ко­гда ме­ня на­зы­ва­ют мерт­вым име­нем! Я же есть! Есть!
Швы­рять­ся мной как тем, кто был? Я со­всем не "он". Неле­пость: пе­ре­прыг­нуть
через дво­их и стать по­сто­рон­ним, тре­тьим ли­цом? А ее ру­ки? Ее ру­ки! Ме­ня
вы­во­ра­чи­ва­ет, ко­гда при­хо­дит­ся гло­тать эти ма­лень­кие бе­лые га­до­сти из ее ста­рых,
смор­щен­ных ла­до­ней. Ее ста­рые, ста­рые, дряб­лые ру­ки - она умы­ва­ет их ядом! И
мол­чи луч­ше!
- Луч­ше.
- Ни­че­го не за­жи­ва­ет. От­ку­да взя­лись эти чер­то­вы об­руб­ки? Как-то это все
вы­гля­дит, слов­но вы­вер­ну­тое на­изнан­ку. Ведь нель­зя же взять и от­нять от то­го, к
че­му ни­ко­гда ни­че­го не при­бав­ля­лось! Тсс... тии... я не по­ни­маю ни сло­ва, они
вы­ле­та­ют из гор­ла как за­стряв­шие ко­сти, умер­шие и тот­час съе­ден­ные, за­ра­нее
при­го­тов­лен­ные на убой плоть от пло­ти мыс­ли! Луч­ше пи­сать. По край­ней ме­ре,
так они бу­дут по­гре­бен­ны­ми.
- Луч­ше.
- Мол­чи! Ты ви­дишь их? Как мно­го из них ме­ня окру­жа­ет! И все хо­дят на
цы­поч­ках, улы­ба­ют­ся так ми­ло, а глаз­ки-то, глаз­ки-то бле­стят! Нет ни­че­го ху­же Их!
Имен­но ни­че­го! Нет ни­че­го страш­нее это­го Ни-че-го!
По­ка еще мож­но пи­сать. И я поль­зу­юсь этим. И этим поль­зу­ют­ся они. Я знаю.
Ко­гда вы­во­зят на про­гул­ку, здесь - во двор и даль­ше, все силь­нее от­тал­ки­ва­ясь - в
глу­би­ну иво­вой ал­леи...
- Иво­вой? Но ведь там нет ив.
- Черт по­бе­ри! Там! До са­мых во­рот, я знаю: они ро­ют­ся у ме­ня в ком­на­те, ищут,
на­хо­дят и чи­та­ют то, что на­пи­са­но со­всем не для них. Пусть. Я гу­ляю и ду­маю:
"Пусть".
Пусть эти бес­ко­неч­ные зу­ба­стые улыб­ки, бе­ло­снеж­ные, ду­рац­кие ша­поч­ки, пусть
это ти­хое, мо­но­тон­ное шар­ка­нье та­поч­ка­ми по пар­ке­ту... ис-тер-тый! Он ис­терт!
Пусть эти ма­лень­кие, хит­рые глаз­ки смот­рят через при­тво­рен­ную дверь. Я уже
при­вык. Я уже дав­ниш­ний. Ис-тер-тый! Стер­тый. Пе­ре­ме­лен­ный или, все-та­ки,
пе­ре­мо­лов­ший­ся? Ка­жет­ся ино­гда, что не будь все­го это­го - и я бы рас­пал­ся на
мел­кие ку­соч­ки, как дя­ди­но от­ра­же­ние в зер­ка­ле, что я да­ве­ча раз­бил.
Они по­ра­ни­ли ме­ня. Я по­ре­зал­ся, как ре­бе­нок, раз­бив­ший елоч­ную иг­руш­ку и
по­пы­тав­ший­ся ее со­брать. Ка­кое мно­же­ство при­ня­лось то­гда спа­сать мое
ис­ко­вер­кан­ное те­ло! Из-за всей этой ку­терь­мы я не смог как сле­ду­ет по­про­щать­ся с
дя­дей. Ни­ко­гда бы уже. Да и ушел он так же ти­хо и неза­мет­но, как и по­явил­ся.
На­до бы­ло от­дать ему все. Да! С это­го и нуж­но бы­ло ему на­чать!
Впро­чем, в нем-то все и бы­ло. И все на­ча­лось с него...
Гла­ва I
Она не ста­ла до­ез­жать до до­ма и по­про­си­ла так­си­ста оста­но­вить воз­ле ноч­но­го
ма­га­зи­на. Вы­ныр­нув из тем­но­ты са­ло­на ма­ши­ны, вдох­ну­ла пол­ной гру­дью сы­рой
осен­ний воз­дух и от­кры­ла дверь неболь­шо­го за­ве­де­ния. На мгно­ве­нье ее осле­пил
яр­кий, раз­лив­ший­ся по бе­лым сте­нам и свер­ка­ю­ще­му ка­фель­но­му по­лу свет. Взя­ла
со стел­ла­жа мест­ную га­зе­ту, по­до­шла к зе­ва­ю­ще­му про­дав­цу и по­про­си­ла пач­ку
Virginia Slims. Па­рень за при­лав­ком про­тя­нул си­га­ре­ты, с ин­те­ре­сом гля­дя на
сто­я­щую пе­ред ним де­вуш­ку:
- С ва­ми все в по­ряд­ке? - спро­сил он, не ожи­дая, что его во­прос на­столь­ко
встре­во­жит по­се­ти­тель­ни­цу: де­вуш­ка вы­гля­де­ла так, буд­то уже дав­но от че­го-то
или ко­го-то убе­га­ет и ее вот-вот долж­ны пой­мать.
- Да, ко­неч­но, - от­ве­ти­ла она, рас­пла­чи­ва­ясь. - По­че­му вы спра­ши­ва­е­те?
- У вас вро­де как кровь на шее. Со­всем немно­го... - Про­да­вец до­стал сал­фет­ку и,
про­тя­нул де­вуш­ке. Она сто­я­ла в пол­ной нере­ши­тель­но­сти, ка­жет­ся, со­вер­шен­но его
не по­ни­мая. - Вы поз­во­ли­те? - Па­рень пе­ре­гнул­ся через при­ла­вок и кра­ем сал­фет­ки
до­тро­нул­ся до ее шеи. - Все­го па­ра ка­пель. Ни­че­го страш­но­го. Где это вы? -
улыб­нул­ся про­да­вец.
Ко­неч­но, он со­всем не пе­ре­жи­вал за нее. Про­сто она бы­ла кра­си­ва. И как-то по-
дет­ски без­за­щит­на. Длин­ная, сы­рая ночь и с ума сво­дя­щая ску­ка ино­гда за­став­ля­ют
об­ра­щать вни­ма­ние на то, что в спеш­ке дня оста­ет­ся неза­ме­чен­ным. "Мо­жет быть,
уже не пер­вый раз сю­да за­хо­дит. Жи­вет где-ни­будь непо­да­ле­ку и бы­ва­ет здесь
еже­днев­но..." - ду­мал ноч­ной про­да­вец, гля­дя на нее - устав­шую и немно­го
стран­ную.
- Ни­че­го страш­но­го, - по­вто­ри­ла она, вслед за ним. - Бла­го­да­рю, - вы­му­чен­но
улыб­ну­лась и по­спе­ши­ла к вы­хо­ду.
До до­ма - пе­рей­ти до­ро­гу и про­скольз­нуть через два пе­ре­ул­ка. Фо­нар­ные стол­бы
здесь слов­но и не ра­бо­та­ли ни­ко­гда и глав­ное в этой те­ме­ни - не под­вер­нуть но­гу на
ка­кой-ни­будь вы­бо­ине. Неболь­шой про­вин­ци­аль­ный го­ро­док, где все друг дру­га
зна­ют, но ни­ко­гда не ви­дят.
То­ро­пить­ся уже не име­ет смыс­ла. Боль­ше неку­да. Несмот­ря на ноч­ной хо­лод,
де­вуш­ка се­ла на ска­мей­ку во дво­ре до­ма и чирк­ну­ла за­жи­гал­кой. На осве­тив­шем­ся
ли­це за­свер­ка­ли сты­ну­щие кап­ли мо­ро­ся­ще­го до­ждя. И тут же по­гас­ли. "Те­перь
уже все, - по­ду­ма­ла она, об­лег­чен­но вы­дох­нув та­бач­ный дым из гру­ди, - те­перь уже
все сде­ла­но. Пусть до од­но­го те­перь не до­брать­ся. Это­го, по боль­шо­му сче­ту, и не
на­до. Все уже сде­ла­но." Де­вуш­ка бы­ла спо­кой­на, но ру­ки, не слу­ша­ясь, са­ми по
се­бе дро­жа­ли - то ли от хо­ло­да и сы­ро­сти, то ли от глу­бо­ко за­сев­ше­го стра­ха: что
бу­дет даль­ше? Ее най­дут. Обя­за­тель­но най­дут. Мо­жет быть... да нет... уже ищут и
ид­ти до­мой - не са­мое луч­шее ре­ше­ние. "Дом, ми­лый дом, - на сты­ну­щем ли­це
по­яви­лась усмеш­ка, - уют­ное гнез­дыш­ко, став­шее те­перь са­мым небез­опас­ным
ме­стом..."
Скры­вать­ся от по­ли­цей­ских она уже не со­би­ра­лась. Рань­ше это бы­ло
необ­хо­ди­мо­стью: нуж­но бы­ло во что бы то ни ста­ло до­брать­ся до тех, о ком ду­ма­ла
все по­след­нее вре­мя - тех, кто не имел пра­ва на жизнь и дол­жен был уме­реть са­мой
му­чи­тель­ной смер­тью. Она не мог­ла ни спать, ни есть и жи­ла по­след­ние два го­да
толь­ко меч­та­ми, гре­за­ми об их пред­смерт­ных су­до­ро­гах, пред­став­ляя, как сде­ла­ет
это, каж­дый раз при­ду­мы­вая все но­вые, бо­лее изощ­рен­ные каз­ни. И бы­ла уве­ре­на,
что ру­ка ее не дрогнет, от­прав­ляя вы­род­ков до­мой - в ад. Так и бы­ло: ни­ка­ких
со­мне­ний, ни­ка­ко­го вол­не­ния и серд­це сту­ча­ло все­гда раз­ме­рен­но и на удив­ле­ние
ров­но - да­же гнев, ко­то­рый преж­де сжи­гал ее из­нут­ри, в та­кие мо­мен­ты ку­да-то
ис­че­зал, осво­бож­дая ме­сто спо­кой­ствию и рас­чет­ли­во­сти. Сей­час же она
чув­ство­ва­ла се­бя со­вер­шен­но пу­стой: то, что бы­ло еще со­всем недав­но - смыс­лом
жиз­ни - со­вер­ше­но, и жизнь, как та­ко­вая, - те­перь бес­по­лез­ная шту­ка. И мож­но не
со­мне­вать­ся: ко­нец уже бли­зок и же­лать мож­но толь­ко од­но­го - лишь бы он на­стал
по­быст­рее.
Эхо от сту­ка каб­лу­ков по лест­нич­ным мар­шам за­пол­ни­ло пу­сто­ту подъ­ез­да: она не
спе­ша под­ня­лась на чет­вер­тый этаж. Ключ лег­ко во­шел в за­моч­ную сква­жи­ну и
за­мок су­хо щелк­нул. От­кры­ла дверь на­рас­паш­ку и оста­но­ви­лась в про­еме, буд­то
ре­шая - вой­ти или сей­час же раз­вер­нуть­ся и уй­ти прочь. Туск­лый, подъ­езд­ный свет,
до­брав­шись до нее, об­ри­со­вал си­лу­эт и бро­сил к но­гам вы­тя­нув­шу­ю­ся тень. Бы­ло
слыш­но, как в при­хо­жей ти­ка­ют ча­сы. И слыш­но соб­ствен­ное ды­ха­ние. За­хлоп­нув
за со­бой дверь, при­слу­ша­лась: из кух­ни скво­зи­ло ле­дя­ной све­же­стью и до­но­сил­ся
ше­лест за­на­ве­сок. По­хо­же, ок­но бы­ло от­кры­то. Не вклю­чая свет, она ки­ну­ла лег­кий
плащ и куп­лен­ную га­зе­ту на ко­мод в при­хо­жей и про­шла в ком­на­ту.
В тем­но­те си­лу­эты при­выч­ных ве­щей ее на­сто­ра­жи­ва­ли. С дет­ства не пе­ре­но­си­ла
тем­но­ты и, уже дав­но по­взрослев, все же так и не смог­ла от­де­лать­ся от глу­по­го
дет­ско­го стра­ха. Ок­но не за­што­ре­но, но и за ним на­столь­ко тем­но, что ни­че­го не
вид­но. Слыш­но толь­ко, как по кар­ни­зу ле­ни­во сту­чит дождь. "Гос­по­ди, как же ти­хо-
то, - по­ду­ма­ла она, гля­дя на уто­нув­ший в чер­но­те двор, - как пу­сто все..."
- Пра­виль­но де­ла­ешь, что не вклю­ча­ешь свет... - Уве­рен­ный муж­ской го­лос,
раз­дав­шись у нее за спи­ной, за­ста­вил за­стыть на ме­сте. "Ну вот и все... - Она
по­чув­ство­ва­ла, как на­ка­ты­ва­ет неудер­жи­мая и бес­чест­ная дрожь. - Нель­зя! Толь­ко
не так!"
- Мне неза­чем к нему при­вы­кать, - от­ве­ти­ла она, пы­та­ясь со­вла­дать с со­бой и
успо­ко­ить­ся. - Но, я ду­ма­ла, это бу­дет... бо­лее шум­ное пред­став­ле­ние. - От­кры­ла
ок­но и глу­бо­ко вдох­ну­ла, при­крыв гла­за, со­сре­до­та­чи­ва­ясь на мо­мен­те.
- Все за­ви­сит от те­бя. Я не в пер­вый раз ви­жу че­ло­ве­ка, ко­то­рый же­ла­ет толь­ко
од­но­го - по­быст­рее сдох­нуть.
- Так че­го же ты мед­лишь? - Де­вуш­ка мед­лен­но по­вер­ну­лась на звук
скрип­нув­ше­го под неждан­ным го­стем сту­ла. - Ты ведь не по­ли­цей­ский, вер­но?
- Эти рас­тя­пы слиш­ком мед­ли­тель­ны. - В ком­на­те бы­ло слиш­ком тем­но, чтобы
уви­деть по­явив­шу­ю­ся улыб­ку на ли­це незна­ком­ца. - У те­бя есть еще вре­мя... ми­нут
пять.
- И что даль­ше? - По­вер­нув­шись спи­ной к ок­ну, она пы­та­лась на­щу­пать
остав­лен­ные на под­окон­ни­ке нож­ни­цы: ес­ли вдруг под­вер­нет­ся удоб­ный мо­мент и
удаст­ся до­брать­ся до ноч­но­го по­се­ти­те­ля, то они мо­гут стать непло­хим сред­ством
для вскры­тия гор­ла.
- А даль­ше нач­нет­ся пред­став­ле­ние, ко­то­ро­го ты и жда­ла и, по­верь мне,
пред­став­ле­ние бу­дет очень шум­ное - да­же слиш­ком - и слиш­ком дол­гое для те­бя.
- Что это зна­чит?
- Это зна­чит, сдох­нуть быст­ро и лег­ко не по­лу­чит­ся. Как ни ста­рай­ся. Они пу­стят
газ и возь­мут те­бя в са­мом неж­ном ви­де, а даль­ше... ты же по­ни­ма­ешь, что вряд ли
они бу­дут лю­без­ны с убий­цей по­ли­цей­ских, один из ко­то­рых, ко все­му про­че­му, -
лю­би­мый сы­но­чек на­чаль­ни­ка мест­но­го УФСИН? Те­бя ждут не ча­сы и да­же не дни,
а дол­гие ме­ся­цы пы­ток и, уве­ряю, в этом де­ле они - боль­шие ма­сте­ра. И брось ты
эти нож­ни­цы, ес­ли уж так хо­чет­ся, - спра­ва, на сто­ле ле­жит beretta с пол­ным
ма­га­зи­ном. Го­во­рят, хо­ро­шее ору­жие. Прав­да, мерт­вый, я вряд ли смо­гу по­мочь.
Она вдруг по­ня­ла, да­же ощу­ти­ла, что "гость" уже пол­но­стью ее кон­тро­ли­ру­ет,
каж­дое дви­же­ние, зна­ет ее мыс­ли на­пе­ред, чи­та­ет ее, как рас­кры­тую кни­гу. И чем
черт не шу­тит? Мо­жет сей­час еще не вре­мя? Мысль о том, что те­перь от нее са­мой
уже ма­ло что за­ви­сит, по­че­му-то успо­ко­и­ла. Она по­до­шла к сто­лу и, по­ша­рив по
зер­каль­ной по­верх­но­сти ру­кой, дей­стви­тель­но на­щу­па­ла по­ли­мер­ную ру­ко­ять
пи­сто­ле­та.
- И ка­ким об­ра­зом ты мо­жешь по­мочь?
- Мо­гу пред­ло­жить ра­бо­ту.
- Ра­бо­ту? - Она усмех­ну­лась. - Это шут­ка та­кая? Ты не бо­ишь­ся, что я вско­ре уй­ду
в бес­сроч­ный от­пуск?
- Нет. Я его да­же щед­ро опла­чу. Но толь­ко по­сле то­го, как ты вы­пол­нишь свое
де­ло. - Си­лу­эт в глу­бине ком­на­ты ко­лых­нул­ся. - Кста­ти, ты не за­бы­ла про еще
од­но­го? Успев­ше­го удрать в са­мый по­след­ний мо­мент? Ду­маю, я смо­гу устро­ить
вам встре­чу.
Ярость мгно­вен­но вспых­ну­ла в ее гла­зах, но тут же угас­ла.
- И что же даль­ше?
- А "даль­ше" все за­ви­сит толь­ко от те­бя. - Ей по­ка­за­лось, он усмех­нул­ся, хо­тя она
и не ви­де­ла его ли­ца. - Я по­ни­маю, те­рять те­бе уже нече­го. Как и мне. Но я один на
этой зем­ле, а ты? Как ду­ма­ешь: ка­кая жизнь ждет твою кро­хот­ную до­чур­ку, ко­гда
она вы­рас­тет? Вы­рас­тет ли? Сколь­ко ей? Ка­жет­ся, чуть боль­ше го­да? А твоя
пре­ста­ре­лая мать? Ты точ­но уве­ре­на, что им да­дут нор­маль­но жить в этом затх­лом
го­ро­диш­ке? - Го­лос его зву­чал спо­кой­но и уве­ре­но, об­во­ла­ки­вая ее и за­во­ра­жи­вая, -
Сто­ит ли так эго­и­стич­но по­сту­пать? Ты, ра­зу­ме­ет­ся, умрешь... не сей­час, но поз­же.
Но я дам те­бе воз­мож­ность ото­мстить спол­на: так, что твои про­шлые "по­дви­ги"
по­ка­жут­ся дет­ской за­ба­вой.
- Мне боль­ше неко­му мстить.
- Лжешь. Се­бе же лжешь. По­верь мне - тех, кто за­слу­жи­ва­ет тво­ей ме­сти, го­раз­до
боль­ше, чем ты ду­ма­ешь. Впро­чем, я пред­ла­гаю не смерть - она и без ме­ня при­дет.
Я пред­ла­гаю счаст­ли­вую жизнь тво­ей до­че­ри, в ко­то­рой не бу­дет, ко­неч­но, ме­ста
те­бе, но раз­ве это сей­час важ­но? - Си­лу­эт под­нял­ся со сту­ла. - Ну вот и все. Ре­шай
са­ма. По­дой­ди к ок­ну, толь­ко осто­рож­но...
Она нере­ши­тель­но по­до­шла и уви­де­ла, как в глу­би­ну дво­ро­во­го ко­лод­ца
въез­жа­ют по­ли­цей­ские ма­ши­ны. Свет от фар и про­блес­ко­вых ма­яч­ков вы­хва­тил из
тем­но­ты ее мгно­вен­но озло­бив­ше­е­ся ли­цо и ли­цо непро­ше­но­го го­стя, уже
сто­яв­ше­го за ее спи­ной. Тем­ный ми­ни­вэн подъ­е­хал вплот­ную к подъ­ез­ду и из него
тот­час вы­сы­па­лись фигу­ры в чер­ном ка­му­фля­же. Че­ло­век в штат­ском, из-за сво­их
огром­ных раз­ме­ров боль­ше по­хо­жий на бо­ро­ва, вы­лез из го­лов­ной ма­ши­ны и, гля­дя
пря­мо на нее, за­орал изо всех сил: "При­та­щи­те эту су­ку жи­вой! Жи­вой!"
- Ты узна­ешь это­го ми­ло­го тол­стяч­ка? - незна­ко­мец шеп­тал ей на ухо, слег­ка
при­кос­нув­шись ши­ро­кой ску­лой к ее ли­цу. - А это го­рю­ю­щий па­паш­ка по­дон­ка,
уби­то­го то­бой два ча­са на­зад. Ну так... что ре­ши­ла?
Ее, сжи­ма­ю­щую в ру­ке бе­рет­ту, пе­ре­пол­ня­ла нена­висть. Нена­висть к то­му бо­ро­ву,
что вни­зу, к тем - за­ко­ван­ным в кевла­ро­вые ла­ты, что быст­ро под­ни­ма­ют­ся по
лест­ни­це, к се­бе и ко все­му ми­ру - на­столь­ко гад­ко­му и про­тив­но­му, что
спра­вед­ли­вее бы­ло бы его ута­щить вслед за со­бой в пре­ис­под­нюю. Она
при­це­ли­лась в от­кры­тое ок­но и вы­стре­ли­ла. Здо­ро­вяк, сто­яв­ший пря­мо под ок­на­ми,
вдруг скор­чил­ся и упал на мок­рый, от шед­ше­го до­ждя, ас­фальт, за­хлеб­нув­шись от
вне­зап­но­го уда­ра в жи­вот и прон­зи­тель­ной бо­ли.
- Те­перь за мной! - Незна­ко­мец рез­ко раз­вер­нул­ся и быст­рым ша­гом на­пра­вил­ся к
вы­хо­ду.
Не те­ряя вре­ме­ни, она по­сле­до­ва­ла за ним. Вы­бе­жа­ла из квар­ти­ры в чем бы­ла.
Даль­ше - в со­сед­нюю, ко­то­рая ока­за­лась от­кры­той и со­вер­шен­но пу­стой. По
длин­ной неосве­щен­ной при­хо­жей... по­во­рот - в го­сти­ную... незна­ко­мец, не
ко­леб­лясь ни се­кун­ды, за­лез на ши­ро­кий под­окон­ник рас­пах­ну­то­го ок­на и... ис­чез...
бред... она по­вто­ри­ла за ним... с на­руж­ной сто­ро­ны ок­на бол­та­ет­ся на вет­ру трос -
ухва­ти­лась за него и ее тут же по­та­щи­ло вверх. Через мгно­ве­нье незна­ко­мец
схва­тил ее за ру­ку и бук­валь­но за­бро­сил на же­стя­ную по­верх­ность кры­ши. Си­лы он
был, оче­вид­но, неимо­вер­ной.
- Сни­ми туфли, а то на­де­ла­ешь ды­рок доб­рым со­се­дям. - Усмех­нул­ся он и
взгля­нул на ча­сы на пра­вой ру­ке. - Три, че­ты­ре, оп!
Взрыв был та­кой си­лы, что, по­ка­за­лось, весь дом ру­шит­ся. Ее, оглу­шен­ную и
со­вер­шен­но по­те­ряв­шу­ю­ся, он слег­ка хлоп­нул по ще­ке:
- Со­бе­рись! Все толь­ко на­чи­на­ет­ся...
Она бе­жа­ла. Бо­си­ком по скольз­кой кры­ше, изо всех сил пы­та­ясь удер­жать
рав­но­ве­сие, чтобы не ска­тить­ся в тем­ную, сы­рую про­пасть дво­ро­во­го ко­лод­ца.
Серд­це бе­ше­но ко­ло­ти­лось, лег­ким не хва­та­ло воз­ду­ха, и она за­ды­ха­лась. Все бы­ло
слиш­ком быст­ро для нее, слиш­ком неве­ро­ят­но...
До­бе­жав до края до­ма, незна­ко­мец оста­но­вил­ся, осто­рож­но вы­гля­нул за па­ра­пет и
при­тя­нул ее к се­бе. Она по­чув­ство­ва­ла его ды­ха­ние на сво­ем пы­ла­ю­щем, как огонь,
ли­це - раз­ме­рен­ное и спо­кой­ное. Хруп­кую та­лию об­хва­тил трос, щелк­нул
стра­хо­воч­ный ка­ра­бин.
- Не бой­ся, - про­шеп­тал он и об­нял ее, - те­перь ты бу­дешь со мной до са­мо­го
кон­ца.
Она не успе­ла ни­че­го по­нять, как их по­та­щи­ло вниз, в са­мую чер­но­ту. Ми­мо
про­мельк­ну­ли ок­на и неве­ро­ят­ная боль вдруг охва­ти­ла всю по­яс­ни­цу - спус­ко­вое
устрой­ство оста­но­ви­ло их ма­лень­кий по­лет за метр от зем­ли. Он мгно­вен­но
от­стег­нул ее от ве­рев­ки.
В гла­зах все плы­ло. Раз­мы­тые очер­та­ния во­круг и дождь оже­сто­чен­но бью­щий по
ли­цу. Она уме­ла бе­жать, уме­ла скры­вать­ся и бы­ла уве­ре­на, что де­ла­ет это луч­ше,
чем кто бы то ни бы­ло, но сей­час все бы­ло так быст­ро, так быст­ро...
- Поз­во­ли­те за ва­ми по­уха­жи­вать?
Гла­за ста­ли ви­деть от­чет­ли­вей. "Незва­ный гость" сто­ял у толь­ко что подъ­е­хав­шей
ма­ши­ны, от­крыв двер­цу. Она се­ла на зад­нее си­де­нье, он - вслед за ней и ма­ши­на тут
же рва­ну­ла с ме­ста.
- Су­дя по на­ча­лу, ра­бо­тен­ка бу­дет не из лег­ких, - на­ко­нец от­ды­шав­шись,
про­из­нес­ла она, гля­дя в ок­но на про­но­ся­щи­е­ся ми­мо си­лу­эты мно­го­этаж­ных до­мов.
Ну и как те­бя зо­вут, мой неждан­ный спа­си­тель?
- Для те­бя - в са­мый раз.
- Ну?
- Что "ну"?
- У те­бя есть имя или мне са­мой при­ду­мать как те­бя на­зы­вать?
- Ал­маз.
- О-о-о! Ну и имеч­ко ты се­бе вы­брал! От са­мо­лю­бия точ­но не сдох­нешь! - она
рас­сме­я­лась.
- Не я - ро­ди­те­ли.
- Зна­чит ро­ди­те­ли не сдох­нут! - она про­дол­жа­ла сме­ять­ся, что боль­ше по­хо­ди­ло
уже на ис­те­ри­ку.
Ал­маз по­смот­рел на нее так, что смех сра­зу же пре­кра­тил­ся:
- Они уже умер­ли.
Мер­се­дес пред­ста­ви­тель­ско­го клас­са, по­пет­ляв по мно­го­чис­лен­ным пе­ре­ул­кам,
вы­ехал на осве­щен­ный про­спект и, пол­но­стью иг­но­ри­руя до­рож­ные зна­ки и
сиг­на­лы све­то­фо­ров, на пол­ной ско­ро­сти по­мчал­ся к вы­ез­ду из го­ро­да.
Мол­ча­ли­вый во­ди­тель, не про­ро­нив­ший за всю до­ро­гу ни сло­ва, вклю­чил
про­блес­ко­вые ма­я­ки, за­мер­цав­шие на ре­шет­ке ра­ди­а­то­ра до­ро­го­го немец­ко­го ав­то.
- Стран­но все это, - сно­ва за­го­во­ри­ла она. - Ку­да мы едем?
- Ту­да, где ты смо­жешь от­дох­нуть и на­брать­ся сил. - Ал­маз от­крыл ми­ни-бар,
до­стал бу­тыл­ку ко­нья­ка и ма­лень­кий сниф­тер. За ок­ном по­яви­лось КПП и на­ряд
по­сто­вой служ­бы, при ви­де ма­ши­ны мо­мен­таль­но встав­ший на­вы­тяж­ку и взяв­ший
под ко­зы­рек. Об­во­ла­ки­вая стек­ло, ко­ньяк по­лил­ся в пу­за­тую рюм­ку. - Дер­жи. Это
со­гре­ет те­бя, - он про­тя­нул ей аро­мат­ный на­пи­ток и "спа­сен­ная" с бла­го­дар­но­стью
его при­ня­ла.
- Это они ме­ня так при­вет­ству­ют?
- Нет, не те­бя. Го­судар­ствен­ную власть. А те­перь слу­шай ме­ня вни­ма­тель­но.
Через час ты до­едешь до неболь­шо­го го­род­ка. На­зы­ва­ет­ся он Крас­но­у­фимск.
Во­ди­тель те­бя до­ве­зет до са­мо­го до­ма. Где ты и про­бу­дешь ров­но неде­лю. - Он
до­стал из внут­рен­не­го кар­ма­на на­сквозь про­мок­ше­го пла­ща пух­лый кон­верт. -
Возь­ми это. Здесь твоя но­вая жизнь и жизнь тво­их близ­ких. Си­ди ти­хо, осо­бо не
вы­со­вы­вай­ся и, ра­зу­ме­ет­ся...
- Я еще не да­ла сво­е­го со­гла­сия, - вдруг пе­ре­би­ла она сво­е­го со­бе­сед­ни­ка,
мгно­вен­но при­няв со­вер­шен­но се­рьез­ный вид. - Мне все рав­но уми­рать. Я знаю
это. И, на­сколь­ко по­ни­маю, ты хо­чешь ку­пить мою смерть. Толь­ко не со­всем
по­нят­но, с че­го это она так те­бе нуж­на?
- Твоя смерть - след­ствие ра­бо­ты. Мне необ­хо­ди­мо толь­ко то, что за­кон­чит­ся для
те­бя смер­тью. - Не от­во­дя глаз, он смот­рел пря­мо на нее. - Ты ведь са­ма
по­ни­ма­ешь, что - смерт­ни­ца. Счи­тай, что ты се­го­дня уже умер­ла, но еще есть
воз­мож­ность ото­мстить по­след­не­му из остав­ших­ся. Ото­мстить так, что это вой­дет в
ис­то­рию...
- Я вот ни­как не пой­му, - она сно­ва пе­ре­би­ла его, - ма­ши­на, бе­ше­ные про­гул­ки по
кры­ше, взрыв этот - все ведь бы­ло уже спла­ни­ро­ва­но. А ес­ли бы я от­ка­за­лась, м? -
Она с ин­те­ре­сом раз­гля­ды­ва­ла сво­е­го спут­ни­ка, ко­то­рый толь­ко что вы­та­щил ее из,
ка­за­лось, без­вы­ход­ной си­ту­а­ции, и о ко­то­ром ей ров­ным сче­том ни­че­го не бы­ло
из­вест­но. У него бы­ли во­сточ­ные чер­ты: ши­ро­кие ску­лы на ху­дом ли­це и ко­сой
раз­рез глу­бо­ко по­са­жен­ных глаз, смот­ря­щих на нее с со­вер­шен­ным без­раз­ли­чи­ем.
Ее буд­то чем-то при­тя­ги­ва­ло к нему - хищ­но­му и от­чуж­ден­но­му.
- Ты не от­ка­за­лась. - От его взгля­да ей ста­ло не по се­бе. - Слу­шай и боль­ше не
пе­ре­би­вай. Через неде­лю ты ся­дешь на по­езд. Би­лет у те­бя есть. В раз­го­во­ры ни с
кем не всту­па­ешь, на ме­сте те­бя встре­тят и мы уви­дим­ся сно­ва. - Во­ди­тель сни­зил
ско­рость и свер­нул на обо­чи­ну фе­де­раль­ной трас­сы.
- Ме­ня бу­дут ис­кать.
- Те­бя не бу­дут ис­кать. Твой об­го­рев­ший труп най­ден в тво­ей же взо­рван­ной час
на­зад квар­ти­ре. Твои оси­ро­тев­шие род­ствен­ни­ки уже зна­ют, что те­бя нет в жи­вых.
Да, - он улыб­нул­ся, - чуть не за­был: в кон­вер­те кви­тан­ция - по­ло­ви­на сум­мы уже
пе­ре­чис­ле­на на счет тво­ей до­че­ри.
- Но у нее нет сче­та...
- Уже есть. По­ка все. Осталь­ное - об­су­дим через неде­лю, при встре­че, - ма­ши­на
оста­но­ви­лась. - И помни: с это­го мо­мен­та ты ни на се­кун­ду не оста­нешь­ся од­на. До
встре­чи, - он вы­шел из ма­ши­ны под про­лив­ной дождь, мяг­ко за­крыл дверь и под­нял
во­рот­ник. Во­ди­тель сно­ва вы­ру­лил на трас­су и ма­ши­на мо­мен­таль­но на­бра­ла
су­ма­сшед­шую ско­рость.
Про­но­ся­ща­я­ся ми­мо жизнь ка­за­лась нена­сто­я­щей. В са­лоне бы­ло теп­ло и уют­но.
Она уже по­чти об­сох­ла, а ко­ньяк при­ят­но со­гре­вал из­нут­ри. За ок­ном же хле­стал
дождь, и гу­стой лес, об­сту­пив­ший до­ро­гу с двух сто­рон, ощу­щал­ся нежи­вым. Она
взя­ла в ру­ки кон­верт и по­смот­ре­ла со­дер­жи­мое: до­ку­мен­ты, же­лез­но­до­рож­ный
би­лет, день­ги, пла­сти­ко­вая кар­та и кви­тан­ция. Раз­вер­ну­ла ее: ше­сти­знач­ная циф­ра...
вполне непло­хо для по­ло­ви­ны сум­мы. За­гля­нув в бланк све­же­го, еще пах­ну­ще­го
ти­по­гра­фи­ей, пас­пор­та, усмех­ну­лась: ну и имеч­ко - Зоя... Зоя Оси­но­ва, 21 год,
вы­дан Цен­траль­ным УВД го­ро­да Ека­те­рин­бург. "Хоть Ма­га­дан, - по­ду­ма­ла чу­дом
спас­ша­я­ся "Зоя", - так ли уж важ­но для тру­па..."
Гла­ва 2
Ко­гда все толь­ко на­чи­на­лось, точ­нее - ста­ло под­хо­дить к кон­цу, она по­след­ний раз
дер­жа­ла на ру­ках свою доч­ку. Лю­би­мую. Го­ди­ка еще нет. Тя­же­ло бы­ло остав­лять ее
ма­те­ри, но тя­же­лее - врать, что это со­всем нена­дол­го. Зна­ла, зна­ла, что боль­ше не
вер­нет­ся и - вра­ла. От на­хлы­нув­ших вос­по­ми­на­ний и оче­ред­ной пор­ции ко­нья­ка на
гла­зах блес­ну­ли сле­зы. "Так бы­ло на­до, - пы­та­лась она се­бя успо­ко­ить, - со мной у
нее не бы­ло бы ни­ка­кой жиз­ни... это хо­ро­шо, что она не бу­дет ме­ня да­же пом­нить...
знать обо мне. Ба­буш­ка не рас­ска­жет..."
А бы­ла вполне обыч­ная мо­ло­дая жизнь сту­дент­ки тре­тье­го кур­са ме­ди­цин­ско­го
уни­вер­си­те­та. Жизнь, ко­то­рая бы­ла пол­на впе­чат­ле­ний, бы­ла на­пол­не­на
ин­те­рес­ны­ми людь­ми и уче­бой, стра­стью к тан­цам и лю­бо­вью к мо­ло­до­му
че­ло­ве­ку - жизнь, в пред­вку­ше­нии яр­ко­го, неве­ро­ят­но­го бу­ду­ще­го.
Точ­но та­кая же дожд­ли­вая, осен­няя ночь. Но ей не хо­лод­но. На­про­тив, ей очень
ве­се­ло. Ей хо­ро­шо. Она с лю­би­мым че­ло­ве­ком тан­цу­ет в клу­бе. При­ят­ная
ат­мо­сфе­ра, ла­тин­ские рит­мы... На фа­куль­те­те она - луч­шая, ма­ма за свою дочь уже
не бес­по­ко­ит­ся, са­мый кра­си­вый на све­те па­рень лю­бит ее, и он так близ­ко, что
за­хва­ты­ва­ет от сча­стья дух. Они так дав­но ни­ку­да не хо­ди­ли вме­сте... Он сме­ет­ся и
про­тя­ги­ва­ет ей бо­кал с кок­тей­лем...
Бо­кал вы­скаль­зы­ва­ет из его рук и раз­би­ва­ет­ся, ко­гда креп­кий спец­на­зо­вец сби­ва­ет
его с ног уда­ром при­кла­да в го­ло­ву. Ли­ца, из-за плот­ной чер­ной мас­ки, не вид­но -
толь­ко гла­за, с без­раз­ли­чи­ем смот­ря­щие на нее: "На пол, су­ка!.." - и, не до­жи­да­ясь
от­ве­та, он хва­та­ет ее за во­ло­сы и со всей си­лы бьет о бар­ную стой­ку.
Ка­кая-то про­вер­ка... ка­кие-то нар­ко­ти­ки... Она не по­ни­ма­ет, что про­ис­хо­дит: их
за­тал­ки­ва­ют в мик­ро­ав­то­бус вме­сте с де­сят­ком та­ких же пе­ре­пу­ган­ных, из­би­тых
лю­дей и ку­да-то ве­зут. Сло­ман­ный нос нестер­пи­мо бо­лит, глаз не ви­дит от
лью­щей­ся кро­ви из рас­се­чен­ной бро­ви. Она еще пы­та­ет­ся се­бя успо­ко­ить: что все
страш­ное уже по­за­ди, что сей­час они при­едут - там, ко­неч­но, раз­бе­рут­ся и их
от­пу­стят. Боль­ше бить ни­кто не бу­дет... Толь­ко что счаст­ли­вый, це­ло­вав­ший ее
па­рень, ле­жит, за­хле­бы­ва­ясь соб­ствен­ной кро­вью на по­лу, у ее ног. И она ни­чем,
со­вер­шен­но ни­чем не мо­жет ему по­мочь - гад­ко! Как же это гад­ко...
Кош­мар, ко­то­рый, те­перь уже, не за­кон­чит­ся ни­ко­гда. Их при­во­зят и дво­их
за­тал­ки­ва­ют в ка­бинет, бьют сно­ва и силь­но; кор­ча­щих­ся на по­лу и во­ю­щих от бо­ли
та­щат за ру­ки и при­сте­ги­ва­ют к ба­та­рее. За­пах гни­ю­ще­го ли­но­ле­ума, кро­ви и
рвот­ных масс. Все те­ло - оглу­шен­ное и бес­по­мощ­ное - тря­сет; они что-то кри­чат
им, но она ни­че­го не слы­шит, рас­су­док от­ка­зы­ва­ет­ся по­ни­мать, но гла­за, гла­за -
будь они про­кля­ты! - все ви­дят.
Они су­ют ему ка­кую-то бу­маж­ку и руч­ку, кри­чат и бьют сно­ва... и сно­ва... и еще
раз. Они об­ли­ва­ют его с ног до го­ло­вы и на­чи­на­ют все за­но­во. Те­перь и ее оче­редь -
строч­ки плы­вут пе­ред гла­за­ми. "По­жа­луй­ста! Боль­ше не на­до..." - лишь бы его
боль­ше не тро­га­ли, не на­до! У дар в жи­вот и вне­зап­ная боль от­клю­ча­ют со­зна­ние.
"Гос­по­ди, толь­ко не воз­вра­щай ме­ня! Умо­ляю!"
Но гла­за вновь от­кры­ва­ют­ся и ви­дят чет­ве­рых, сто­я­щих пря­мо над ней -
сме­ю­щих­ся. Гад­кий смех, мерз­кий смех... од­на из фигур на­кло­ня­ет­ся и сры­ва­ет с
нее блуз­ку. Она не в со­сто­я­нии да­же по­ше­ве­лить паль­цем, но, уже спу­стив­ший
се­рые по­ли­цей­ские брю­ки, бьет ее на­от­машь по ли­цу.
Мерз­кий смех, гад­кий смех...
Невы­но­си­мая боль и от­ча­я­ние сно­ва остав­ля­ют без чувств. Ее бро­са­ют на по­лу, в
кро­ви, пе­ре­ме­шан­ной с гря­зью с по­ли­цей­ских бо­ти­нок. Но по­сле воз­вра­ща­ют­ся.
Та­щат, как сло­ман­ную кук­лу, по туск­ло осве­щен­но­му ко­ри­до­ру - лязг клю­чей,
гро­хот за­со­ва - тем­ное, душ­ное ме­сто, на­сквозь сы­рое, рас­цве­та­ю­щее гни­лью и
пле­се­нью. Сно­ва фигу­ры и их уже боль­ше... мно­го боль­ше... они под­би­ра­ют­ся
та­ту­и­ро­ван­ны­ми паль­ца­ми к шее, тя­нут за во­ло­сы - они так близ­ко, что вонь из их
рас­крыв­ших­ся ртов отрав­ля­ет остав­ший­ся рас­су­док. И сно­ва нестер­пи­мая боль -
про­пасть, бес­ко­неч­ная про­пасть хо­хо­чу­ще­го, нескон­ча­е­мо­го безу­мия.
Со­зна­ние вер­ну­лось уже в боль­нич­ной па­ла­те. Ночь за ок­ном, шам­ка­ю­щая
без­зу­бым ртом ста­руш­ка на со­сед­ней кой­ке, шар­ка­нье чьих-то ша­гов в пу­стом
ко­ри­до­ре.
Она за­кри­ча­ла. Изо всех сил. Буд­то пы­та­ясь осо­знать, что еще жи­ва. Блед­ные,
ис­сох­шие лю­ди в огром­ной па­ла­те пе­ре­по­ло­ши­лись, за­скри­пе­ли на кой­ках,
бор­мо­та­ние и сто­ны за­пол­ни­ли всю ее пы­ла­ю­щую ог­нем го­ло­ву. При­бе­жав­шая
мед­сест­ра, вы­ма­те­рив­шись, про­вор­но вста­ви­ла иг­лу в ве­ну и боль­ная мгно­вен­но
усну­ла тя­же­лым, вос­па­лен­ным сном.
Мать, по­се­дев­шая за од­ну ночь, при­шла на сле­ду­ю­щее утро. "Ни­че­го... ни­че­го... -
при­го­ва­ри­ва­ла ма­ма, пла­ча и дер­жа дочь за ру­ку. - Жи­ва, глав­ное - жи­ва..."
Цеп­ля­ю­ща­я­ся за жизнь, она еще не по­ни­ма­ла слов ма­те­ри, но вско­ре узна­ла, что
па­рень ее раз­бил­ся на­смерть при па­де­нии с чет­вер­то­го эта­жа, пы­та­ясь, как
со­об­щи­ли в по­ли­ции, сбе­жать.
Через два дня па­ци­ент­ку по­се­тил сле­до­ва­тель - мо­ло­дой, несклад­ный че­ло­век.
Слиш­ком ху­дой для сво­е­го че­рес­чур боль­шо­го ро­ста, он скло­нил­ся над ней и
со­об­щил, что на нее за­ве­де­но уго­лов­ное де­ло по ста­тье две­сти два­дцать вось­мой,
ча­сти пер­вой - сбыт нар­ко­ти­ков. Взяв с об­ви­ня­е­мой под­пис­ку о невы­ез­де, он
улыб­нул­ся и про­из­нес: "Ес­ли бы вы не ока­зы­ва­ли со­про­тив­ле­ния при аре­сте, то не
толь­ко бы из­бе­жа­ли боль­нич­ной кой­ки, но и, воз­мож­но, от­де­ла­лись
незна­чи­тель­ным штра­фом. У вас есть вре­мя по­ду­мать, ес­ли вы сде­ла­е­те
пра­виль­ный вы­бор и на­ше со­труд­ни­че­ство с ва­ми бу­дет пло­до­твор­ным, то - по­че­му
нет? - все все­гда мож­но ис­пра­вить."
По­чти ме­сяц она про­ве­ла в боль­ни­це, ме­няя од­ну, во­ня­ю­щую все­ми бо­лез­ня­ми
сра­зу, па­ла­ту на дру­гую, од­но от­де­ле­ние - на дру­гое. Вра­чи, на­блю­дав­шие ее, веч­но
устав­шие и со­вер­шен­но от­чуж­ден­ные, быст­ро по­ста­ви­ли свою па­ци­ент­ку на но­ги,
но тут же оглу­ши­ли дву­мя из­ве­сти­я­ми: у нее по­ло­жи­тель­ный ре­зуль­тат на ВИЧ и
она бе­ре­мен­на.
В про­ис­хо­дя­щее бы­ло труд­но по­ве­рить. С кем угод­но - ведь в жиз­ни вся­кое
бы­ва­ет, бы­ва­ет же, но по­че­му - с ней? Что она сде­ла­ла та­ко­го?
Вра­чи уве­ря­ли, что все со­всем не так пло­хо: ин­фи­ци­ро­ван­ные те­перь жи­вут
до­ста­точ­но дол­го, что бо­лезнь, при совре­мен­ных пре­па­ра­тах, уже не смер­тель­ная,
но боль­ше - хро­ни­че­ская, а де­ти же, в се­ми­де­ся­ти слу­ча­ях из ста рож­да­ют­ся
со­вер­шен­но здо­ро­вы­ми. Будь они про­кля­ты эти слу­чаи! Но...
Вре­мя шло и, со­глас­но по­го­вор­ке, долж­но ле­чить. Но все ока­за­лось со­всем не так.
Рас­сле­до­ва­ние по ее де­лу про­шло быст­ро и без лиш­них про­во­ло­чек. Несклад­ный
сле­до­ва­тель сна­ча­ла де­лал вид, что дей­стви­тель­но вни­ма­тель­но слу­ша­ет, да­же что-
то у се­бя в бу­ма­гах за­пи­сы­вал, но все ее "рос­сказ­ни" про по­дон­ков в по­го­нах вско­ре
ему со­вер­шен­но осто­чер­те­ли. Мно­го­чис­лен­ные дру­зья и по­дру­ги то­же де­ла­ли вид и
уве­ще­ва­ли не лезть на ро­жон: "Этим нелю­дям са­мим на­до в тюрь­му..." - го­во­ри­ли
они, но за ее спи­ной шу­шу­ка­лись: "Слу­шай, и не по­ве­ри­ла бы ни­ко­гда, что на­ша-то
на та­кое спо­соб­на. А что им там, в ме­де? Им, го­во­рят, мно­го че­го до­ступ­но, вот и
тор­гу­ют по­ма­лень­ку, да и са­ми не брез­гу­ют."
Слу­хи о том, что она ВИЧ-ин­фи­ци­ро­ва­на рас­полз­лись по ма­лень­ко­му рай­о­ну
мгно­вен­но. Впро­чем, она и са­ма не скры­ва­ла. Ей, озло­бив­шей­ся и воз­не­на­ви­дев­шей
все во­круг, ста­ло да­же ин­те­рес­но: сколь­ко же в дей­стви­тель­но­сти у нее на­сто­я­щих
дру­зей? Ока­за­лось - ни од­но­го. Кто-то по­на­ча­лу еще за­хо­дил, вы­му­чен­но улы­бал­ся,
ин­те­ре­со­вал­ся все ли в по­ряд­ке и как здо­ро­вье, бо­ясь при­тро­нуть­ся к чаш­ке чая
пе­ред со­бой, но и по­след­ние очень ско­ро ис­чез­ли со­всем. Ста­руш­ки у подъ­ез­да
тот­час умол­ка­ли, ко­гда она вы­хо­ди­ла, на ули­це ее на­ча­ли об­хо­дить сто­ро­ной как
про­ка­жен­ную, а ес­ли слу­чай­но стал­ки­ва­лись - смот­ре­ли с нескры­ва­е­мой зло­бой.
Сле­до­ва­тель не со­врал: все на са­мом де­ле мож­но ис­пра­вить, ес­ли ре­шить по-
свой­ски. Мать - един­ствен­ная, кто не от­вер­нул­ся о нее, - пы­тав­ша­я­ся хоть как-то
по­мочь, раз­ме­ня­ла трех­ком­нат­ную квар­ти­ру на од­но­ком­нат­ную в са­мом от­да­лен­ном
рай­оне. Из-за спеш­ки раз­мен вы­гля­дел боль­ше как во­ров­ство, но мать бы­ла
со­глас­на на лю­бые усло­вия, лишь бы вы­ру­чить нуж­ную сум­му в срок. Сле­до­ва­тель
остал­ся до­во­лен, как и су­дья, так­же не остав­ший­ся в на­кла­де.
Учи­ты­вая воз­ник­шие "смяг­ча­ю­щие ви­ну под­су­ди­мой об­сто­я­тель­ства" суд,
име­нем Рос­сий­ской Фе­де­ра­ции, при­го­во­рил ее к трем го­дам ли­ше­ния сво­бо­ды
услов­но, с пра­вом об­жа­ло­вать при­го­вор в вы­ше­сто­я­щих ин­стан­ци­ях. С по­каз­ным
без­раз­ли­чи­ем вы­слу­шав до­во­ды судьи (ведь ре­ше­ние бы­ло за­ра­нее из­вест­но), она,
со сту­ком су­дей­ско­го мо­лот­ка, отя­го­щен­ная уже за­мет­но вы­рос­шим жи­во­том,
груз­но вста­ла и вы­шла. Имен­но то­гда, ни­ко­му не ска­зав ни сло­ва, она твер­до
ре­ши­ла до­бить­ся спра­вед­ли­во­сти лю­бой це­ной. По­про­сив мать оста­вить ее од­ну,
она в за­дум­чи­во­сти на­пра­ви­лась по ста­ро­му адре­су. И силь­но уди­ви­лась, ко­гда
дверь ей от­крыл со­вер­шен­но незна­ко­мый че­ло­век. По­про­сив про­ще­нья, спу­сти­лась
по лест­ни­це и, сев на ска­мей­ку, сно­ва за­ду­ма­лась. На ули­це бы­ло пу­стын­но и
вет­ре­но. Ре­бе­нок внут­ри нее за­ше­ве­лил­ся. "Ху­ли­ган­ка, не пи­най ме­ня. - она
по­ло­жи­ла ру­ки на жи­вот и, улыб­нув­шись, про­шеп­та­ла - Ты бу­дешь счаст­ли­вой.
Бу­дешь..."
Через три ме­ся­ца она ро­ди­ла. Без ка­ких-ли­бо ослож­не­ний и экс­цес­сов. Врач-
ги­не­ко­лог при­ни­мал ро­ды с нескры­ва­е­мым от­вра­ще­ни­ем, но су­ет­ли­вые аку­шер­ки
под­бад­ри­ва­ли ро­же­ни­цу как мог­ли. И, сла­ва Бо­гу, ре­бе­нок ро­дил­ся аб­со­лют­но
здо­ро­вым. Доч­ка бы­ла на­ре­че­на Яной.
Мать на­сто­я­ла на том, чтобы увез­ти но­во­рож­ден­ную с со­бой в де­рев­ню, к
род­ствен­ни­кам - и до­во­ды ее бы­ли слиш­ком убе­ди­тель­ны, чтобы не со­гла­сить­ся с
ни­ми, как это ни тя­же­ло бы­ло сде­лать. И вско­ре мать увез­ла Яну, а она оста­лась -
необ­хо­ди­мые ле­кар­ства в де­ревне не до­стать, да и не нуж­но это - по­яв­лять­ся там,
где от те­бя непре­мен­но нач­нут ша­ра­хать­ся как от чум­ной да­же род­ствен­ни­ки.
Вре­мя от вре­ме­ни она при­ез­жа­ла. Бра­ла на ру­ки со­всем кро­хот­ную Яну и ухо­ди­ла
в даль­нюю ком­на­ту. Род­ствен­ни­ки не ме­ша­ли: шу­шу­ка­лись по уг­лам, а при ви­де ее
сра­зу же бро­са­лись за ка­кое-ни­будь неот­лож­ное де­ло. Впро­чем, это бы­ло для нее
уже на­столь­ко при­выч­но, что она не об­ра­ща­ла ни­ка­ко­го вни­ма­ния. Стран­ное де­ло,
но то, что бы­ло важ­но преж­де, те­перь ста­ло со­вер­шен­но без­раз­лич­ным. Лю­ди,
мне­ние ко­то­рых ка­за­лось зна­чи­мым, те­перь не пред­став­ля­ли ни­ка­ко­го ин­те­ре­са. Ее
да­же за­бав­ля­ла вся эта воз­ня: они буб­нят что-то се­бе под нос, рас­суж­да­ют о ка­ких-
то смыс­лах жиз­ни, при­ста­ют друг к дру­гу со смеш­ны­ми со­ве­та­ми, то жа­лу­ют­ся, то
ми­рят­ся, то про­кли­на­ют всех на све­те - бес­тол­ко­вое та­ра­ка­нье ко­по­ше­ние,
за­кан­чи­ва­ю­ще­е­ся все­гда и для всех оди­на­ко­во бес­тол­ко­во. Но толь­ко не для нее.
Месть да­ет жить пол­ной жиз­нью, от­би­рая ее у дру­гих.
Несу­щий­ся на пол­ной ско­ро­сти мер­се­дес уже въе­хал в чер­ту неболь­шо­го
ураль­ско­го го­род­ка. Со­здан­ный несколь­ко сто­ле­тий на­зад как кре­пость для
усми­ре­ния "смут­ных баш­кир", он и сей­час вы­гля­дел още­ти­нив­шим­ся.
Недру­же­люб­ный, пу­стын­ный ноч­ной го­род. Про­ехав ми­мо крас­но­ка­мен­но­го
пра­во­слав­но­го со­бо­ра, ма­ши­на ныр­ну­ла в неболь­шой пе­ре­улок и оста­но­ви­лась
воз­ле неболь­шо­го, од­но­этаж­но­го де­ре­вян­но­го до­ма.
- Клю­чи над ко­зырь­ком, - про­из­нес во­ди­тель.
Она не ста­ла его рас­спра­ши­вать. Ни к че­му. Взя­ла кон­верт и, при­хва­тив по­ча­тую
бу­тыл­ку ко­нья­ка, вы­шла. На ули­це ста­ло еще хо­лод­ней, чем преж­де. Но дождь уже
кон­чил­ся. Съе­жив­шись, она про­во­ди­ла взгля­дом быст­ро уда­ля­ю­щу­ю­ся ма­ши­ну и
под­ня­лась на крыль­цо. Воз­ле мас­сив­ной вход­ной две­ри бы­ла таб­лич­ка: "Му­зей
ис­то­рии г. Крас­но­у­фимск" и ни­же объ­яв­ле­ние: "Вре­мен­но не ра­бо­та­ет. Ре­монт".
По­ша­рив свер­ху сво­бод­ной ру­кой, на­шла ключ, вста­ви­ла в за­моч­ную сква­жи­ну и
от­кры­ла.
В нос уда­рил за­пах ста­рой изъ­еден­ной дре­ве­си­ны. Спра­ва на стене она на­щу­па­ла
вы­клю­ча­тель и за­жгла сти­ли­зо­ван­ные под ке­ро­си­но­вые лам­пы бра - дом из­нут­ри
по­ка­зал­ся ей ку­да боль­ше, чем сна­ру­жи. Бре­вен­ча­тые сте­ны сплошь бы­ли за­ве­ша­ны
плен­кой, под ко­то­рой бы­ли са­мые раз­но­об­раз­ные ве­щи, в про­шлом, на­вер­ное,
имев­шие для хо­зя­ев огром­ную цен­ность, но те­перь - пред­став­ляв­ши­е­ся не бо­лее,
чем стран­ны­ми по сво­е­му устрой­ству экс­по­на­та­ми. Дос­ки под ее но­га­ми скри­пе­ли,
при­поды­ма­е­мый ее ру­ка­ми цел­ло­фан шур­шал и пыль тот­час на­чи­на­ла кру­жить­ся в
воз­ду­хе и ще­ко­тать нозд­ри.
В од­ной един­ствен­ной, но огром­ных раз­ме­ров ком­на­те на­хо­ди­лась хо­зяй­ская
утварь тех, кто жил в этих кра­ях, по­хо­же, с эпо­хи нео­ли­та и до на­сто­я­щих вре­мен:
гли­ня­ные че­реп­ки, горш­ки и ку­быш­ки, кор­ча­ги и скреб­ки для ло­ша­дей, чер­па­ки и
лож­ки с за­мыс­ло­ва­тым пле­те­ным ор­на­мен­том, дет­ские иг­руш­ки и лап­ти, ви­ся­щие
на гвоз­дях, но боль­ше все­го ее за­ин­те­ре­со­ва­ла, сто­я­щая пря­мо в цен­тре по­ме­ще­ния,
так же, как и все - скры­тая за­пы­лен­ной плен­кой, - стек­лян­ная вит­ри­на с
че­ло­ве­че­ской фигу­рой в пол­ный рост внут­ри. Она от­дер­ну­ла по­жел­тев­ший,
гряз­ный цел­ло­фан и пе­ред ней ока­зал­ся сол­дат в мун­ди­ре вре­мен на­по­лео­нов­ских
войн, встав­ший во фрунт и смот­ря­щий пласт­мас­со­вы­ми гла­за­ми пря­мо на нее. Су­дя
по таб­лич­ке, это был ка­но­нир - ар­тил­ле­рист, об­слу­жи­ва­ю­щий пуш­ки. Оде­тый в
тем­но-зе­ле­ный мун­дир с чер­ны­ми об­шла­га­ми и крас­ной вы­пуш­кой, что, сле­до­ва­ло
из тек­ста, сим­во­ли­зи­ро­ва­ло дым и огонь, уса­тый ма­не­кен дер­жал­ся од­ной ру­кой за
шпа­гу, ви­ся­щую на пе­ре­вя­зи с ле­вой сто­ро­ны.
Не силь­но увлек­шись ис­то­ри­ей го­ро­да, она от­хлеб­ну­ла из бу­тыл­ки и, гля­дя на
ка­но­ни­ра, усмех­ну­лась: "Бу­дешь? Или ты свое уже от­пил?" Ка­но­нир мол­чал.
"По­се­ти­тель­ни­ца" про­шла по скри­пя­щим по­ло­ви­цам вглубь ком­на­ты, где сто­я­ла
огром­ная кро­вать, ого­ро­жен­ная стол­би­ка­ми с ка­на­та­ми. "Де­вят­на­дца­тый век" -
про­чи­та­ла она, пе­ре­шаг­ну­ла ка­нат, сдер­ну­ла плен­ку и упа­ла, рас­ки­нув ру­ки, на
ста­ро­мод­ную пу­хо­вую пе­ри­ну. Ей по­ка­за­лось, что пахнет как-то... по-де­ре­вен­ски...
так, как не мо­жет пах­нуть в бе­тон­ных го­род­ских ко­роб­ках квар­тир. По-хо­зяй­ски
рас­ки­да­ла по по­сте­ли мно­го­чис­лен­ные по­душ­ки, ко­то­рые бы­ли сло­же­ны гор­кой
(так неко­то­рые в сель­ской мест­но­сти скла­ды­ва­ют их до сих пор), но ей это
пред­ста­ви­лось со­всем как в бар­ском до­ме па­ру сто­ле­тий на­зад, хо­тя она ров­ным
сче­том ни­че­го не зна­ла об убран­стве бар­ских по­ко­ев. "Из гря­зи в кня­зи" - по­че­му-
то взбре­ло ей в го­ло­ву и, по­чув­ство­вав неве­ро­ят­ную уста­лость и сла­бость во всем
те­ле, за­вер­ну­лась в бе­ло­снеж­ное по­кры­ва­ло и тот­час усну­ла.
В ста мет­рах от до­ма мо­ло­дой, ко­рот­ко стри­жен­ный па­рень, устав­ший и
про­мок­ший на­сквозь от це­ло­го дня, про­ве­ден­но­го под до­ждем, си­дел в ма­шине,
оди­но­ко сто­я­щей на обо­чине, грел­ся от вклю­чен­ной печ­ки, пил го­ря­чий ко­фе из
тер­мо­са и смот­рел на экран нет­бу­ка, на­блю­дая за тем, как, уку­тав­шись и под­жав к
гру­ди но­ги, она мир­но спит.
Это все - не бо­лее чем плы­ву­щие ре­кой вос­по­ми­на­ния. Кар­тин­ки из про­шло­го,
че­ре­ду­ю­щи­е­ся, тол­пя­щи­е­ся, рву­щи­е­ся без оче­ре­ди об­рыв­ки уно­ся­щей­ся в ни­ку­да
жиз­ни - то един­ствен­ное, что за­став­ля­ет во­ро­чать­ся в по­сте­ли, уча­ща­ет
серд­це­би­е­ние; раз­би­тая на оскол­ки жизнь, при­ни­ма­ю­щая утром фор­му ском­кан­но­го
оде­я­ла. Там, где нет ни­ка­кой гра­ни­цы меж­ду ре­аль­но­стью и вы­мыс­лом, воз­мож­ным
и невоз­мож­ным, где нет да­же са­мих этих по­ня­тий, она ино­гда бы­ва­ет имен­но та­кой,
ка­кой долж­на бы­ла быть - счаст­ли­вой до бес­па­мят­ства, на­сла­жда­ю­щей­ся
бес­ко­неч­ной кра­со­той окру­жа­ю­щих ее лю­дей, хло­па­ю­щей со сме­хом в ла­до­ни,
ло­вя­щей круп­ные, пу­ши­стые сне­жин­ки ртом - са­мой на­сто­я­щей, са­мой жи­вой из
всех жи­вых.
Ее сон все­гда на­чи­нал­ся с од­но­го и то­го же: она - счаст­ли­вая от че­го-то еще не
слу­чив­ше­го­ся - с ре­бя­чьей прыт­ко­стью взбе­га­ет по лест­ни­це, от­кры­ва­ет зна­ко­мую
дверь и ока­зы­ва­ет­ся в ста­рой сво­ей квар­ти­ре. Ма­ма, на­вер­ное, как все­гда на кухне,
что-то спра­ши­ва­ет, но она не слы­шит - за­бе­га­ет в ком­на­ту и пры­га­ет на кро­вать -
та­кую удоб­ную - ее, по­жа­луй, спе­ци­аль­но сде­ла­ли та­кой, чтобы в нее мож­но бы­ло
пры­гать. Она за­кры­ва­ет гла­за и чув­ству­ет, что в ком­на­те есть еще кто-то, но со­всем
не чу­жой. Он все­гда мол­чит, все­гда. Или, мо­жет быть, все-та­ки что-то го­во­рит? Не
слыш­но. Но он при­выч­ный, са­мый-са­мый - с ним лег­ко. Они и не раз­го­ва­ри­ва­ют
да­же... так... мол­чат... и все по­ни­ма­ют, все-все. И раз­ве мо­жет быть ина­че?
Ино­гда они ока­зы­ва­ют­ся в са­мых несу­раз­ных ме­стах: на­при­мер, в по­ез­де или в
зоо­пар­ке, или еще где-ни­будь. Ино­гда про­сто ва­ля­ют­ся в по­сте­ли, в шут­ку во­дят
друг дру­га за нос и со­чи­ня­ют небы­ли­цы - ко­неч­но же, са­мые на­сто­я­щие,
про­изо­шед­шие в са­мой что ни на есть дей­стви­тель­но­сти. Она - со­всем не пло­хой
рас­сказ­чик, он - очень хо­ро­ший слу­ша­тель. И все­гда сол­неч­но: так, слов­но льет­ся
свет апель­си­но­вым со­ком - он сла­док и при­я­тен, он - лю­бим. Но да­же то­гда, ко­гда в
ее ком­на­те ве­че­ре­ет, от­ку­да-то из­нут­ри, от­ку­да и во­все ни­че­го быть не мо­жет - свет
буд­то кап­лет с ноч­ни­ка и вы­хва­ты­ва­ет из тем­но­ты их дво­их - смеш­ных, кра­си­вых и
веч­ных.
Как же это? Каж­дое утро - от­кры­вать гла­за и по­ни­мать, что это - боль­ше, чем
ре­аль­ность - сон, что по­ра встать, до­бре­сти до ду­ша и снять с се­бя его
вы­пар­хи­ва­ю­щие остат­ки, го­то­вить зав­трак... или что там го­то­вят? Ес­ли бы­ло бы
мож­но оста­вить хо­тя бы их, эти по­след­ние, кру­жа­щи­е­ся и та­ю­щие в воз­ду­хе
ле­пест­ки сча­стья! Ка­ким же доб­рым, на­ко­нец, ста­ло бы утро!
Смя­тая по­стель, чу­жое, хо­лод­ное ло­же, пыль во­круг, ста­рые, дав­но мерт­вые ве­щи
и сол­дат, на­все­гда за­стыв­ший по ко­ман­де "Смир­но!", ни­ко­гда и не быв­ший жи­вым.
Она про­шлась по до­му в по­ис­ках хо­тя бы умы­валь­ни­ка и, к сво­е­му удив­ле­нию,
на­ткну­лась на еще од­ну, до­воль­но про­стор­ную ком­на­ту, ко­то­рая, как она по­ня­ла, и
пред­на­зна­ча­лась для нее: в уг­лу сто­я­ла кро­вать, за­сте­лен­ная све­жим бе­льем, ря­дом
- стол и неболь­шой пла­тя­ной шкаф, в ко­то­ром на­шлась и одеж­да - в точ­но­сти по
раз­ме­ру. На­про­тив бы­ла тум­боч­ка с рас­по­ло­жен­ным на ней теле­ви­зо­ром. На сте­нах
- несколь­ко по­лок, пол­но­стью за­став­лен­ных кни­га­ми. В ком­на­те бы­ла еще од­на
дверь, за ко­то­рой ока­за­лась ван­ная ком­на­та.
"Это­го боль­ше, чем до­ста­точ­но" - усмех­ну­лась "бег­лян­ка", ски­ну­ла с се­бя бе­лье и,
до­став из шка­фа по­ло­тен­це, ре­ши­ла при­нять го­ря­чую ван­ну.
Всю неде­лю она прак­ти­че­ски не вы­хо­ди­ла из за­кры­то­го на ре­монт му­зея,
вре­мен­но став­ше­го ей до­мом. Неболь­шая про­гул­ка утром до бли­жай­ше­го ма­га­зи­на
- ку­пить что-ни­будь съест­ное и, уже бли­же к ве­че­ру, - в рас­по­ло­жив­ший­ся
непо­да­ле­ку ре­сто­ран­чик, где мест­ный по­вар со­всем непло­хо го­то­вил блю­да
фран­цуз­ской кух­ни. Боль­шую часть вре­ме­ни она про­во­ди­ла за чте­ни­ем и лишь
од­на­жды вклю­чи­ла теле­ви­зор - в пер­вый день сво­е­го "му­зей­но­го оди­но­че­ства".
По­па­ла на про­грам­му "Чрез­вы­чай­ные про­ис­ше­ствия", в ко­то­рой как раз шел сю­жет
с ме­ста ее "вне­зап­но­го" бег­ства. Ока­за­лось, что взры­вом раз­нес­ло не толь­ко ее
квар­ти­ру, но пол­но­стью уни­что­жи­ло со­сед­ние. Со­об­ща­лось, что пре­ступ­ни­ца,
ко­то­рую дол­гое вре­мя вы­сле­жи­ва­ли, по­до­зре­вав­ша­я­ся в убий­стве сра­зу несколь­ких
со­труд­ни­ков по­ли­ции, от­ка­зав­шись сдать­ся вла­стям, по­до­рва­ла се­бя во вре­мя
штур­ма квар­ти­ры, уне­ся с со­бой на тот свет еще несколь­ко блю­сти­те­лей за­ко­на. По
счаст­ли­во­му сте­че­нию об­сто­я­тельств, в раз­ру­шен­ных взры­вом со­сед­них квар­ти­рах
ни­ко­го на тот мо­мент не бы­ло.
Она успе­ла про­чи­тать доб­рую по­ло­ви­ну книг с по­лок преж­де, чем да­та на
же­лез­но­до­рож­ном би­ле­те сов­па­ла с на­сту­пив­шим днем. По­чти не за­ду­мы­ва­ясь, что
ее ждет даль­ше (ведь по­ка есть осо­зна­ние это­го "даль­ше", зна­чит обя­за­тель­но что-
ни­будь бу­дет), она за­ки­ну­ла несколь­ко ве­щей в най­ден­ный сре­ди экс­по­на­тов
сол­дат­ский вещь-ме­шок, ту­да же за­су­ну­ла недо­чи­тан­ную кни­гу сти­хов, не
огля­ды­ва­ясь вы­шла и за­хлоп­ну­ла за со­бой дверь. У крыль­ца ее жда­ло так­си.
Ко­гда ма­ши­на подъ­е­ха­ла к пу­стын­но­му вок­за­лу, про­хо­дя­щий по­езд уже по­ка­зал­ся
на го­ри­зон­те. Сон­ный дис­пет­чер ото­звал­ся эхом по сте­нам и за­молк. Она ку­пи­ла
пач­ку си­га­рет в ки­ос­ке, не спе­ша по­ку­ри­ла уже на пер­роне и за­шла в ва­гон. Ме­сто
плац­карт­ное и до­воль­ное удач­ное - все­го один спут­ник - мо­ло­дой па­рень, ви­дом
сво­им вну­ша­ю­щий, что вряд ли начнет пред­ла­гать сов­мест­ное рас­пи­тие вод­ки и
тра­вить пош­лые анек­до­ты. Она мол­ча бро­си­ла рюк­зак под сто­лик, се­ла и тут же
уста­ви­лась в ок­но.
Сы­ро. Пу­сто. Пахнет ма­шин­ным мас­лом. По­езд на про­ща­нье дер­нул­ся и
мед­лен­но по­ка­тил­ся в бу­ду­щее.
Из днев­ни­ко­вых за­пи­сей
сен­тяб­ря, 2
- Ино­гда мне ста­но­вит­ся не по се­бе от то­го, то­го, то­го, черт бы по­брал! Я
ста­ра­юсь лечь спать, то есть, ты ведь по­ни­ма­ешь ме­ня, лечь в пря­мом смыс­ле сло­ва
- это ко­гда те­ло вы­тя­ну­то вдоль ском­кан­ной кро­ва­ти, со­об­раз­но мо­е­му бе­ло­му
оде­я­лу. Оно долж­но быть все­гда бе­лым! Это важ­но! Очень важ­но! Ина­че ни­как.
То есть я хо­чу ска­зать, ко­гда я ло­жусь спать, мне все­гда неудоб­но и я, во­ро­ча­ясь,
со­вер­шен­но не пря­мо­ли­не­ен. Мне ино­гда при­хо­дит в го­ло­ву мысль, что
непря­мо­ли­ней­ность да­же - пусть и пло­хо (ведь это со­всем ни­ку­да не го­дит­ся)...
- Спи как хо­чешь.
- За­ткнись. Я еще толь­ко на­чал.
- Уже ско­ро стем­не­ет. По­ни­ма­ешь?
- Да. Стем­не­ет. Ме­ня по­ве­дут мыть. Да. Се­го­дня - я. То есть я хо­чу ска­зать - весь
та­кой чи­стый и бе­лый, а во­круг бу­дет тем­но. Со­вер­шен­но непря­мо­ли­ней­но. Ко­гда я
за­сы­паю, то всмат­ри­ва­юсь в нее, то есть в тем­но­ту. Мне ка­жет­ся, я ее слы­шу. Это
со­всем про­стой звук - по­хож на раз­ры­ва­ю­щий­ся вда­ле­ке сна­ряд. Толь­ко слиш­ком
да­ле­ко. Слиш­ком да­ле­ко. Слиш­ком да­ле­ко.
- Успо­кой­ся.
- Да. То есть де­ло не в этом. Ко­гда они, то есть сна­ря­ды, взры­ва­ют­ся - это как
дру­гая фор­ма жиз­ни. Ну ты ведь дол­жен по­ни­мать! Это как на со­вер­шен­но тем­ной
зем­ле вы­зре­ва­ют сот­ни, сот­ни, сот­ни, сот­ни боль­ших и ма­лень­ких, вы­со­ких и
низ­ких, в баг­ро­вых про­жил­ках - они как кро­ны - об­во­ла­ки­ва­ют эти са­мые
вздув­ши­е­ся пу­зы­ри - рас­тут, рас­тут, рас­тут... Кис­ло пах­ну­щие, как на­ры­вы, как тот,
что по­явил­ся здесь недав­но. Но­вень­кий. Га­день­кий. Гни­ю­щий с го­ло­вы до ног.
Ка­жет­ся, кро­ко­дил. Да-да. Имен­но. Ко­лол в се­бя. Де-зо-мор-фин - ка­кое кра­си­вое
сло­во. Ка­кие хо­лод­но­кров­ные жи­вот­ные эти мед­сест­ры! Они смот­рят на ме­ня с
опас­кой. Кро-ко-ко, кро-ко-ко, кро­ко­диль­ные зу­ба­стые мор­ды вы­кла­цы­ва­ют спи­сок
за­пре­щен­ных па­ци­ен­там ве­щей, рас­по­ря­док дня, инь и янь, "по­ка­жи язык", у
сгнив­ше­го нар­ко­ма­на гал­лю­ци­на­ции - он уве­рен. что в его глаз­ни­цах жи­вут
ба­боч­ки, они ме­ша­ют ему спать, они ще­ко­чут его из­нут­ри сво­и­ми кры­лья­ми.
Рань­ше ба­боч­ки бы­ли беcкры­лы. Они вы­ле­та­ют у него из глаз­ниц, пор­ха­ют по
па­ла­там, бес­стыд­но под­слу­ши­ва­ют в сест­рин­ских, спа­ри­ва­ют­ся у них на ви­ду,
ще­го­ляя хи­ти­но­вы­ми эк­зоске­ле­та­ми.
- Я по­ни­маю.
- Не пе­ре­би­вай ме­ня! Ни­че­го ты не по­ни­ма­ешь! Ни­ка­ких со­мне­ний - они жи­вые.
Они то­же те­бе ви­дят­ся?
- Кто "они"?
- Да взры­вы же! Ты ви­дишь их? Нет, непра­виль­но, непра­виль­но. Нет, нет! На­до
по­мо­тать го­ло­вой: ведь так де­ла­ют, ко­гда что-то непра­виль­но? Это ты их мне
по­ка­зы­ва­ешь!
- Ты уже слы­шишь ша­ги в ко­ри­до­ре?
- Не ухо­ди от те­мы! Да, да, я слы­шу. Ш-ш-ш-ш, это точ­но сно­ва эта ста­ру­ха. Я
те­бе го­во­рил, что она хо­чет ме­ня отра­вить? Или это ты мне ска­зал?
- Я это ты.
- Я пой­ду мыть­ся. Сей­час, а по­сле я бу­ду чи­стый. Вре­мен­но, а ты оста­нешь­ся
здесь, вши­вый, от те­бя кис­ло пахнет, как же это? Она уже от­кры­ва­ет дверь и сей­час
начнет от­би­рать у ме­ня бу­ма­гу. Вот-вот. Вот. Бу­ду на сте­нах. По­шли. По­шли. А ты
оста­вай­ся.
Гла­ва III
- ... непри­ят­но. Да, имен­но непри­ят­но, ко­гда мок­рая одеж­да липнет к те­лу.
Сни­май курт­ку. Чем это пахнет? - По­дер­жав ее воз­ле ли­ца, при­ню­хи­ва­ясь,
те­ат­раль­но, тя­же­ло вздох­нул и... на­дел на се­бя. Не то чтобы при­ме­рить, а как-то
де­ло­ви­то, по-ра­бо­че­му - на хо­ду, по до­ро­ге на кух­ню. Взмах­нул ру­кой, под­го­няя
чу­жую одеж­ду под свое те­ло. - Че­го сто­ишь-то, Вить? Про­хо­ди, не стес­няй­ся.
Сей­час чай бу­дет. Про­мок весь, со­греть­ся на­до. Ты че­го, пеш­ком что ль шел?"
Ви­тя ра­зул­ся. Тут же, воз­ле зер­ка­ла, по­смот­рел как вы­гля­дит: мо­жет, при­чес­ку
на­до по­пра­вить (впро­чем, при­чес­ки все рав­но не бы­ло). С остри­жен­ной "под ноль"
го­ло­вы, с са­мой ма­куш­ки, по­ка­ти­лась кап­ля на ви­сок, по­сле - по ще­ке, со ску­лы
ска­ти­лась на шею и ныр­ну­ла под тол­стое шер­стя­ное гор­лыш­ко сви­те­ра, мок­ро­го и
от то­го осо­бен­но непри­ят­но­го.
"Я тол­ком-то здесь не жи­ву, так - за­хо­жу ино­гда. Ну, это... в смыс­ле по­смот­реть,
что к че­му... мо­жет, там... в по­ряд­ке ли все, - до­но­си­лось из кух­ни, - да тут, в
прин­ци­пе... а что? вро­де как... да ты где там, Вить? А? За­блу­дил­ся?" - Из-за уг­ла
вы­су­ну­лась ма­лень­кая го­ло­ва с чет­ко очер­чен­ной про­пле­ши­ной и ши­ро­ко
от­кры­тым ртом.
Над зер­ка­лом све­ти­лось бра, точ­нее - лам­поч­ка без аба­жу­ра. "В сто ватт слиш­ком
яр­кая. По­че­му-то..."- ощу­тил Ви­тя, про­вел влаж­ной ру­кой по шер­ша­вой
по­верх­но­сти обо­ев: ста­рых, де­ше­вых, сплошь в за­ви­туш­ках и без­ого­во­роч­но
баг­ро­вых цве­тах.
Из при­хо­жей - вы­тя­ну­тый, уз­кий ко­ри­дор­чик с дверь­ми по сто­ро­нам. Оче­вид­но,
по ле­вую ру­ку - убор­ная с ван­ной, спра­ва - дверь в ком­на­ту: по­лу­от­кры­та (с
по­ло­тен­цем на руч­ке). Ви­тя взял его. Вы­тер ли­цо и ру­ки. В кон­це ко­ри­до­ра
за­сви­стел и тут же умолк чай­ник.
"Да брось ты его. Я щас те­бе нор­маль­ное дам. Про­хо­ди. Вот. Са­дись. - Хо­зя­ин в
до­маш­них та­поч­ках, три­ко и курт­ке раз­ли­вал по круж­кам ки­пя­ток.- Во-о-от та-а-ак.
Дер­жи. Сей­час ли­мон­чик... где это?"
В уг­лу, на ста­ром, со­вет­ском еще хо­ло­диль­ни­ке сон­но бор­мо­тал теле­ви­зор (что-то
из жиз­ни обе­зьян - еле слыш­но, по­чти не раз­ли­чи­мо от шу­ма шед­ше­го сте­ной
до­ждя, ба­ра­ба­ня­ще­го за ок­ном по кар­ни­зу ).
"А-а, вот он где... - На­мор­щив лоб и вы­су­нув изо рта кон­чик язы­ка, хо­зя­ин
на­ре­зал лом­ти­ка­ми, по­че­сал яго­ди­цу, вздох­нул и по­ло­жил нож. - В про­шлом го­ду
то­же... дев­чон­ка бы­ла. У ме­ня на ра­бо­те к дру­гу при­е­ха­ла... то ли пле­мяш­ка... Так
вот то­же учить­ся, а в об­ще­жи­тии там, ну сам по­ни­ма­ешь... да ли­мон­чик-то бе­ри, а
то мок­рый весь... ну, а она та­кая, то есть до­маш­няя. А я что? Ме­сяц до­ма, три - в
ко­ман­ди­ров­ке. Уфф, ки­пя­ток! - Хо­зя­ин встал, гром­ко каш­ля­нул и вы­шел. Слыш­но
бы­ло, как в ван­ной за­шу­ме­ла во­да. Вы­смор­кал­ся. - Так вот, - он был уже без курт­ки,
но с по­ло­тен­цем на шее, - так вот, по­ехал, зна­чит в ко­ман­ди­ров­ку, ду­мал - ме­ся­ца на
два. А мы по­се­лок ста­ви­ли: там за­вод но­вый стро­ил­ся, ну а мы для этих, для
ра­бо­чих их­них - жи­лье. А зи­ма бы­ла - гра­ду­сов трид­цать пять - со­рок и
обо­гре­ва­лись от этих, пря­мо там жи­ли, в ва­гон­чи­ках, от ге­не­ра­то­ров..."
Ви­тя смот­рел на рас­пух­ший чай­ный па­ке­тик в ды­мя­щей­ся круж­ке и ду­мал о том,
что чай в этих па­ке­ти­ках со­всем не чай, а пыль, и зем­ля­нич­ный аро­мат не аро­мат
во­все - аро­ма­ти­за­тор. Раз­ме­шав па­ху­чую, бор­до­во­го цве­та жид­кость, смот­рел, как
она оста­нав­ли­ва­ет­ся и по­яв­ля­ет­ся его от­ра­же­ние.
Оста­но­ви­лось.
Он взял круж­ку, но не за руч­ку, и глот­нул. Паль­цы обо­жгло. Гром­ко вдох­нул
сквозь стис­ну­тые зу­бы.
- Да ты что, Вить! Она и про­учи­лась-то все­го ни­че­го: ме­ся­ца пол­то­ра - не боль­ше
и в ин­сти­ту­те да­же не по­яв­ля­лась. Ро­ди­те­лям, ко­неч­но, пе­ла, а са­ма по­ра­бо­та­ла
немно­го - тут, в за­бе­га­лов­ке, - и с ка­ким-то пар­нем в Гре­цию что ли ука­ти­ла. Ну, в
Гре­цию! А там уж даль­ше... мо­жет так и оста­лась... не знаю. - Хо­зя­ин от­хле­бы­вал
из круж­ки с изоб­ра­же­ни­ем зе­ле­но­го сло­нен­ка и над­пи­сью "Сде­ла­но в СССР" и
по­сле каж­до­го глот­ка неиз­мен­но мор­щил лоб и при­чмо­ки­вал. - Да­же ве­щи не
за­бра­ла. Так я их в кла­дов­ку все за­ки­нул. Пусть. Мо­жет объ­явит­ся? А ты жи­ви
по­ка. А что? Па­рень ты вро­де... да и Ан­дрю­ха то­же "нор­маль­ный" го­во­рит. А это -
по­сту­пать ку­да со­брал­ся? Так это... вос­ста­нав­ли­ва­ешь­ся? Где? А на хре­на те­бе
рус­ский язык с ли­те­ра­ту­рой? Учи­тель зна­чит? За­чем? Ну так, все рав­но,
об­ра­зо­ва­ние оно - все­гда."
Дождь за­тих и уже не ба­ра­ба­нил по кар­ни­зу и жизнь обе­зьян от­чет­ли­вей
до­но­си­лась с хо­ло­диль­ни­ка. Вви­ду пас­мур­ной по­го­ды и до­воль­но плот­ных, с
круп­ны­ми бор­до­вы­ми цве­та­ми, штор, го­ре­ла люст­ра, то есть си­я­ла. Ощу­ща­лось,
что слиш­ком яр­ко. "У ме­ня нет с со­бой ве­щей..." - хо­тел бы­ло от­ве­тить Ви­тя, но
про­мол­чал.
- Ну ты по­ка осмот­рись тут, что к че­му, ве­щи-то недол­го пе­ре­вез­ти. Ко­неч­но,
немно­го не при­бра­но... Сам по­ни­ма­ешь: то-се... а ку­да мне? Вот так-то. Ну а так все
вполне бы да­же и ни­че­го. А с Ан­дрю­хой я, вро­де, до­го­во­рил­ся. Он те­бе кто?
Рань­ше мы с ним ча­стень­ко на кухне си­де­ли... кхм... то-се... хо­ро­ший му­жик... а как
пе­ре­ехал, так и не ви­де­лись сто лет. В об­щем, жи­ви, а там..."
И по­сле все, как обыч­но: шар­ка­нье мно­гих ша­гов, по­чти бес­смыс­лен­ные
дви­же­ния рук, ощу­пы­вав­шие про­стран­ство во­круг в по­ис­ке дав­но за­бы­тых, а
мо­жет, и не су­ще­ство­вав­ших во­все ве­щей и, при этом, бор­мо­та­нье о ка­кой-то Зой­ке,
ко­то­рая "ло­жит так, что хрен най­дешь", сум­ке "та­кой клет­ча­той, ко­то­рой еще в
про­шлый раз Се­ре­га руч­ки ото­рвал, ко­гда к тет­ке в де­рев­ню ез­дил (сда­лась ему эта
тет­ка с ее, блядь, еже­вич­ным ва­ре­ньем)" и еще о мно­гих и о мно­гом
несу­ще­ствен­ном и, по­жа­луй, во­об­ще не су­ще­ство­вав­шем, но, все же, со­став­ляв­шем
це­лую жизнь хо­зя­и­на этой неболь­шой, но до­ста­точ­но уют­ной квар­ти­ры.
В кон­це кон­цов хо­зя­ин как-то ви­но­ва­то, за­ис­ки­ва­ю­ще улыб­нул­ся и... дверь
за­хлоп­ну­лась.
Ви­тя остал­ся на­едине. Он си­дел на ста­рой кро­ва­ти, за­сте­лен­ной сте­га­ным
оде­я­лом, от ко­то­ро­го пах­ло той же ста­ро­стью и смот­рел на ок­но, что бы­ло
на­про­тив: по стек­лу ле­ни­во спол­за­ли по­след­ние кап­ли ушед­ше­го уже до­ждя.
Бы­ло ти­хо. Толь­ко с кух­ни до­но­сил­ся рев бо­лель­щи­ков (Ин­тер - ЦСКА 1:0 -
ита­льян­цы ве­дут) и в ван­ной на­би­ра­ю­ща­я­ся во­да. Из-под кро­ва­ти вы­ка­тил­ся,
слов­но за­ве­ден­ный, апель­син. "Сей­час бы яб­ло­ко, - по­ду­мал Ви­тя, - она так соч­но
его ела." Он вспом­нил вдруг де­вуш­ку, ко­то­рая за­ни­ма­ла со­сед­нее с его плац­карт­ной
пол­кой ме­сто в ва­гоне по­ез­да "Но­вый Урен­гой - Москва". Он сел в Ека­те­рин­бур­ге,
она, ка­жет­ся, - в Крас­но­у­фим­ске. Из всех по­пут­чи­ков, де­лав­ших все, чтобы най­ти
хоть ка­кую-ни­будь об­щую те­му для раз­го­во­ра - лишь бы ско­ро­тать вре­мя,
бес­ко­неч­но тя­ну­ще­е­ся в до­ро­ге, - един­ствен­ная не про­ро­ни­ла по­чти ни сло­ва.
"Кр­экс- пэкс- фэкс!" - коль­ну­ло у него в го­ло­ве, как толь­ко она во­шла в ва­гон.
Све­ри­лась с но­ме­ром ме­ста в би­ле­те, встре­ти­лась взгля­дом с Ви­тей и, ки­нув свой
рюк­за­чок под рас­клад­ной сто­лик, се­ла и уста­ви­лась в ок­но. Из-под рас­пу­щен­ных
во­лос до­но­си­лась му­зы­ка (что-то упо­и­тель­но бью­ще­е­ся), ее ли­цо, как в зер­ка­ле, -
на окон­ном стек­ле - ску­лы дви­жут­ся, тон­кие гу­бы сжа­ты. Вре­мя тя­нет­ся, гля­дя в
ок­но, ка­жет­ся, буд­то оно со­всем оста­но­ви­лось. Или да­же не на­чи­на­ло свой ход.
По­сле, устав, на­вер­ное, от бес­ко­неч­ной че­ре­ды де­ре­вьев и опор ЛЭП, она
ныр­ну­ла под сто­лик и до­ста­ла из сво­е­го вещь-меш­ка книж­ку (сти­хи Вер­ле­на) и
яб­ло­ко - немно­го чер­ви­вое и все же.
- Па­стер­на­ка?
- Нет, Вер­лен.
- Я имел в ви­ду пе­ре­вод...
Хо­ро­шень­ки­ми бе­лы­ми зуб­ка­ми вгрыз­лась в мя­коть. Ро­дин­ка над верх­ней гу­бой,
чуть вздер­ну­тый нос и шрам, ед­ва за­мет­ный, над бро­вью. И так вот, под­жав под
се­бя но­ги, она еле уло­ви­мо рас­ка­чи­ва­лась из сто­ро­ны в сто­ро­ну со­об­раз­но
дви­же­нию все­го по­ез­да, чи­та­ла, слу­ша­ла и не про­ро­ни­ла боль­ше ни сло­ва до
са­мо­го кон­ца пу­ти. Внут­ри по­пут­чи­ка буд­то что-то раз­би­ва­лось.
Ви­тя ле­жал в на­пол­нен­ной го­ря­чей во­дой ван­ной, гля­дя на ды­ру вен­ти­ля­ци­он­ной
шах­ты в стене под са­мым по­тол­ком. Ни­че­го. Па­у­ти­на внут­ри ше­ве­ли­лась от
сквоз­ня­ка. Он за­крыл гла­за и по­пы­тал­ся пред­ста­вить дев­чон­ку, - мо­дель из
ре­клам­но­го ро­ли­ка, то­го, где шо­ко­лад пре­вра­ща­ет­ся в по­кры­ва­ло, и да­же свою
лю­би­мую ак­три­су - Пи­пе Пи­бо (пре­крас­ную доч­ку обо­рот­ня из сказ­ки бра­тьев
Гримм), ко­то­рая все­гда вы­зы­ва­ла у него ни с чем не срав­ни­мое ощу­ще­ние
раз­ли­ва­ю­ще­го­ся теп­ла, воз­ни­ка­ю­щее вни­зу жи­во­та. Но оча­ро­ва­тель­ное ли­чи­ко
вдруг ужас­ным об­ра­зом смор­щи­ва­лось как пла­вя­щий­ся по­ли­эти­лен, а бле­стя­щее
те­ло по­кры­ва­лось ко­ро­стой. И ни­че­го не слу­чи­лось. И сно­ва свет на жел­то­ва­тых
сте­нах, и с краю - па­у­ти­на.
Он вы­тер­ся на­су­хо. По­смот­рел в зер­ка­ло и вы­шел. По­че­му сто­лет­ние сти­хи
пья­ни­цы и яб­ло­ко? Ви­тя под­нял апель­син, по­ло­жил на при­кро­ват­ный сто­лик и с
го­ло­вой за­лез под оде­я­ло. "Го­ло­ва - про­пасть. Ни­че­го..." - он уснул.
И сни­лась ему ста­рая ком­на­та, его дет­ская, за­ме­няв­шая ко­гда-то ма­лень­ко­му Ви­те
весь мир. Туск­лый свет лам­пы, ды­ша­щий на ла­дан про­иг­ры­ва­тель грам­пла­сти­нок и
стол, сто­яв­ший воз­ле ок­на, в ко­то­ром си­ял улич­ный фо­нарь. Из ноч­ной чер­но­ты
свет его вы­хва­ты­вал па­да­ю­щий на до­ро­гу боль­ши­ми хло­пья­ми снег.
"Ни­че­го на све­те луч­ше нету..." - за­пел про­иг­ры­ва­тель, как толь­ко она опу­сти­ла
игол­ку на пла­стин­ку. Та са­мая, из по­ез­да, - про­шла через всю ком­на­ту к книж­ной
пол­ке, по­сто­я­ла немно­го, буд­то вы­би­рая, взя­ла и тут же, не от­кры­вая, по­ста­ви­ла
кни­гу об­рат­но.
- Это ни­че­го, что ты здесь, - ска­за­ла она, за­брав­шись на кро­вать с но­га­ми, - ты
ин­те­рес­ный, толь­ко мол­чишь все вре­мя. - Сгри­мас­ни­ча­ла, по­ка­зав язык,
улыб­ну­лась и тут же вы­ра­же­ние ее ли­ца при­ня­ло со­вер­шен­но се­рьез­ный вид. -
Рань­ше, ко­гда я бы­ла со­всем ма­лень­кой, я то­же лю­би­ла мульт­фильм про
бре­мен­ских му­зы­кан­тов и па­па на день рож­де­нья ку­пил пла­стин­ку со сказ­кой. Ты
лю­бишь сказ­ки? А еже­вич­ное ва­ре­нье? - же­ва­тель­ная ре­зин­ка на­ду­лась и лоп­ну­ла.
Боль­шие се­рые гла­за гля­де­ли на­смеш­ли­во; при­ку­сив ниж­нюю гу­бу и скре­стив
ру­ки на гру­ди, она как-буд­то хо­те­ла спро­сить еще ка­кую-ни­будь глу­пость, но,
вме­сто это­го, вдруг рез­ко раз­вер­ну­лась и от­кры­ла дверь там­бу­ра и тут же
столк­ну­лась с про­вод­ни­цей. Так они и сто­я­ли, ру­га­ясь из-за остав­лен­но­го на
сто­ли­ке над­ку­сан­но­го яб­ло­ка: ру­га­лись как-то без­обид­но, да­же смеш­но. И он
сме­ял­ся. И сме­я­лась она, схва­тив его за ру­ку и уво­дя за со­бой.
- У те­бя есть день­ги? Нуж­но ку­пить мо­ро­жен­ное, мно­го ста­кан­чи­ков ва­ниль­но­го
мо­ро­жен­но­го, а луч­ше - эс­ки­мо с лес­ны­ми оре­ха­ми, - за­та­ра­то­ри­ла она, - и то­гда мы
смо­жем в зоо­пар­ке на­кор­мить его. Он очень лю­бит. Я мно­го раз бы­ла. Пой­дем.
Мед­ве­жо­нок, встав на зад­ние ла­пы и, пе­ре­ва­ли­ва­ясь с од­ной на дру­гую, по-
мат­рос­ски, враз­ва­лоч­ку по­до­шел к от­де­ля­ю­щим пру­тьям за­бо­ра, ви­но­ва­то, по-
дет­ски за­ис­ки­ва­ю­ще по­смот­рел на нее. Ка­за­лось, что он узнал сво­е­го дав­не­го
дру­га. "Хо­ро­шо здесь".- ска­зал Ви­тя и...
...пе­ре­вер­нул­ся на дру­гой бок.
Окон­ный свет на мгно­ве­нье осле­пил его. На ря­дом сто­яв­шем сто­ли­ке, воз­ле
апель­си­на, виб­ри­ро­вал те­ле­фон.
- Да.
- Ал­ло, Ви­тя?
- Да.
- Ну как де­ла? До­е­хал? С Ан­дре­ем встре­тил­ся? Ты его ви­дел? Ну что мол­чишь-
то?
- Ну ко­неч­но, мам.
- Ну лад­но... - мол­ча­ние и вздох, - ...в уни­вер­си­тет схо­дил?
- Нет, мне к де­ся­ти.
- Вить,- (с уко­риз­ной, в сто­ро­ну: "Вот бес­то­лочь!") и сно­ва в труб­ку: - так сей­час
же де­сять!
- У ме­ня вре­мя дру­гое, здесь - во­семь.
Утро на­ча­лось как обыч­но: с неиз­беж­но­го раз­гля­ды­ва­ния се­бя сон­но­го в зер­ка­ле
(про­сто по­то­му, что оно над умы­валь­ни­ком), вдум­чи­вой чист­ки зу­бов, с го­ря­че­го
чая с аро­ма­том зем­ля­ни­ки и бу­тер­бро­дом из чер­но­го хле­ба и мас­ла на зав­трак. В
теле­ви­зо­ре ве­ду­щий ожив­лен­но мас­си­ро­вал се­бе бро­ви ("Вот так, кру­го­вы­ми
дви­же­ни­я­ми шесть раз в день по­сле еды, и вы по­чув­ству­е­те сни­же­ние ве­са уже
через неде­лю..."). Сняв с ба­та­реи про­сох­шие за ночь ке­ды и курт­ку, Ви­тя одел­ся и
вы­шел.
Гла­ва IV
За гром­ко хлоп­нув­шей подъ­езд­ной две­рью (от чрез­мер­но на­тя­ну­той пру­жи­ны) -
су­ма­то­ха, все­об­щая и без­участ­ная то­роп­ли­вость. Осен­няя непо­го­да (небо за­тя­ну­то и
вот-вот за­мо­ро­сит дождь) и ха­о­тич­ное дви­же­ние люд­ских по­то­ков. Точ­нее ска­зать,
непо­го­да толь­ко усу­гу­би­ла бес­по­ря­доч­ность че­ло­ве­че­ских ша­гов и ша­жоч­ков,
со­зда­вая, тем не ме­нее, вполне снос­ный пей­заж: сля­коть кое-где, чав­ка­ю­щая под
но­га­ми, скоп­ле­ния луж с ис­че­за­ю­щи­ми, под мет­ла­ми двор­ни­ков, люд­ски­ми
от­ра­же­ни­я­ми, да в вит­рине жен­ские са­пож­ки все­воз­мож­ных фа­со­нов из оче­ред­ной
кол­лек­ции "осень - зи­ма".
Та­ких вит­рин до мет­ро - два квар­та­ла: боль­ших - с чо­пор­ны­ми ав­то­мо­би­ля­ми,
ма­лень­ких - с вы­став­лен­ны­ми на все­об­щее обо­зре­ние кра­си­вы­ми без­де­луш­ка­ми, -
вся­ких. Со всех сто­рон - с мно­го­чис­лен­ных ре­клам­ных рас­тя­жек, ви­део­экра­нов,
пил­ла­ров и стен­дов, рас­став­лен­ных где толь­ко мож­но, смот­ре­ли улыб­чи­вые ли­ца
лег­ко­ат­ле­тов. По­лу­го­лые, за­го­ре­лые спортс­ме­ны, со­от­вет­ству­ю­щие всем при­ня­тым
стан­дар­там кра­со­ты и здо­ро­вья, в эту пас­мур­ную, дожд­ли­вую по­го­ду они
вы­гля­де­ли не то чтобы от­чуж­ден­но... - фан­та­сти­че­ски. И их бы, ра­зу­ме­ет­ся, не
бы­ло, ес­ли бы не на­дви­га­ю­щий­ся спор­тив­ный празд­ник: в го­ро­де вот уже со­всем
ско­ро долж­но прой­ти ми­ро­вое спор­тив­ное пер­вен­ство. Но некста­ти раз­ла­див­ша­я­ся
по­го­да внес­ла свои кор­рек­ти­вы в про­ис­хо­дя­щее и осту­ди­ла ли­хо­ра­доч­но
го­то­вив­ший­ся го­род. Про­хо­дя­щие ми­мо стен­дов со спортс­ме­на­ми, из­ны­ва­ю­щи­ми
от из­быт­ка адре­на­ли­на и те­сто­сте­ро­на, лю­ди по ин­стинк­ту еще боль­ше
съе­жи­ва­лись, и так уже раз­дра­жен­ные на­чи­на­ю­щим­ся до­ждем. Но жизнь, несмот­ря
на хо­лод­ный, мо­ро­ся­щий дождь ки­пе­ла и, спус­ка­ясь под зем­лю, Ви­тя ощу­тил это
еще силь­ней.
Мет­ро встре­ти­ло сквоз­ня­ка­ми, ду­ю­щи­ми со всех сто­рон сра­зу и гу­лом огром­ной
мас­сы лю­дей (вер­нее, про­сто - мас­сы: раз­но­ли­кой, раз­но­шерст­ной и Бог зна­ет
"раз­но-" ка­кой еще). На­вяз­чи­вый и по­то­му ни­кем не слы­ши­мый го­лос из
ре­про­дук­то­ра на­стой­чи­во по­вто­рял об остав­лен­ных по­до­зри­тель­ных пред­ме­тах и
про­сил со­блю­дать пра­ви­ла поль­зо­ва­ния мет­ро­по­ли­те­ном. По­ез­да при­бы­ва­ли точ­но
по гра­фи­ку и, за­глот­нув но­вую пор­цию пас­са­жи­ро­по­то­ка, тот­час нес­лись в Центр.
Дер­жась за по­ру­чень (впро­чем, бы­ло так тес­но, что мож­но бы­ло и не дер­жать­ся) в
Центр мчал­ся и Ви­тя.
Все­го ка­ких-ни­будь че­ты­ре стан­ции: от про­спек­та По­бе­ды до Цен­траль­ной - но и
это­го пу­ти Ви­те хва­ти­ло, чтобы вдо­воль на­брать­ся тыч­ков и ру­га­ни в свой адрес. И
все это про­ис­хо­ди­ло с та­кой без­участ­но­стью и ру­тин­но­стью, буд­то лю­ди тол­ка­ли
друг дру­га боль­ше из усто­яв­ших­ся пра­вил (мол, как же в та­кой тес­но­те да с утра
по­рань­ше и не пих­нуть ни­ко­го лок­тем в бок?!), неже­ли из необ­хо­ди­мо­сти за­нять
ме­сто по­луч­ше. С од­ной сто­ро­ны над ним по­вис дол­го­вя­зый неопре­де­лен­ных лет,
но с до­воль­но опре­де­лен­ным за­па­хом спирт­но­го изо рта; с дру­гой же - к нему
при­жа­ло, хоть и не вы­со­ко­го ро­ста, но весь­ма упи­тан­ную тет­ку, от ко­то­рой нес­ло
та­ким силь­но­дей­ству­ю­щим пар­фю­мом, что уж луч­ше б от нее нес­ло пе­ре­га­ром.
Це­лое, бес­ко­неч­ное, от­сут­ству­ю­щее мно­же­ство сну­ю­щих и ко­по­ша­щих­ся под
зем­лей, при­дав­лен­ных внут­ри­утроб­ным гу­лом и тя­же­стью неесте­ствен­но яр­ко­го
све­та. Ви­тя не вгля­ды­вал­ся в их ли­ца, но смот­рел на свое от­ра­же­ние в окне ва­го­на -
груст­ное от че­го-то и все же, на­вер­ное, при­ят­ное.
Несмот­ря на до­ста­точ­но про­хлад­ную, уже по-на­сто­я­ще­му осен­нюю по­го­ду, ему
бы­ло жар­ко. Как обыч­но, быст­рым ша­гом (по-дру­го­му не умел), хоть и не
то­ро­пил­ся, он шел к сво­ей alma mater. Про­шло три го­да с тех пор, как Ви­тя оста­вил
уче­бу и мно­гое, как он ду­мал, уже из­ме­ни­лось и по­то­му с каж­дым ша­гом,
при­бли­жа­ю­щим его к уни­вер­си­те­ту, вол­не­ние в нем воз­рас­та­ло.
Зда­ние уни­вер­си­те­та рас­по­ла­га­лось на хол­ме и Ви­те при­шлось пре­одо­леть еще
мно­го неболь­ших ле­се­нок и длин­ных лест­нич­ных мар­шей преж­де, чем пе­ред ним,
за­пы­хав­шим­ся (и, все же, боль­ше от вол­не­ния) ока­за­лись две­ри уни­вер­си­те­та
(прав­да, уже но­вые, пла­сти­ко­вые - недав­но был ре­монт).
Он во­шел и на миг ему по­ка­за­лось, что ни­ку­да он и не ухо­дил. Все так же, как и
бы­ло. Кру­гом сно­ва­ли сту­ден­ты: кто по де­лу, а кто и без вся­кой на­доб­но­сти; кто-то,
усев­шись пря­мо на мра­мор­ном по­лу, что-то чи­тал. Как обыч­но - тол­па воз­ле
лиф­тов. Немно­го по­сто­яв в тол­пе, Ви­тя свер­нул за угол, где бы­ла лест­ни­ца и
под­нял­ся на сем­на­дца­тый этаж пеш­ком.
Был пе­ре­рыв меж­ду за­ня­ти­я­ми, по­это­му да­же на лест­ни­це ста­ло не
про­толк­нуть­ся - все ку­да-то спе­ши­ли: кто - вверх, кто - вниз; от­рыв­ки чу­жих
со­бы­тий про­но­си­лись ни­че­го не зна­ча­щи­ми фра­за­ми сквозь него ("...я ему все
прак­ти­ки сда­ла, а он, хрен ста­рый, до лек­ций до­ко­пал­ся!..") и уно­си­лись ку­да-то по
сво­им де­лам вслед за сво­и­ми хо­зя­е­ва­ми.
На по­след­нем, сем­на­дца­том эта­же, бы­ло ти­хо. Ко­ри­дор пу­сто­вал: уже на­ча­лись
за­ня­тия и толь­ко в кон­це его, под таб­лич­кой "Ку­рить за­пре­ще­но!", сто­ял
взъеро­шен­ный па­рень и нерв­но ку­рил, уста­вив­шись в разу­кра­шен­ный раз­во­да­ми от
хлор­ки пол.
- Че­го та­кой недо­воль­ный, Ро­мыч?
В гла­зах пар­ня на мгно­ве­нье за­жглась ис­кор­ка и тут же по­гас­ла. На ря­бом ли­це
по­яви­лось нечто, по­хо­жее на улыб­ку.
- А-а-а, Ви­тек! З-з-здра­вия же­лаю! А я ду­мал до ге­не­ра­ла слу­жить бу­дешь! -
Сту­дент про­тя­нул ру­ку - длин­ные паль­цы с неухо­жен­ны­ми ног­тя­ми бук­валь­но
вце­пи­лись в ла­донь и от­то­го ру­ко­по­жа­тие Ви­те бы­ло непри­ят­но. - Ну как? Мно­го,
что ль, ор­де­нов на­хва­тал? Или так, все ме­даль­ки?
- А ты, я ду­маю, уче­бу уже за­кан­чи­ва­ешь? Ка­кой курс? Пя­тый?
- Да, пы­та­юсь вот. До пят­на­дца­то­го "хво­сты" не сдам - от­чис­лить гро­зят­ся. Как
обыч­но.
- Как все­гда, как все­гда. Ну и не за­мо­ра­чи­вай­ся. Я сей­час в де­ка­нат сго­няю и
по­си­дим где-ни­будь, рас­ска­жешь как тут все.
- Да я не из-за это­го за­мо­ра­чи­ва­юсь. Так. Есть од­на про­блем­ка. - Ро­мыч сно­ва
за­ку­рил и уста­вил­ся в мо­биль­ник. - С дев­чо­ноч­кой од­ной недав­но на да­чу съез­дил, -
ух­мыль­нул­ся он, - те­перь про­блем с ней вы­ше кры­ши.
- Лю­бовь?
- По­чти - бляд­ство. Ты мне луч­ше но­ме­ро­чек свой дай: со­зво­ним­ся, а там -
встре­тим­ся, схо­дим, по­си­дим, как по­ло­же­но. А по­ка, из­ви­ни, бе­жать на­до. Очен­но...
За­пи­сав те­ле­фон, он впих­нул недо­ку­рен­ную си­га­ре­ту в бан­ку из-под ко­фе и так
уже до­вер­ху на­би­тую окур­ка­ми.
- Так что да­вай, ге­не­рал, не те­ряй­ся, чтоб ро­ди­на те­бя не за­бы­ла! Пой­ду я... -
про­из­нес Ро­мыч и, мах­нув на про­ща­нье несу­раз­но длин­ной ру­кой, спеш­но
за­се­ме­нил по ко­ри­до­ру в сто­ро­ну лиф­та.
Де­ла у сту­ден­та дей­стви­тель­но не тер­пе­ли от­ла­га­тельств: необ­хо­ди­мо бы­ло
сроч­но, во что бы то ни ста­ло до­стать круп­ную сум­му де­нег и имен­но для той
са­мой "дев­чон­ки с да­чи". Де­воч­ка эта ("Юлень­ка - Юль­чо­нок") ока­за­лась
несо­вер­шен­но­лет­ней и, вос­поль­зо­вав­шись, ко­неч­но, не вполне при­лич­ной
си­ту­а­ци­ей, но, впро­чем, по ее мне­нию, до­ста­точ­но вы­год­ной, по­зво­ни­ла Ро­ма­ну и
на­мек­ну­ла на свою по­ру­ган­ную в пья­ном уга­ре несо­вер­шен­но­лет­нюю честь и, в то
же вре­мя, очень небла­го­по­луч­ное финан­со­вое по­ло­же­ние.
"За­яв­ле­ние, Ро­моч­ка, - ши­пе­ла в те­ле­фон­ную труб­ку ма­ло­лет­ка, - уже есть и де­ло
за­ве­ли. До­ста­нешь де­неж­ку - за­бе­ру за­яву и те­бе по­да­рю на дол­гую па­мять", -
яз­ви­ла де­воч­ка, пред­вку­шая свое ско­рое финан­со­вое бла­го­по­лу­чие. Она да­же зна­ла,
на что по­тра­тит день­ги, а имен­но: от­кро­ет на имя сво­ей стар­шей сест­ры, не
от­ли­чав­шей­ся, как счи­та­ла ма­ло­лет­ка, осо­бым умом и ра­бо­тав­шей про­стой
"тор­гаш­кой" на рын­ке, неболь­шой ма­га­зин­чик. И бу­дет тор­го­вать. По­ка, еще не
за­кон­чив­шая шко­лу де­воч­ка, не зна­ла чем, но уже зна­ла на­пе­ред, что де­ло у нее
пой­дет и в са­мом ско­ром вре­ме­ни она станет на­сто­я­щей биз­нес-ву­мен.
Вот и сей­час Ро­ма кру­тил­ся на сво­ей той­о­те (по­да­рок от ма­мы "до­ро­го­му
Ро­му­леч­ке") в по­ис­ках де­нег. У ро­ди­те­лей, до­ста­точ­но обес­пе­чен­ных, ес­ли не
ска­зать бо­га­тых, та­кую сум­му ("аж три­ста штук, вот с-су­ка!") он спра­ши­вать не
хо­тел - про­сто бо­ял­ся. Ведь обя­за­тель­но нач­нут­ся рас­спро­сы: ку­да? за­чем? И
обя­за­тель­но узна­ют прав­ду, как ни вы­кру­чи­вай­ся и что ни при­ду­мы­вай.
Вы­рвав­шись, на­ко­нец, из бес­ко­неч­ных про­бок и про­кли­ная все на све­те, он
за­вер­нул в неболь­шой пе­ре­улок и оста­но­вил­ся воз­ле вы­вес­ки: "СПОРТИВНЫЙ
МИР. Бук­ме­кер­ская кон­то­ра". Вой­дя, по­здо­ро­вал­ся со зна­ко­мым охран­ни­ком и,
ми­но­вав про­стор­ный зал, в ко­то­ром немно­го­чис­лен­ная пуб­ли­ка по­тя­ги­ва­ла пи­во и
гла­зе­ла в теле­ви­зо­ры, транс­ли­ро­вав­шие фут­боль­ный матч (Глаз­го- Шах­тер 3:3),
спу­стил­ся по лест­ни­це вниз, где его встре­тил еще один охран­ник, по­лу­дре­мав­ший
воз­ле за­кры­тых две­рей.
- Здо­ро­ва, Иго­рек! - за­улы­бал­ся Ро­ма и про­тя­нул ру­ку. - Я к Ал­ма­зу.
Охран­ник, с нескры­ва­е­мым раз­дра­же­ни­ем по­смот­рев на про­тя­ну­тую ру­ку, что-то
бурк­нул се­бе под нос и от­крыл дверь.
И ока­зал­ся Ро­ма еще в од­ном за­ле. Но здесь уже не бы­ли слыш­ны воз­буж­ден­ные
го­ло­са бо­лель­щи­ков и вос­тор­жен­ные воз­гла­сы ком­мен­та­то­ров: кли­ен­ты, за­ли­вая
жаж­ду чем по­го­ря­чи­тель­нее, с азар­том би­ли по кла­ви­шам "од­но­ру­ких бан­ди­тов",
от­ча­ян­но пы­та­ясь пой­мать за хвост уда­чу. За­вист­ли­во гля­дя на увле­чен­ных иг­ро­ков,
Ро­ма про­шел ми­мо иг­ро­вых ап­па­ра­тов и оста­но­вил­ся пе­ред две­рью в са­мом кон­це
за­ла. Со­брав­шись с ду­хом, он по­сту­чал и, се­кун­ду по­мед­лив, во­шел.
- Ал­маз, мож­но?
В неболь­шой ком­на­те, вер­нее - ка­мор­ке, за сто­лом, на ко­то­ром не бы­ло аб­со­лют­но
ни­че­го, кро­ме чаш­ки чая на блюд­це, си­дел че­ло­век неопре­де­лен­ных лет и та­кой же
неопре­де­лен­ной, ни чем не при­ме­ча­тель­ной на­руж­но­сти (раз­ве что смуг­лое ли­цо и
раз­рез глаз вы­да­ва­ли в нем вы­ход­ца из Сред­ней Азии) и пил чай, при­хле­бы­вая из
ды­мя­щей­ся чаш­ки, креп­ко над чем-то за­ду­мав­шись.
- Да­вай, за­хо­ди, раз при­шел, - про­из­нес че­ло­век, не вы­хо­дя из за­дум­чи­во­сти и
да­же не взгля­нув на дол­го­вя­зо­го сту­ден­та.
Ро­ман за­крыл за со­бой дверь, но так и остал­ся воз­ле нее. Не ре­ша­ясь прой­ти и не
зная с че­го на­чать, он мол­ча уста­вил­ся на чаш­ку в ру­ках Ал­ма­за - хо­зя­и­на
"бук­ме­кер­ской кон­то­ры".
- Про­хо­ди, про­хо­ди, не стой в две­рях - не хо­ро­шо это, - Ал­маз го­во­рил так ти­хо,
что нуж­но бы­ло на­прячь слух, чтоб услы­шать его. - При­сесть не пред­ла­гаю -
неку­да, - и дей­стви­тель­но - вто­ро­го сту­ла в ка­мор­ке не бы­ло, - а вот, ес­ли же­ла­ешь,
чай­ку зе­ле­но­го - вещь по­лез­ная и да­же по-сво­е­му при­ят­ная, к то­му же серд­це
укреп­ля­ет, нер­вы успо­ка­и­ва­ет. Те­бе вот, я ви­жу, как раз на­до. Впро­чем, - от­хлеб­нув
из чаш­ки, он по­смот­рел на дол­го­вя­зо­го, - да­вай, жа­луй­ся, что у те­бя?
По­на­ча­лу нере­ши­тель­но, с тру­дом под­би­рая сло­ва, Ро­ман по­ве­дал о сво­ей
про­бле­ме, как ему по­ка­за­лось в этот мо­мент, - безум­но глу­пой и от­то­го осо­бен­но
непри­ят­ной. Он знал, что Ал­маз, че­ло­век непью­щий, неку­ря­щий и во­об­ще,
ве­ду­щий здо­ро­вый об­раз жиз­ни с нескры­ва­е­мым пре­зре­ни­ем от­но­сил­ся к лю­дям,
про­жи­га­ю­щим жизнь все­ми воз­мож­ны­ми и невоз­мож­ны­ми спо­со­ба­ми (к ка­ко­вым
от­но­сил­ся и Ро­ма) и по­то­му рас­ска­зы­вать Ал­ма­зу о том, как он по пьян­ке со­вра­тил
("это кто еще ко­го от­тра­хал!") ма­ло­лет­ку бы­ло очень тя­же­ло. Но и со­чи­нять ка­кую-
ни­будь, бо­лее ме­нее при­лич­ную ис­то­рию - врать - Ро­ма не хо­тел.
Ал­маз все так же мол­ча це­дил чай сквозь зу­бы и, ка­за­лось, да­же не слу­шал
сту­ден­та.
- Ты же ме­ня зна­ешь, я все ото­бью за три ме­ся­ца, да­же за два... - уже во­всю
ще­бе­тал Ро­ма, од­на­ко уже ре­шив для се­бя, что де­нег ему не ви­дать.
- Те­бя, ко­неч­но, я знаю, - вдруг пе­ре­бил его Ал­маз и по­ста­вил чаш­ку на стол. - И в
долг те­бе, ко­неч­но, не дам. Ни те­бе, ни ко­му-ли­бо дру­го­му ― не люб­лю. А уж на
та­кое де­ло ― тем бо­лее. - Он взгля­нул на дол­го­вя­зо­го, вце­пив­шись взгля­дом,
ка­за­лось, в са­му ссу­ту­лив­шу­ю­ся, про­па­щую ду­шу сту­ден­та. - Ра­бо­та для те­бя есть.
Вы­пол­нишь ― за­пла­чу.
Ро­ман, со­всем бы­ло уже по­ник­ший, встре­пе­нул­ся.
- Съез­дить нуж­но, - про­дол­жал Ал­маз, в Са­мар­скую об­ласть. Ве­щи кое-ка­кие
при­вез­ти. Все­го де­лов на день. Сде­ла­ешь, как по­ло­же­но ― по­лу­чишь сра­зу всю
сум­му.
Ро­ма чуть не виз­жал от вос­тор­га. "Вот это му­жик! - ду­мал он. - И от­да­вать не
при­дет­ся!"
- Ты коп­чи­ком не ви­ляй. Ес­ли со­гла­сен ― про­верь ма­ши­ну, чтоб без сюр­при­зов, и
зав­тра утром в путь. Ку­да кон­крет­но ехать ска­жу утром. Все. До зав­тра.
Дол­го еще Ви­тя, рас­став­шись со сво­им быв­шим од­но­курс­ни­ком, вы­ша­ги­вал взад-
впе­ред по длин­но­му, уз­ко­му ко­ри­до­ру. Де­ка­нат был за­крыт. Оче­вид­но, у де­ка­на
то­же бы­ли за­ня­тия и ждать при­дет­ся до са­мо­го кон­ца "па­ры". Он с недо­воль­ством
по­смот­рел на ча­сы, про­шел в ко­нец ко­ри­до­ра и сел на ши­ро­кий под­окон­ник,
при­сло­нив­шись пле­чом к вы­бе­лен­ной стене. Ино­гда от­кры­ва­лась ка­кая-ни­будь
дверь, вы­хо­дил че­ло­век и, ни­че­го во­круг не за­ме­чая (впро­чем, ни­че­го и не бы­ло),
скры­вал­ся за две­рью дру­гой ауди­то­рии. И так несколь­ко раз.
Но "па­ра" за­кон­чи­лась. Не сра­зу, но до­воль­но быст­ро ко­ри­дор за­пол­нил­ся
сту­ден­та­ми и пре­по­да­ва­те­ля­ми. Все что-то ожив­лен­но об­суж­да­ли, сно­ва­ли из
ка­би­не­та в ка­бинет, с очень се­рьез­ным ви­дом от­кры­вая мно­го­чис­лен­ные две­ри; кто-
то сто­ял у рас­пи­са­ния за­ня­тий, вы­ве­шен­но­го на стене воз­ле де­ка­на­та, ли­хо­ра­доч­но
об­ду­мы­вая: с ка­кой "па­ры" мож­но "сва­лить", а на ка­кой нуж­но быть по­за­рез ("ина­че
"за­ру­беж­ку" ни­ко­гда не сдашь").
И, на­ко­нец, две­ри де­ка­на­та от­кры­лись. Сек­ре­тарь, Ма­ри­на Ни­ко­ла­ев­на, внес­ла в
ка­бинет огром­ную ки­пу бу­маг и с шум­ным вы­до­хом (знак огром­но­го об­лег­че­ния)
раз­ме­сти­ла эту неве­ро­ят­ную ку­чу бес­по­лез­ных, по прав­де го­во­ря, и ни­ко­му не
нуж­ных до­ку­мен­тов на сво­ем сек­ре­тар­ском сто­ле.
"И так, что вы... - Ма­ри­на Ни­ко­ла­ев­на, раз­вер­нув­шись на каб­лу­ках, уста­ви­лась на
Ви­тю, при­по­ми­ная, вы­клю­чи­ла ли она утюг, вы­хо­дя из до­ма, - ...та-а-ак... э-э...
Ло­ба­нов, ка­жет­ся, да? (так я во­об­ще се­го­дня утю­гом не поль­зо­ва­лась!.. фу ты!..)"
Ко­рот­ко стри­жен­ная, ми­ни­а­тюр­ная, боль­ше по­хо­жая на маль­чи­ка, Ма­ри­на
Ни­ко­ла­ев­на оце­ни­ва­ю­ще огля­де­ла Ви­тю с ног до го­ло­вы и как-то са­мо­до­воль­но
улыб­ну­лась. В паль­цах вер­те­лась руч­ка.
"Так, что вы..." - во­про­си­тель­но на­ча­ла она. Бе­се­да тот­час при­ня­ла уто­ми­тель­но-
де­ло­вой ха­рак­тер. Ока­за­лось, что "вос­ста­но­вить­ся, ко­неч­но же, мож­но",
пред­ва­ри­тель­но "под­чи­стив хво­сты в крат­чай­ший срок", что за­чет­ная книж­ка и
чи­та­тель­ский би­лет "слу­чай­ным об­ра­зом уте­ря­ны" и вос­ста­нов­ле­ние до­ку­мен­тов
"де­ло труд­ное, но вы­пол­ни­мое": опять-та­ки "нуж­но под­нять ве­до­мо­сти... за ка­кой
это год?". И, ко­неч­но же, не обо­шлось без под­ня­то­го вверх ука­за­тель­но­го паль­ца,
ука­зы­ва­ю­ще­го на пло­хо вы­бе­лен­ный по­то­лок: "Ведь го­во­ри­ли мы вам, Ло­ба­нов,
пре­ду­пре­жда­ли: неспо­соб­ность во­вре­мя сда­вать сес­сию, раз­ви­ва­ет спо­соб­ность
хо­дить стро­ем!", и так да­лее.
В об­щем, как и ожи­дал Ви­тя, бы­ли разъ­яс­не­ны мно­гие во­про­сы в свя­зи с его
вос­ста­нов­ле­ни­ем на фа­куль­те­те, но, ко­неч­но же, во­про­сы "вполне... э-э...
раз­ре­ши­мые" (в этом "...э-э..." Ма­ри­на Ни­ко­ла­ев­на ве­ла се­бя как-буд­то неадек­ват­но:
под­ми­ги­ва­ла, угро­жа­ю­ще на­ва­лив­шись на стол и чрез­вы­чай­но рез­ко ки­ва­ла сво­ей
ко­рот­ко стри­жен­ной го­ло­вой в сто­ро­ну ка­би­не­та де­ка­на). Ви­тя весь раз­го­вор
мол­ча­ли­во улы­бал­ся и, в "ме­стах, от­ме­чен­ных га­лоч­кой", неукос­ни­тель­но
под­да­ки­вал, как бы го­во­ря тем са­мым: "За­да­ние яс­но. Раз­ре­ши­те ид­ти".
- Все­го доб­ро­го, - на­ко­нец-та­ки раз­ре­ши­ла ко­рот­ко стри­жен­ная го­ло­ва,
на­по­сле­док сно­ва взгля­дом сме­рив Ви­тю с ног до го­ло­вы так, что ему ста­ло
со­вер­шен­но неуют­но: слов­но с него стя­ну­ли ис­под­нее, недву­смыс­лен­но на­ме­кая:
"Ну же..."
Вы­рвав­шись, на­ко­нец, из де­ка­на­та, он опять ока­зал­ся в длин­ном пу­стом ко­ри­до­ре,
су­мрак ко­то­ро­го ед­ва раз­бав­лял­ся све­том из ок­на, рас­по­ла­гав­ше­го­ся в кон­це его, где
был вы­ход на лест­ни­цу.
"Неяс­ное про­дол­же­ние..." - взбре­ло вдруг в го­ло­ву Ви­те. Он по­до­шел к ок­ну: по
разо­стлан­но­му вни­зу го­ро­ду плыл ту­ман (вер­нее - смог от пол­зу­щих бес­ко­неч­ным
по­то­ком ма­шин). Тя­же­лое, го­лу­бо­ва­тое по­кры­ва­ло на­кры­ло все: и уз­кие, в
бес­чис­лен­ных ис­крив­ле­ни­ях ста­рые улоч­ки Цен­тра, и даль­ше, за ре­кой, ши­ро­кие
про­спек­ты совре­мен­но­го го­ро­да с ря­да­ми стро­го па­рал­лель­ных, вы­ве­ре­но без­ли­ких
мно­го­эта­жек.
Сза­ди кто-то про­шел с непо­нят­но за­чем гром­ко иг­ра­ю­щим пле­е­ром. Ви­тя
обер­нул­ся: вглубь су­мрач­но­го ко­ри­до­ра "процо­ка­ла" блон­дин­ка с со­бран­ны­ми в
"кон­ский хвост" во­ло­са­ми, в то­пи­ке, несмот­ря на до­воль­но про­хлад­ную по­го­ду, и
джин­сах, на са­мом пи­кант­ном ме­сте ко­то­рых, оче­вид­но, ка­ким-то умель­цем из
Под­не­бес­ной, чем-то очень по­хо­жим на стра­зы, бы­ла вы­ши­та над­пись:
"Dolca&Gabuna". Блон­дин­ка так ин­тен­сив­но шла от бед­ра, что, ка­за­лось, джин­сы
жи­вут сво­ей жиз­нью. В ру­ке она дер­жа­ла те­ле­фон, из ко­то­ро­го и до­но­си­лась
неле­пая и очень рит­мич­ная (в такт джин­сам) пе­сен­ка о том, что пе­ви­ца, су­дя по
сло­вам, ви­дит ори­ен­тир (Ви­тя пред­ста­вил, как она бод­ро под­пры­ги­ва­ет, точ­но
Крас­ная Ша­поч­ка в со­вет­ском ки­но и, в при­сту­пе без­удерж­но­го оп­ти­миз­ма,
воз­буж­ден­но ма­шет ру­ка­ми). Она, сле­до­ва­ло из неза­мыс­ло­ва­то­го куп­ле­та,
на­вер­ня­ка зна­ет, что "лю­бовь спа­сет мир".
Трек кон­чил­ся. Де­вуш­ка оста­но­ви­лась воз­ле рас­пи­са­ния. Взгляд ее ле­ни­во бро­дил
по столб­цам с ча­са­ми за­ня­тий. Она на­ду­ла же­ва­тель­ную ре­зин­ку и за­мер­ла,
за­ме­тив, на­вер­ное, в рас­пи­са­нии что-то неожи­дан­ное и по­то­му ма­ло при­ят­ное.
На­ду­тый пу­зырь гром­ко лоп­нул, об­ле­пив лип­кой, тя­гу­чей мас­сой при­вле­ка­ю­щие,
яр­ко на­кра­шен­ные гу­бы.
Ви­тя спу­стил­ся по лест­ни­це: быст­ро, пе­ре­пры­ги­вая через две сту­пень­ки сра­зу,
бла­го на лест­ни­це ни­ко­го не бы­ло. Так же, как и на пер­вом эта­же, в ве­сти­бю­ле, где
обыч­но яб­ло­ку негде упасть, сей­час бро­ди­ли два сту­ден­та, да еще один озлоб­лен­но
по­едал что-то, на­по­до­бие пи­рож­ка, за сто­ли­ком тут же, в ве­сти­бю­ле,
ор­га­ни­зо­ван­но­го бу­фе­та. Пи­рож­ки эти, как и три го­да на­зад, ко­гда Ви­тя еще учил­ся,
про­да­ва­лись не толь­ко не разо­гре­ты­ми, но, по­хо­же, еще и за­мо­ро­жен­ны­ми.
Он быст­ро про­шел через "вер­туш­ку" ми­мо за­дум­чи­во ко­вы­ря­ю­ще­го­ся в но­су
охран­ни­ка. На кла­пане на­груд­но­го кар­ма­на его го­лу­бой ру­баш­ки зна­чи­лось:
"Служ­ба Соб­ствен­ной Без­опас­но­сти". Ви­тя, усмех­нув­шись, по­тя­нул дверь за руч­ку.
Гла­ва V
Ко­гда Ви­тя вы­шел из мет­ро, сно­ва за­мо­ро­сил дождь. Про­хо­жие нет-нет да и
по­гля­ды­ва­ли на сплошь за­тя­ну­тое ту­ча­ми небо (дол­го ли еще?), непри­ят­но
мор­щи­лись и под­ни­ма­ли во­рот­ни­ки, втя­ги­вая непо­кры­тые го­ло­вы в пле­чи. Ко­ле­са
ма­шин раз­ре­за­ли ско­пив­ши­е­ся у за­со­рен­ных во­до­сто­ков лу­жи, с шу­мом ока­ты­вая
гряз­ной во­дой нерас­то­роп­ных про­хо­жих. По­след­ние, ко­неч­но же, ру­га­лись
вдо­гон­ку, кри­ча­ли что-то, раз­ма­хи­вая ру­ка­ми, но ни­че­го нель­зя бы­ло разо­брать:
сквер­ные сло­ва то­ну­ли в шу­ме го­ро­да, пре­вра­ща­ясь в один все­об­щий
бес­смыс­лен­ный гул.
Все что сей­час бес­по­ко­и­ло Ви­тю - до­бе­жать до до­ма сво­е­го дя­ди быст­рее, чем
нач­нет­ся на­сто­я­щий ли­вень. Сно­ва про­мок­нуть до нит­ки, как про­шлым ве­че­ром,
ему не хо­те­лось. Три го­да то­му на­зад, уез­жая из го­ро­да (впро­чем, не ду­мая о том,
что он по­кинет его на столь дол­гий срок), Ви­тя оста­вил свои ве­щи на хра­не­ние дя­де
Ан­дрею - доб­ро­душ­но­му и при­вет­ли­во­му, са­мо­му близ­ко­му, по­жа­луй, по­сле
ма­те­ри, род­ствен­ни­ку. Дя­дя Ан­дрей, все­гда за­ня­тый на служ­бе (май­ор ФСБ как-
ни­как), те ред­кие, сво­бод­ные от го­судар­ствен­ных дел, дни все­гда ста­рал­ся
про­во­дить с се­мьей, Ви­тю же вос­при­ни­мал как соб­ствен­но­го сы­на. Да и для Ви­ти
каж­дая встре­ча с дя­дей все­гда бы­ла чуть ли не празд­ни­ком. Но сей­час... сей­час он
по­че­му-то ни­ка­кой ра­до­сти от пред­сто­я­щей встре­чи не ощу­щал. На­про­тив, ему
ка­за­лось, что в до­ме лю­би­мо­го дя­ди ни­кто не ждет его и да­же с враж­деб­но­стью
от­не­сут­ся к его по­яв­ле­нию.
Но, как бы то ни бы­ло, остав­лен­ные дав­ным-дав­но ве­щи необ­хо­ди­мо бы­ло
за­брать. Ныр­нув под ко­зы­рек подъ­ез­да, он на­брал но­мер квар­ти­ры на до­мо­фоне и,
по­сле недол­гих "раз­би­ра­тельств" с на­сто­ро­жен­ным жен­ским го­ло­сом, до­но­ся­щим­ся
с той сто­ро­ны, до­мо­фон от­ры­ви­сто ка­приз­но про­пи­щал и дверь от­кры­лась. Ко­гда
Ви­тя под­нял­ся на этаж, на по­ро­ге квар­ти­ры, от­крыв на­рас­паш­ку дверь, сто­я­ла
мо­ло­дая жен­щи­на, чуть стар­ше воз­рас­том, чем сам Ви­тя, по край­ней ме­ре, так ему
по­ка­за­лось. По­след­ний раз, ко­гда он ви­дел сво­е­го дя­дю, - тот был раз­ве­ден­ным
му­жи­ком под со­рок с ма­ло­лет­ним ре­бен­ком на ру­ках. И Бог его зна­ет, как он
умуд­рял­ся сов­ме­щать ра­бо­ту с вос­пи­та­ни­ем сы­ниш­ки, но все же ему уда­ва­лось это,
ни ра­зу не упра­ши­вая род­ствен­ни­ков по­си­деть с ма­лы­шом. Те­перь же, как вид­но, у
дя­ди на лич­ном фрон­те все на­ла­ди­лось и бо­лее чем (от­ме­тил для се­бя Ви­тя):
жен­щи­на, мо­ло­дая осо­ба с недо­вер­чи­вым взгля­дом, да­же в обыч­ном до­маш­нем
ха­ла­те и та­поч­ках вы­гля­де­ла вос­хи­ти­тель­но.
- Ты - Ви­тя? - Она смот­ре­ла на него с нескры­ва­е­мым раз­дра­же­ни­ем. Бы­ло
по­нят­но, что его, хоть и жда­ли, но ни­как не ра­ды его ви­зи­ту. По край­ней ме­ре, она.
- Да, здрав­ствуй­те. - Он про­тя­нул ру­ку, но ру­ко­по­жа­тие не со­сто­я­лось. - Ан­дрея
уви­деть мож­но? - несколь­ко сму­тив­шись, про­дол­жил Ви­тя. - Я - его пле­мян­ник.
Из глу­би­ны квар­ти­ры в но­ги хо­зяй­ки бро­сил­ся ко­те­нок. Пу­ши­стый, неук­лю­жий -
он вце­пил­ся в ее та­поч­ку и за­дел ко­гот­ка­ми ло­дыж­ку. Хо­зяй­ка вскрик­ну­ла. "Ах ты
со­ба­ка ка­кая!" - шик­ну­ла на ма­лень­ко­го пу­ши­сто­го про­каз­ни­ка и от­бро­си­ла его
но­гой об­рат­но в квар­ти­ру. "Ира, кто там?" - по­слы­шал­ся дя­дин го­лос. "Да ни­кто... -
про­бур­ча­ла жен­щи­на в тем­но­ту ко­ри­до­ра и, по­вер­нув­шись к Ви­те, еще раз сме­рив
его взгля­дом. - Ну за­хо­ди уже, че­го в две­рях встал?"
И Ви­тя, по неиз­беж­но­сти, за­нес в чу­жой дом сля­коть. Ира, креп­ко сжав от
мол­ча­ли­во­го него­до­ва­ния гу­бы, при­сло­нив­шись к стене, смот­ре­ла как он
ра­зу­ва­ет­ся: на бе­лой плит­ке, вы­ло­жен­ной воз­ле вход­ной две­ри, оста­лись гряз­ные от
до­ждя сле­ды его кед.
- На кух­ню про­хо­ди, - ска­за­ла хо­зяй­ка, кив­ком го­ло­вы ука­зав до­ро­гу. - Гос­по­ди!
Да курт­ку-то сни­ми! Ты ж сы­рой весь! Толь­ко сей­час всю квар­ти­ру пе­ре­мы­ла, а он
опять грязь та­щит! - Ира, всплес­нув ру­ка­ми, плю­ну­ла се­бе под но­ги. - Ан­дрей! Иди
уже! Тут к те­бе при­шли!
Ви­тя, сняв зло­по­луч­ную курт­ку, про­шел на кух­ню и, чтобы ни­че­го нена­ро­ком не
ис­пач­кать и не сло­мать, по­до­шел к ок­ну и, уста­вив­шись в него, на­чал счи­тать
кап­ли, сте­ка­ю­щие по стек­лу - лишь бы от­влечь­ся от хо­зяй­ки­ной ру­га­ни,
до­но­сив­шей­ся из со­сед­ней ком­на­ты. Тот са­мый - неук­лю­жий и пу­ши­стый -
вце­пив­шись ему в но­гу, ко­те­нок по­пы­тал­ся вска­раб­кать­ся по шта­нине на­верх, но у
ма­лы­ша, ра­зу­ме­ет­ся, ни­че­го не по­лу­чи­лось. Ра­зу­ме­ет­ся, ма­лень­кий пу­ши­стый
ху­ли­ган по­вто­рил свою по­пыт­ку. И сно­ва - неудач­но. Рас­сме­яв­шись, Ви­тя взял
про­каз­ни­ка на ру­ки, при­бли­зив к ли­цу, по ко­то­ро­му сра­зу же и по­лу­чил ма­лень­кой
ког­ти­стой лап­кой, впро­чем, со­вер­шен­но без­злоб­но. Ма­лы­шу про­сто хо­те­лось
иг­рать.
- Все уг­лы уже обос­сал, сво­лочь! Спа­су от него ни­ка­ко­го... Ну здрав­ствуй, что ли!
- Обер­нув­шись, Ви­тя уви­дел сво­е­го дя­дю, про­сти­ра­ю­ще­го ру­ки в ожи­да­нии теп­лых
род­ствен­ных объ­я­тий.
Впро­чем, объ­я­тия по­лу­чи­лись не слиш­ком при­ят­ны­ми: сво­е­го пле­мян­ни­ка -
невы­со­ко­го ро­стом и ху­до­ща­во­го - дя­дя Ан­дрей, об­ла­дав­ший по­ис­ти­не
бо­га­тыр­ски­ми дан­ны­ми, бук­валь­но взял в охап­ку, от­че­го Ви­те по­ка­за­лось, буд­то
ко­сти его - все до од­ной - хруст­ну­ли.
- Ну да­вай - са­дись, рас­ска­зы­вай, - дя­дя, тут же от­вер­нув­шись, с оза­бо­чен­ным
ви­дом при­нял­ся рыс­кать по мно­го­чис­лен­ным шкаф­чи­кам в по­ис­ках бан­ки ко­фе. -
Ка­кие но­во­сти? Как до­брал­ся-то? Ку­шать хо­чешь? - Он вы­гля­нул на се­кун­ду из-за
две­ри хо­ло­диль­ни­ка и тот­час сно­ва скрыл­ся за ней. - Че­го тут у нас по­жрать?
- Нет, спа­си­бо, дя­дя Ан­дрей. - Ви­тя, хоть и сел за стол, но все же на­де­ял­ся, что его
не ста­нут "от­карм­ли­вать" всем, что за­ва­ля­лось в хо­ло­диль­ни­ке и ему удаст­ся
про­сто за­брать ве­щи. - Я толь­ко ве­щи за­брать.
- Ты уж из­ви­ни, что не встре­тил те­бя. Сам по­ни­ма­ешь, ра­бо­та, то-се... Зна­ешь
ведь, ско­ро со­рев­но­ва­ния эти хре­но­вы. По­на­е­дет ку­ча на­ро­ду, спор­тив­ные
до­сти­же­ния в лор­не­ты раз­гля­ды­вать. - Ан­дрей усмех­нул­ся. - Ну и че бу­дет? На
каж­до­го, блядь, ту­ри­ста - ва­гон пи­ва, два ва­го­на мен­тов и три - жур­на­л­из­дов
вся­ких. И это тот еще во­прос, что ху­же: пи­во или... - дя­дя на се­кун­ду за­ду­мал­ся,
уста­вив­шись в пол. О но­гу его тер­ся, мур­лы­кая, ко­те­нок. - Да, кста­ти, как
квар­тир­ка-то? Нор­маль­ная?
- Да, спа­си­бо, дядь, в са­мый раз.
- Не ах­ти, ко­неч­но, за­то от уче­бы неда­ле­ко. Так ведь? - дя­дя улы­бал­ся. - Сей­час я
те­бе, так... - И, от­пих­нув ко­тен­ка, он уда­лил­ся вглубь квар­ти­ры.
Слыш­но бы­ло как хло­па­ют дверь­ми, что-то па­да­ло с глу­хим сту­ком, что-то
пе­ре­дви­га­лось. К об­ще­му шу­му при­ме­ши­ва­лось вор­ча­ние мо­ло­дой хо­зяй­ки. Через
ми­ну­ту по­явил­ся дя­дя - за­пы­хав­ший­ся и от­то­го по­крас­нев­ший - со спор­тив­ной
сум­кой в ру­ках.
- Мы тут это... тут у те­бя вро­де но­ут­бук был... ты про­верь, а то сум­ка-то упа­ла
раз... - дя­дя пы­тал­ся спра­вить­ся с одыш­кой - ... на ан­тре­со­лях бы­ла, а ку­да? Ну так
он, вро­де, нор­маль­ный - не трес­ну­ло или там...
- Ни­че­го страш­но­го, дядь. - Ви­те не тер­пе­лось по­ско­рее вый­ти на ули­цу, чув­ствуя,
что от­ни­ма­ет чу­жое вре­мя. - Я до­ма по­смот­рю. - Он улыб­нул­ся и по­пы­тал­ся взять
сум­ку из дя­ди­ных рук. Но тот дер­жал ее креп­ко и не от­пус­кал.
- Вить, ты это... - Дя­дя по­смот­рел на пле­мян­ни­ка и вдруг слег­ка щелк­нул его по
но­су, тем са­мым со­вер­шен­но обес­ку­ра­жив Ви­тю. На­гнул­ся к са­мо­му ли­цу его. - Ты
ведь не оби­жа­ешь­ся на ме­ня, да? Ба­бы - су­ки... - по­след­ние сло­ва он про­из­нес
ше­по­том, но и преж­де, чем их про­из­не­сти, огля­нул­ся - вдруг что...
- Ни­че­го страш­но­го. - Ви­тя несколь­ко сму­тил­ся от слов дя­ди, об­нял его и,
на­ки­нув сум­ку на пле­чо, вы­шел.
И сно­ва несмол­ка­ю­щий гул мет­ро, сно­ва да­вя­щие со всех сто­рон раз­дра­жен­ные
се­рые те­ни - устав­шие, вы­мок­шие под до­ждем, рас­ка­чи­ва­ю­щи­е­ся в такт друг дру­гу,
от­ра­жен­ные в тол­стых ок­нах ва­го­нов, несу­щи­е­ся под зем­лей в им од­ним из­вест­ном
на­прав­ле­нии. И те же те­ни, сгор­бив­ши­е­ся, съе­жив­ши­е­ся, сты­ну­щие - и на зем­ле:
топ­чу­щи­е­ся на оста­нов­ках и пе­ре­крест­ках, озлоб­лен­но по­гля­ды­ва­ю­щие на некста­ти
про­рвав­ше­е­ся до­ждем небо.
Так же, как и все Ви­тя ежил­ся, ко­гда хо­лод­ные кап­ли по­па­да­ли ему за ши­во­рот.
Неволь­но со­гнув­шись, он шел, гля­дя толь­ко пе­ред со­бой - на мок­рый ас­фальт, то и
де­ло пе­ре­пры­ги­вая через об­ра­зо­вав­ши­е­ся на пу­ти лу­жи. Так он до­шел до
неболь­шо­го про­дук­то­во­го ма­га­зи­на, на ши­ро­ких сту­пе­нях ко­то­ро­го, несо­об­раз­ных
раз­ме­ру са­мо­го стро­е­ния, пря­мо под до­ждем, под­сте­лив­ши под се­бя кар­тон,
по­кой­но ле­жал че­ло­век. Неряш­ли­во оде­тый: в гряз­ном, неуме­ло за­што­пан­ном три­ко
и не ме­нее гряз­ном жен­ском по­лу­шуб­ке (оче­вид­но, взя­то с по­мой­ки), с жел­то-
крас­ным, опух­шим ли­цом пья­ни­цы, он мир­но спал, со­вер­шен­но не бес­по­ко­ясь о
ря­дом сто­я­щей ко­ро­боч­ке, в ко­то­рую по­па­ло несколь­ко монет. Ви­тя на мгно­ве­нье
за­дер­жал­ся воз­ле него и, что-то для се­бя ре­шив, про­шел ми­мо.
Де­нег на жизнь у него бы­ло немно­го и по­то­му из съест­но­го бы­ло куп­ле­но толь­ко
са­мое де­ше­вое: чер­ный хлеб, мо­ло­ко, три­ста грамм ма­ка­рон и бан­ка "со­е­вой"
ту­шен­ки. Немно­го по­му­чив­шись, он не удер­жал­ся и все же ку­пил пач­ку де­ше­вых
си­га­рет (хо­тя до это­го ре­шил бро­сить вред­ную при­выч­ку раз и на­все­гда и
воз­дер­жи­вал­ся от нее уже с лиш­ком три ме­ся­ца). Ин­стинк­тив­но съе­жив­шись, с
па­ке­том нехит­рой сне­ди в ру­ке, он вы­шел на ули­цу под уны­ло мо­ро­ся­щий осен­ний
дождь. Дом (квар­ти­ра в се­ром, кир­пич­ном пя­ти­этаж­ном до­ме) был здесь же - за
уг­лом, в пя­ти­де­ся­ти мет­рах от ма­га­зи­на.
Воз­ле подъ­ез­да, на дет­ской пло­щад­ке, в пе­соч­ни­це под "гри­бом" си­дел маль­чик
лет ше­сти. В го­лу­бом, уже сы­ром ком­би­не­зоне с ис­пач­кан­ны­ми ко­лен­ка­ми, в
го­лу­бой же вя­за­ной ша­поч­ке с за­вя­зан­ны­ми под под­бо­род­ком те­сем­ка­ми, он си­дел,
без­за­бот­но вы­во­дя ве­точ­кой вер­бы на мок­ром пес­ке толь­ко ему од­но­му по­нят­ные
ка­ра­ку­ли.
И боль­ше ни­ко­го.
И бы­ло су­мрач­но. Бы­ло то со­сто­я­ние све­та, при ко­то­ром недо­ста­ток его вы­зы­ва­ет
к жиз­ни все, на что толь­ко спо­соб­но во­об­ра­же­ние. В каж­дом уг­лу, в каж­дом за­кут­ке
остав­лен­ной и от­то­го ка­кой-то съе­жив­шей­ся в пу­сто­те и хо­ло­де квар­тир­ки
мед­лен­но рас­пол­за­лась по сте­нам тя­гу­чей мас­сой, ка­за­лось, ше­ве­ля­ща­я­ся ти­ши­на.
Пах­ло от­сы­рев­ши­ми, про­пи­тан­ны­ми ста­ро­стью ве­ща­ми. На­щу­пав в тем­но­те
вы­клю­ча­тель, Ви­тя за­жег свет.
"Воз­дух... воз­дух..." - по­чув­ство­вал он и, ски­нув с пле­ча сум­ку, не ра­зув­шись,
про­шел на кух­ню и от­крыл фор­точ­ку. Про­де­лав то же са­мое в го­сти­ной,
од­новре­мен­но слу­жив­шей ему и спаль­ней, Ви­тя вер­нул­ся в ко­ри­дор. Ра­зув­шись,
по­до­шел к зер­ка­лу: с ма­куш­ки по­ка­ти­лась кап­ля на ви­сок, по­том со­скольз­ну­ла по
ще­ке на шею и ис­чез­ла за во­рот­ни­ком курт­ки. "Я тол­ком-то здесь не жи­ву." -
вспом­нил он сло­ва хо­зя­и­на, в этот раз при­ме­ри­вая их на се­бя.
- Все это - че­рес­чур... - по­ду­мал Ви­тя и вер­нул­ся на кух­ню. Вклю­чил теле­ви­зор,
за­жег кон­фор­ку, от той же спич­ки при­ку­рил и по­ста­вил чай­ник на пли­ту.
Дик­тор с про­фес­сио­наль­но ка­мен­ным ли­цом (жен­щи­на неопре­де­лен­ных,
бла­го­да­ря ма­ки­я­жу, лет) и по­сто­ян­но бе­га­ю­щи­ми гла­за­ми со­об­ща­ла об оче­ред­ном,
предот­вра­щен­ном спец­служ­ба­ми, тер­ак­те. В ре­пор­та­же, по­сле­до­вав­шем за
ско­ро­го­вор­кой дик­то­ра, груз­ный, с по­зо­ло­той на по­го­нах ге­не­рал, несколь­ко
утом­лен­ный одыш­кой, по-во­ен­но­му су­хо до­кла­ды­вал, что об­на­ру­жен­ный тер­ро­рист
сда­вать­ся не по­же­лал, по­это­му был уни­что­жен. На кад­рах (чай­ник на пли­те
за­ши­пел) за­мель­ка­ли сель­ские до­ма, пу­стын­ная до­ро­га, ве­ду­щая не по­нят­но ку­да и
не по­нят­но от­ку­да, мест­ные жи­те­ли (или по­хо­жие на та­ко­вых лю­ди), гла­зев­шие в
объ­ек­тив ка­ме­ры с непод­дель­ным ин­те­ре­сом, да ко­зы, ко­то­рым бы­ло уж точ­но все
рав­но. Тут же - де­ло­ви­то сну­ю­щие во­ен­ные (все как по­ло­же­но: с ав­то­ма­та­ми, в
кас­ках и бро­не­жи­ле­тах, ожив­лен­но же­сти­ку­ли­ру­ю­щие и что-то кри­ча­щие).
По­ка­за­ли и раз­бой­ни­чье ло­го­во - до ос­но­ва­ния раз­ру­шен­ный од­но­этаж­ный
сель­ский дом и ря­дом, но как-то особ­ня­ком, оди­но­ко сто­я­щий БМП.
Сре­ди кир­пич­ных об­лом­ков, кус­ков шту­ка­тур­ки и би­то­го стек­ла ле­жал
уни­что­жен­ный тер­ро­рист - мерт­вая жен­щи­на в чер­ном пла­тье и та­ко­го же цве­та
ак­ку­рат­но по­вя­зан­ном плат­ке, по­кры­ва­ю­щим го­ло­ву. На разо­рван­ной ще­ке
(на­вер­но, оскол­ком) - на­лип­шая грязь, пе­ре­ме­шав­ша­ся со свер­нув­шей­ся уже
кро­вью. Шею по­че­му-то при­кры­вал пла­ток. "Тер­ак­ты, по за­яв­ле­нию спец­служб,-
ще­бе­тал за кад­ром го­лос жур­на­ли­ста, - го­то­ви­лись во мно­гих го­ро­дах Рос­сии, но
все они, бла­го­да­ря опе­ра­тив­ным дей­стви­ям ор­га­нов охра­ны пра­во­по­ряд­ка, бы­ли
предот­вра­ще­ны..." (тут по­ка­за­ли мо­ну­мен­таль­ную фигу­ру спец­на­зов­ца в мас­ке с
РПГ на­пе­ре­вес, уве­рен­но смот­ря­ще­го в ка­ме­ру).
До­ку­рив до са­мо­го филь­тра, Ви­тя смял си­га­ре­ту о дно трес­нув­ше­го чай­но­го
блюд­ца, ис­поль­зу­е­мо­го те­перь вме­сто пе­пель­ни­цы. Над си­ним цвет­ком га­за уны­ло
сви­стел чай­ник.
Вме­сте с ды­мя­щей­ся круж­кой, оста­вив­шей за со­бой за­пах зем­ля­ни­ки, Ви­тя
про­шел в ком­на­ту и вклю­чил свет. Сев за стол (та­кие сто­лы раз­дви­га­ют­ся,
ста­но­вясь боль­ше, ко­гда при­хо­дят го­сти), он тут же с раз­дра­же­ни­ем вско­чил от
гром­ко­го скри­па по­шат­нув­ше­го­ся под ним сту­ла. По­ста­вил круж­ку на стол, про­вел
ла­до­нью по его по­верх­но­сти. Се­рость пы­ли на­столь­ко при­лип­ла к его ко­же, что
по­тре­бо­ва­лось ид­ти в ван­ную и там несколь­ко раз тща­тель­но на­мы­ли­вать и
опо­лас­ки­вать ла­до­ни.
"...че­рес­чур... это слиш­ком че­рес­чур... - вдруг вслух про­го­во­рил Ви­тя. - ... да­же
воз­дух - и тот гря­зен... пыль всю­ду... на­ли­па­ет на все, что ее кос­нет­ся... я сам -
по­чти пыль..."
Пер­вое, что по­па­ло под ру­ку - што­ры с баг­ро­вы­ми кле­но­вы­ми ли­стья­ми, бы­ли тут
же сдер­ну­ты с гар­ди­ны вме­сте с крюч­ка­ми, на ко­то­рых они ви­се­ли. Тем­но­та за
ок­ном (тре­щи­на вдоль стек­ла за­леп­ле­на скот­чем) от­ра­зи­лась рас­се­ян­ным све­том
лам­поч­ки, упря­тан­ной в убо­гий бу­маж­ный аба­жур. От­ра­же­ние фигу­ры со што­рой в
ру­ке на мгно­ве­нье за­сты­ло, слов­но раз­гля­ды­вая са­мо се­бя, по­сле ко­лых­ну­лось и
при­се­ло на кор­точ­ки воз­ле узор­ча­то-крас­но­го ков­ра, неко­гда, на­вер­но, быв­ше­го
вполне снос­ным.
Ви­тя свер­нул его, чих­нув от ще­ко­чу­щей нозд­ри под­няв­шей­ся пы­ли, и вы­та­щил в
при­хо­жую, где по­ста­вил воз­ле вход­ной две­ри. До­став из-под ра­ко­ви­ны на кухне
вед­ро с тряп­кой и на­брав в него во­ды, он за­ка­тал ру­ка­ва по ло­коть и обе шта­ни­ны
до ко­лен, и при­нял­ся мыть пол. Он на­ти­рал его и улы­бал­ся, вспо­ми­ная свою
недав­нюю ар­мей­скую жизнь: как он, бу­дучи еще "ду­хом бес­плот­ным", вме­сте с
та­ки­ми же, как и он, бе­до­ла­га­ми, зве­ня вед­ра­ми и шле­пая та­поч­ка­ми на бо­су но­гу в
мыль­ной пене, врас­ко­ряч­ку пол­зал по "взлет­ке", на­ти­рая ее, ка­за­лось, в со­тый раз
("...чтоб бле­сте­ла как ко­ша­чьи ге­ни­та­лии!.. эй, ты! ге­ни­та­лий! ты ку­да вед­ро
дел?!..")
Бы­ло на­столь­ко гряз­но, что при­шлось несколь­ко раз ме­нять во­ду, шле­пая бо­сы­ми
но­га­ми по мок­ро­му по­лу до ван­ной ком­на­ты и об­рат­но. К то­му же на­бра­лось
несколь­ко му­сор­ных па­ке­тов вся­ко­го хла­ма, раз­бро­сан­но­го по всей квар­ти­ре:
пив­ные бан­ки под кро­ва­тью с по­ту­шен­ны­ми в них окур­ка­ми, во­рох
по­за­про­шло­год­них га­зет и жур­на­лов "Vogue" под сто­лом, ви­зит­ки ка­ко­го-то
Алек­сандра Пет­ро­ви­ча ("со­труд­ник круп­ной за­ру­беж­ной ком­па­нии") впе­ре­меш­ку с
за­му­со­лен­ны­ми иг­раль­ны­ми кар­та­ми и ре­клам­ны­ми про­спек­та­ми на под­окон­ни­ке.
Ви­тя дви­гал ме­бель и до­ста­вал из про­ема дав­но по­те­рян­ные, да и все рав­но ни­ко­му
не нуж­ные ве­щи.
Разо­брав­шись с на­ве­де­ни­ем по­ряд­ка, устав­ший, но до­воль­ный со­бой, Ви­тя
от­крыл дверь кла­до­вой и... ру­ки его бес­по­мощ­но по­вис­ли. Ка­за­лось - все, что не
смог­ло "по­те­рять­ся" в ма­лень­кой, но уют­ной квар­ти­ре, по­те­ря­лось имен­но здесь. С
на­ва­лен­ных гру­дой су­мок, на него ска­тил­ся огром­ный си­ний мяч...
"Я не го­тов... это ка­кое-то на­ва­жде­ние... од­ни ве­щи, ста­рые, ни­ко­му не нуж­ные
ста­рые ве­щи..."
На вби­тых в сте­ну гвоз­дях, за­гну­тых квер­ху, ви­се­ла уже не одеж­да, но - тря­пье
дав­но уже изъ­еден­ное мо­лью. Пах­ло ка­кой-то дря­нью и ре­зи­ной от тут же,
за­цеп­лен­но­го ка­пю­шо­ном за гвоздь, зе­ле­но­го пла­ща ("об­ще­вой­ско­вой за­щит­ный
ко­стюм, - опре­де­лил Ви­тя, - хо­зя­ин, по­хо­же, был ры­ба­ком...")
Он со­рвал все это ста­рье вме­сте с гвоз­дя­ми, вы­рвав их из сте­ны, и сло­жил в
му­сор­ные па­ке­ты, за­ды­ха­ясь от затх­ло­сти и под­няв­шей­ся пы­ли. Воз­ле вход­ной
две­ри их уже ско­пи­лось столь­ко, что к са­мой две­ри труд­но бы­ло про­брать­ся.
Вы­та­щив ста­рый со­вет­ский пы­ле­сос и те­леж­ку с на­мо­тан­ной на руч­ку изо­лен­той,
он смог на­ко­нец до­брать­ся до ку­чи бес­по­ря­доч­но бро­шен­ных друг на дру­га су­мок.
Все впе­ре­меш­ку: сум­ки, в ко­то­рых дру­гие сум­ки, ды­ря­вые па­ке­ты с гряз­ны­ми
обув­ны­ми щет­ка­ми и пу­сты­ми бан­ка­ми из-под вак­сы, с бу­тыл­ка­ми из-под шам­пу­ня,
тю­ки с пе­ре­мо­тан­ны­ми крест-на­крест стоп­ка­ми ста­рых га­зет... - все это
от­пра­ви­лось ту­да же, к па­ке­там с рва­ньем и пив­ны­ми бан­ка­ми. Ему яв­ствен­но
пред­ста­вил­ся ссу­ту­лив­ший­ся че­ло­век в зе­ле­ном ре­зи­но­вом пла­ще и вы­со­ких
ры­бац­ких ре­зи­но­вых са­по­гах, с про­пле­ши­ной на го­ло­ве, за­бот­ли­во и бе­реж­ли­во,
об­ли­зы­вая гу­бы и при­чмо­ки­вая, со­би­ра­ю­щий все это ба­рах­ло.
Ви­тя рас­стег­нул мол­нию на од­ной из су­мок и на него дох­ну­ло аро­ма­том жен­ских
ду­хов: там бы­ла ак­ку­рат­но сло­жен­ная одеж­да, остав­ша­я­ся, ви­ди­мо, от той са­мой,
ука­тив­шей в Гре­цию... В дру­гой, точ­но та­кой же сум­ке, пах­ну­щей точ­но так же,
бы­ли ка­кие-то за­мыс­ло­ва­тые ко­стю­мы ("на­вер­но, сце­ни­че­ские,- по­ду­мал Ви­тя,-
Мо­жет...") и туфли на плат­фор­ме с безум­но вы­со­ким каб­лу­ком. Бо­ко­вой кар­ман был
за­бит ниж­ним бе­льем.
"Бря­ца­ю­щие це­пя­ми клю­чи­цы... мок­рые сле­ды от ры­бац­ких са­пог..." -
опу­стив­ший­ся на ко­ле­ни, он взял ажур­ную при­над­леж­ность дам­ско­го туа­ле­та и,
при­жав к ли­цу, вдох­нул...
"У нее не мо­жет быть дру­го­го ли­ца: ро­дин­ка над верх­ней гу­бой и ма­лень­кий, ед­ва
за­мет­ный шрам спра­ва воз­ле бро­ви. Мое ды­ха­нье пре­ры­ви­стое, как у со­ба­ки..." - он
под­нял­ся. В го­ло­ве, сту­ча ко­ле­са­ми о сты­ки рельс, буд­то про­но­сил­ся ло­ко­мо­тив.
Вы­шел, немно­го по­ша­ты­ва­ясь, при­сло­нив­шись пле­чом к стене.
Бы­ла уже глу­бо­кая ночь. Шел про­лив­ной дождь. Усев­шись на му­сор­ные па­ке­ты
воз­ле две­ри, он за­ку­рил: "...все это слиш­ком ре­аль­но".
Раз, два, три...
...ке­ды ше­ле­стят по осы­па­ю­щим­ся бе­тон­ным сту­пе­ням вниз - там ли­вень и уже за
пол­ночь. "По прав­де го­во­ря... нет... не на­до... про­сто мол­чи... про­сто неудоб­но от
то­го, что му­сор­ный па­кет, за­би­тый до­вер­ху, со­скаль­зы­ва­ет с пле­ча".
раз... два...
"К чер­ту все! Что с ней ста­ло? Ве­щи - в му­сор, ку­да - она? В ка­ком-ни­будь ба­ре
по­да­ет сче­та... раз, два... по утрам ва­рит ко­фе и, ку­та­ясь в ха­лат, смот­рит на еще
хо­лод­ное солн­це... пом­нит ли? Мне неза­чем хра­нить чу­жой хлам чу­жо­го
про­шло­го".
В ку­рорт­ном гре­че­ском го­род­ке, в но­ме­ре за два­дцат­ку в упла­ту услуг она си­де­ла,
съе­жив­шись, на кро­ва­ти, уку­тав­шись в бор­до­во­го цве­та про­сты­ню и ку­ри­ла.
Остек­ле­нев­ший взгляд не за­ме­чал, как де­ло­ви­то по­вя­зы­вал гал­стук по­жи­лой,
одут­ло­ва­тый грек, бор­мо­ча что-то се­бе под нос. До нее до­но­си­лись толь­ко
бес­связ­ные от­рыв­ки: "...ты же зна­ешь... ну... а в по­не­дель­ник при­дет ба­буш­ка...
Па­на­ет ве­се­лит­ся... чер­то­ва пу­го­ви­ца... хо­ро­шо..." Звук хлоп­нув­шей за ним две­ри
раз­дал­ся в ее ушах гро­мом и за­ста­вил вздрог­нуть. Си­га­ре­та, еще ды­мя­ща­я­ся, упа­ла
на за­топ­тан­ный ко­вер, на ко­то­ром ва­ля­лась па­ра смя­тых де­ся­ток.
За ши­ро­ко рас­пах­ну­тым ок­ном, в са­мом ни­зу - круг­ло­су­точ­ная за­бе­га­лов­ка с
бой­ким, веч­но неспя­щим хо­зя­и­ном - ара­бом; ма­лень­кие, мель­те­ша­щие, тем­ные
фигур­ки чу­же­стран­цев и мост бес­ко­неч­но длин­ный, ухо­дя­щий ве­ре­ни­цей фо­на­рей
за са­мый го­ри­зонт, за ко­то­рым квар­та­лы, квар­та­лы, квар­та­лы уже дав­но
по­ко­я­щих­ся лю­дей. Имен­но этот мост. Имен­но сей­час. Са­мое глав­ное в жиз­ни. И
са­мое по­след­нее...
три...
Он не слы­шал рас­ка­тов гро­ма. Под на­де­тым на го­ло­ву ка­пю­шо­ном курт­ки
на­уш­ни­ки вы­да­ва­ли на пре­дель­ной гром­ко­сти ста­рые пес­ни Radiohead:
...All these things into position
All these things we"ll one day swallow whole
[1]
And fade out again and fade out again...
Ке­ды быст­ро на­мок­ли, шле­пая по ско­пив­шим­ся лу­жам: дождь и ве­тер де­ла­ли свое
де­ло. Ка­за­лось, ли­вень хле­стал со всех сто­рон, и очень быст­ро Ви­тя про­мок до
нит­ки. Един­ствен­ный ра­бо­та­ю­щий фо­нар­ный столб осве­щал дет­скую пло­щад­ку:
ка­че­ли и пе­соч­ни­цу под гри­бом-зон­ти­ком, сво­ей рас­крас­кой на­по­ми­на­ю­ще­го
му­хо­мор. До му­сор­ных ба­ков - прой­ти ми­мо ма­шин, при­ткнув­ших­ся к подъ­ез­дам и
за­вер­нуть за угол до­ма: там - за­кры­тый на ночь ла­рек с фрук­та­ми, сло­ман­ная
ска­мей­ка, чер­но­та и скоп­ле­ние всех са­мых немыс­ли­мых за­па­хов. Это хо­ро­шо, что
сей­час силь­ный ве­тер...
Твою мать! - но­га уго­ди­ла в вы­бо­и­ну, за­пол­нен­ную до­ждем и тем­но­той, он
спо­ткнул­ся и, еле удер­жав­шись, все же вы­ро­нил па­кет. Об­рыв­ки га­зет и пив­ные
бан­ки мгно­вен­но раз­нес­ло вет­ром по дво­ру, за­го­няя му­сор под ма­ши­ны, при­би­вая к
вы­со­ким бор­дю­рам и сте­нам по­жел­тев­ше­го от ста­ро­сти до­ма. Па­ру блу­зок под­ня­ло
в воз­дух и от­швыр­ну­ло на гну­щу­ю­ся от вет­ра оси­ну, уже сбро­сив­шую все свои
ли­стья. Про­мок­ший на­сквозь и ис­пач­кан­ный, и по­то­му уже ни о чем не за­бо­тясь,
он, пол­зая на ко­ле­нях по лу­жам, стал со­би­рать все, что еще мож­но бы­ло со­брать.
Так он до­брал­ся до ска­мей­ки, из-под ко­то­рой до него до­нес­лось ры­ча­ние. Он
под­нял го­ло­ву. Под сло­ман­ны­ми дос­ка­ми ска­мей­ки ле­жал пес и ска­лил­ся, со
зло­стью гля­дя на него.
"Ти­хо... ти­хо... у те­бя уста­лый взгляд... про­мок­ший... опу­стив­ший мор­ду на ла­пы,
ты - един­ствен­ное, что я пом­ню..."
...Те­перь же толь­ко это и оста­лось.
И од­на­жды под­чи­нит се­бе каж­до­го.
И каж­дый то­гда ис­чезнет...
Все ско­ро долж­но за­кон­чить­ся. Ми­мо этих сты­ну­щих ма­шин, ми­мо две­рей, за
ко­то­ры­ми спят, ми­мо окон, в ко­то­рых утром за­жжет­ся свет - еще и еще раз...
из­ме­рять дождь ша­га­ми - са­мое мокрое де­ло, но все же по­че­му-то при­ят­но...
сей­час. Имен­но сей­час...
- Мне хо­лод­но.
Он обер­нул­ся. Един­ствен­ное осве­щен­ное ме­сто. Та са­мая - из по­ез­да: яб­ло­ки,
Вер­лен, сказ­ки про бре­мен­ских му­зы­кан­тов. Она си­де­ла на бор­ти­ке пе­соч­ни­цы,
за­брав­шись на него с но­га­ми, об­хва­тив ру­ка­ми ко­ле­ни. Про­мок­шую, ее бил озноб.
- ...там был оке­ан. Там бы­ло так свет­ло. Мы пи­ли апель­си­но­вый сок и ели
мо­ро­жен­ное. Зна­ешь - та­кое, с изю­мом. Здесь, прав­да, в чер­но-бе­лом цве­те не
вид­но солн­ца, но оно бы­ло, бы­ло со мной... и я бы­ла солн­цем.
Это - она. На­ва­жде­ние. Так близ­ко, что вид­но, как сте­ка­ют кап­ли по ко­же -
боль­ше, чем ре­аль­ность. Боль­шие се­рые гла­за гля­де­ли на него не от­ры­ва­ясь.
- Смеш­ной... с тво­их рес­ниц идет дождь. Мне хо­лод­но, слы­шишь? Очень хо­лод­но.
Он снял с се­бя про­мок­шую курт­ку и про­тя­нул ей.
Но ее ни­кто не взял. Ни­ко­го не бы­ло. Пе­соч­ни­ца, сте­ка­ю­щая с гри­ба-му­хо­мо­ра
во­да и яр­кий свет от фо­на­ря. На бор­ти­ке ле­жа­ла вет­ка вер­бы, остав­лен­ная
маль­чи­ком в ис­пач­кан­ном ком­би­не­зоне, что вы­во­дил на пес­ке од­но­му ему по­нят­ные
зна­ки.
Гла­за не хо­те­ли боль­ше ви­деть. Ни рас­ка­тов гро­ма, ни шу­ма до­ждя, ни све­та, ни
но­чи.
Ни - че - го...
"Го­во­рят, что есть та­кой вид птиц - рин­дин­ки. И есть та­кое со­сто­я­ние те­ла - лед.
Лед - это по­чти зи­ма. Но зи­ма - это ко­гда хо­лод­но, это то вре­мя, ко­гда стрел­ки ча­сов
за­но­сит сне­гом и уже не по­нят­но: зав­тра­кать ли сей­час или по­ра ужи­нать.
Ко­гда внут­рен­но­сти ле­де­не­ют, ко­гда серд­це по­кры­ва­ет­ся хру­сталь­ной кор­кой
со­всем ни к че­му, то есть со­всем невоз­мож­но ду­мать, то есть на­де­ять­ся на от­те­пель.
Кро­ны кро­ве­нос­ных со­су­дов боль­ше не на­пол­ня­ют­ся жиз­нью по­то­му, что жиз­ни
нет по опре­де­ле­нию. По­то­му, что это опре­де­ле­ние - бес­ко­неч­но по­вто­ря­ю­ща­я­ся
воз­ня мно­же­ства чув­ству­ю­щих с од­ним един­ствен­ным чув­ством. Чув­ством
на­сы­ще­ния од­но­го дру­гим.
Это - ин­ди­ви­ду­аль­ная, но все­об­щая тео­рия боль­шо­го взры­ва. Все до­га­ды­ва­ют­ся,
что так, по­хо­же, и бы­ло, то есть, на­вер­но, так и долж­но быть... И все же бы­ло ли? И
что это - "так"?
Это так же не важ­но, как и то, что на са­мом краю все­лен­ной, без­воль­но
по­лу­со­гнув­шись, как вне­зап­но бро­шен­ная ма­ри­о­нет­ка, при­хо­дит и об­во­ла­ки­ва­ет
лип­кой, тя­гу­чей мас­сой по­ни­ма­ние то­го, что мер­ца­ю­щий ми­ри­а­да­ми ог­ней
хру­сталь без­дны - толь­ко хо­ро­шая ра­бо­та све­то­тех­ни­ка, в ве­нах ко­то­ро­го из
по­след­них сил бе­жит кровь, по ошиб­ке раз­бав­лен­ная ме­ти­ло­вым спир­том; что
воз­дух, на­пол­ня­ю­щий про­гнив­шие лег­кие - по­след­ний акт су­ще­ство­ва­ния
вы­бро­шен­ной на бе­рег ры­бы.
Все это - де­ко­ра­ция, то­гда как про­шлое, то есть нечто (то есть некто), скрыв­шись
за за­на­ве­сом бес­па­мят­ства, тянет за су­хо­жи­лия, по на­и­тию вы­тас­ки­вая на свет
рам­пы од­но за дру­гим са­мые со­кро­вен­ные же­ла­ния. Так без­мол­вие взры­ва­ет­ся и
ста­но­вит­ся Кра­со­той, ко­то­рая жаж­дет са­му се­бя, как ге­ро­ин, вли­ва­ю­щий­ся в плоть,
из­му­чен­ную за­хо­ло­жен­ным ми­ром.
По­это­му здесь и сей­час нет ни­че­го и ни­ко­гда не бы­ло, и ни­ко­гда не бу­дет.
Все это - толь­ко взо­рван­ные ка­пил­ля­ры, ней­ро­ны, вспых­нув­шие элек­три­че­ством и
тут же угас­шие, уча­щен­ное ду­ше­би­е­ние от при­бли­же­ния бес­ко­неч­но­сти
несу­ще­ство­ва­ния, то есть - лед, вон­зив­ший­ся в раз­вер­стую груд­ную клет­ку
со­вер­шен­ны­ми кри­стал­ла­ми.
Это со­всем не хо­лод­но. Так как хо­лод - это па­мять теп­ла, ко­то­ро­го нет и ни­ко­гда
не бы­ло.
По­это­му, уже не ба­лан­си­руя, но уве­рен­но сры­ва­ясь с тон­кой ни­ти пуль­са, со­всем
ни к че­му за­хва­ты­вать с со­бой в про­пасть бес­ко­неч­но да­ле­кую, бес­ко­неч­но чу­жую
ка­но­на­ду люд­ских стра­стей. В про­тив­ном слу­чае, стек­ле­не­ю­щее глаз­ное яб­ло­ко
за­пе­чат­лит ма­лень­кую кра­си­вую птич­ку, вы­кле­вы­ва­ю­щую еще от­ча­ян­но
тре­пе­щу­щее серд­це сво­ей люб­ви".
Си­га­ре­та... од­на... вто­рая... Он си­дел на по­лу, при­сло­нив­шись к стене, так и не
сняв с се­бя про­мок­шую на­сквозь одеж­ду, и ку­рил.
"Это на­ва­жде­ние, - ду­мал он, - неле­пое на­ва­жде­ние. Слиш­ком яв­ное, чтобы быть
чем-то несу­ще­ствен­ным. Мо­жет, я про­сто схо­жу, по­ти­хонь­ку, с ума? Я слиш­ком
ма­ло сплю по­след­нее вре­мя, слиш­ком ма­ло ем и эти ча­стые пе­ре­ез­ды с ме­ста на
ме­сто - слиш­ком мно­го на них тра­тит­ся нер­вов. На­до быть спо­кой­нее. То­гда все
прой­дет".
"А на­до ли? Чтобы про­шло? - От до­ку­рен­ной до са­мо­го филь­тра си­га­ре­ты он
при­ку­рил но­вую. - Гла­за. Ты же пом­нишь ее гла­за. Се­рые, они смот­ре­ли на те­бя так,
как ни­кто ни­ко­гда не смот­рел. Кто еще так на те­бя смот­рел?"
Мыс­ли дво­я­щи­е­ся, мно­жа­щи­е­ся, раз­ня­щи­е­ся ста­ли про­го­ва­ри­вать­ся им и... кем-
то еще... - вслух лег­че объ­яс­нять­ся с са­мим со­бой.
С со­бой ли?
- Сам по­су­ди: ведь ее нет. Ну да - бы­ла. Но ка­ко­ва ве­ро­ят­ность то­го, что ты ее
сно­ва встре­тишь?
- За­мол­чи!
- Со­гла­сись: ни­чтож­на ма­ла.
- За­мол­чи, я те­бе го­во­рю!
- Хм, ду­рак, на­ив­ный ду­рак... Она на­столь­ко впа­ла в твою про­мок­шую ду­шу
толь­ко по­то­му, что ни­кто ни­ко­гда не об­ра­щал на те­бя вни­ма­ния, ко­то­ро­го ты все
рав­но не за­слу­жи­ва­ешь. По­смот­ри на ве­щи, да по­смот­ри же! И пе­ре­стань все вре­мя
ку­рить! Ты и так ско­ро вы­плю­нешь свои лег­кие!
- Я не хо­тел! Пой­ми ты это на­ко­нец! Я не знаю... ни­че­го не знаю... и не хо­чу
знать! Про­сто...
- Про­сто...
- Не пе­ре­би­вай ме­ня!
- Ну?
- Это, ко­неч­но же, су­ма­сше­ствие, но да­же сей­час я слы­шу как бьет­ся ее серд­це:
слиш­ком быст­ро, слиш­ком неров­но... гу­лом от­да­ва­ясь во мне. Она то­ро­пит­ся.
- Ку­да?
- Не знаю. Про­сто слы­шу.
- Иди­от! То­ро­пишь­ся ты. И за­меть, что твой гул в тво­ей ту­пой пе­ре­грев­шей­ся
баш­ке - это кон­ту­зия, ко­то­рую ты за­ра­бо­тал в ар­мии. Хе­ров во­я­ка! Ты хоть
по­ни­ма­ешь, что сей­час вы­гля­дишь как су­ма­сшед­ший, раз­го­ва­ри­ва­ю­щий сам с
со­бой?!
- За­мол­чи­те оба! - Она рас­сме­я­лась, пе­ре­ка­тив­шись с од­но­го бо­ка на дру­гой,
убра­ла длин­ные во­ло­сы, упав­шие ей на ли­цо. - Вы оба та­кие за­ну­ды! Лол... Вить,
так, ка­жет­ся, те­бя зо­вут, ты... ми­лый...
- Эй, па­рень! Ну вот - опять... - ты сно­ва ее ви­дишь? Друг мой, ты бо­лен! Неда­лек
тот час, ко­гда ты нач­нешь ле­тать и драть­ся с дра­ко­на­ми! По­верь мне, совре­мен­ные
до­сти­же­ния ме­ди­ци­ны уже вряд ли те­бе по­мо­гут. Не рас­стра­и­вай­ся слиш­ком, но ты
- су­ма­сшед­ший!
- Я не при­чи­ню те­бе вре­да, - про­из­нес­ла она, с ин­те­ре­сом рас­смат­ри­вая свои
длин­ные паль­цы, - мне про­сто лю­бо­пыт­но. Это твоя по­стель? Смеш­ное оде­я­ло.
Ка­ко­му ду­ра­ку при­шло в го­ло­ву об­ле­пить его крас­ны­ми кле­но­вы­ми цве­та­ми?
"Как те­бя зо­вут? - хо­тел бы­ло спро­сить Ви­тя, но не ре­шил­ся и вме­сто это­го
вы­да­вил из се­бя, - У ме­ня дав­но уже нет сво­ей по­сте­ли..."
- Ви­и­ить...
- Да?
- Слу­шай, а мож­но убрать это­го ти­па? Вто­ро­го - он сму­ща­ет ме­ня.
- Да, ко­неч­но. - Ви­тя улыб­нул­ся.
Она вдруг об­ви­ла его шею ру­ка­ми и по­тя­ну­ла в по­стель. Он в шут­ку пы­тал­ся
осво­бо­дить­ся, она, сме­ясь, ему со­про­тив­ля­лась. Те­ни рас­плес­ки­ва­лись по сте­нам,
сли­ва­лись, от­тал­ки­ва­ли друг дру­га и вновь со­еди­ня­лись. Был то ли ше­пот, то ли
про­сто ды­ха­ние сби­ва­лось, вы­да­вая се­бя за по­чти осмыс­лен­ные зву­ки.
- По­до­жди. По­до­жди. Толь­ко не сра­зу. - Она на­кры­ла его ли­цо про­сты­ней и,
сквозь нее, по­це­ло­ва­ла его в гу­бы. - Не прячь­ся от ме­ня. Сни­ми эту ду­рац­кую
про­сты­ню. Сей­час же!
На мгно­ве­нье ему ста­ло страш­но от то­го, что, сде­лав это, она ис­чезнет так же
вне­зап­но, как и по­яви­лась. Но она не ис­чез­ла. Си­де­ла ря­дом, под­жав под се­бя но­ги
и сло­жив ру­ки на ко­ле­нях, при­сталь­но смот­ре­ла на него, о чем-то за­ду­мав­шись.
- Рас­ска­жи мне ка­кую-ни­будь ис­то­рию про се­бя. М-мм? - Она лег­ла ря­дом с ним
так близ­ко, что он чув­ство­вал ее ды­ха­нье на сво­ем ли­це. - Мне ка­жет­ся, нет, не так -
я знаю, что са­мые за­ме­ча­тель­ные ис­то­рии про­ис­хо­дят толь­ко в дет­стве. Ты был
ка­ким маль­чи­ком? Ти­хим и ро­ди­те­ли бы­ли то­бой до­воль­ны? Или ты был
ша­ло­па­ем? Иг­рал в вой­ну, пред­став­лял, на­вер­но, се­бя муш­ке­те­ром и, раз­ма­хи­вая
ка­кой-ни­будь пал­кой, то есть, про­сти, ко­неч­но же - шпа­гой - пе­ре­бил мно­же­ство
вра­гов, то есть ма­ми­ных ваз? Со­зна­вай­ся же, ведь так все и бы­ло? - Он чув­ство­вал,
как ее паль­цы при­ка­са­ют­ся к его гу­бам и бо­ял­ся не толь­ко от­ве­тить, но да­же
ды­шать, - лишь бы толь­ко чув­ство­вать ее при­кос­но­ве­ния. - Так и бы­ло. - Улы­ба­лась
она. - Нет, я со­вер­шен­но се­рьез­но: ведь это же так за­ме­ча­тель­но - весь мир во­круг
те­бя! Это со­вер­шен­но точ­но. Про­сто взрос­лые обо всем го­во­рят неправ­ду. Ко­гда я
бы­ла ма­лень­кой, ну со­всем, - я точ­но зна­ла, что все, что ни есть, - все во­круг ме­ня...
- Она сно­ва за­ду­ма­лась и на бе­ло­снеж­ном лбу ее по­яви­лись мор­щин­ки. - В дет­стве
я лю­би­ла пря­тать­ся. Точ­нее, я лю­би­ла, чтобы ме­ня кто-ни­будь на­хо­дил. Я пря­та­лась
в шка­фу, за­во­ра­чи­ва­ясь в ма­ми­но паль­то, но остав­ля­ла ма­лень­кую ще­лоч­ку, чтобы
страш­но не бы­ло - тем­но ведь... И за крес­ла­ми пря­та­лась, и што­ра­ми, ко­неч­но и под
кро­вать за­ле­за­ла. И вот од­на­жды, под кро­ва­тью я на­шла елоч­ную иг­руш­ку. Это был
мед­ве­жо­нок. Зо­ло­той по­че­му-то... Ми­и­иш­ка... Как он там... - не знаю. И я ре­ши­ла,
что бу­ду те­перь с ним дру­жить. А как же по-дру­го­му? Я ведь его на­шла, зна­чит он -
мой и мне нуж­но за­бо­тить­ся о нем те­перь. В об­щем, так нуж­но. Он был весь в пы­ли
и я по­нес­ла его в ван­ную, чтобы хо­ро­шень­ко по­мыть. Я еще еле до­тя­ги­ва­лась до
ра­ко­ви­ны, но все-та­ки смог­ла вклю­чить во­ду и хо­ро­шень­ко его на­мы­лить. И тут
ме­ня по­зва­ла ма­ма. А он взял и вы­скольз­нул из мо­их рук. И раз­бил­ся. Ко­гда ма­ма
при­шла, я его пы­та­лась со­брать - ну не мог же он взять и раз­бить­ся на­со­всем? Мм?
Со­би­ра­ла его, со­би­ра­ла, а он рас­сы­пал­ся за­но­во и я по­ре­за­лась. Силь­но. До кро­ви.
Она так и шла, крас­ная-крас­ная, из паль­ца... я ду­ма­ла вся вы­те­чет. - буд­то в
до­ка­за­тель­ство сво­их слов, она по­ка­за­ла ему свой ука­за­тель­ный па­лец и
до­тро­ну­лась им до его но­са, - я, ко­неч­но, за­пла­ка­ла. При­бе­жа­ла ба­буш­ка и они,
вме­сте с ма­мой, на­ча­ли охать, ис­кать йод и ва­ту, дуть мне на па­лец. Глу­пые они -
эти взрос­лые. Они ду­ма­ли - я от бо­ли пла­чу. То есть, ко­неч­но, от бо­ли, но не из-за
по­ре­зан­но­го же паль­ца... - Она, не от­ры­ва­ясь, смот­ре­ла на него. - А ты? - Вдруг
се­ла на него, упер­шись ру­ка­ми в по­душ­ку: бы­ло вид­но, как на шее пуль­си­ру­ет ве­на.
- А ты?
Он пред­ста­вил се­бе па­да­ю­ще­го зо­ло­то­го мед­ве­жон­ка так, буд­то это он его
вы­ро­нил из на­мы­лен­ных рук, буд­то его кровь со­чит­ся из паль­ца и от­то­го силь­но
жжет­ся.
- Ни­че­го ты не по­ни­ма­ешь! - рас­сме­я­лась она и сно­ва на­ки­ну­ла на него
про­сты­ню. - Пред­став­ля­ешь, а я все еще бо­юсь тем­но­ты, как и рань­ше. Ми­и­ишь, -
про­шеп­та­ла она ему, - сей­час же вклю­чи свет!
Он рас­сме­ял­ся, по­це­ло­вал ее и по­тя­нул­ся к сто­я­щей на при­кро­ват­ном сто­ли­ке
лам­пе. Щелк­нув вы­клю­ча­те­лем, он на мгно­ве­нье за­жму­рил­ся от уда­рив­ше­го в гла­за
све­та.
Пу­сто...
Штор на окне не бы­ло и утрен­нее солн­це за­ли­ло све­том всю ком­на­ту. Вид­но как
кру­жат­ся в воз­ду­хе пы­лин­ки, вид­но, что, кро­ме них, боль­ше ни­че­го и нет.
И не бы­ло.
Еще ра­но. Слиш­ком ра­но. Бу­диль­ник про­зве­нит толь­ко через час, но в сон уже не
кло­нит и он встал, по­до­шел к ок­ну и от­крыл на­стежь фор­точ­ку. "Так бу­дет -
луч­ше", - по­ду­мал он и по­шел умы­вать­ся.
Из днев­ни­ко­вых за­пи­сей
сен­тяб­ря, 21
По­че­му по­лу­ча­ет­ся все­гда от­ры­воч­но? Буд­то все под­верг­лось чьей-то бес­тол­ко­вой
прав­ке.
Я се­го­дня гу­лял. Очень дол­го. Очень мно­го хо­дил взад-впе­ред, за­ло­жив ру­ки за
спи­ну, об­хва­тив од­ной ру­кой за­пястье дру­гой. Эда­кий фило­соф-аль­би­нос, гер­цог
Эдин­бург­ский, вер­но­под­дан­ный, неумест­но по­дан­ный, все­по­кор­ней­ший,
все­съе­ден­ный. Взад-впе­ред, взад-впе­ред до са­мой обе­ден­ной кор­меж­ки.
Фал­ли­че­ский прин­цип бы­тия. Бы­ло до­ста­точ­но хо­лод­но, но это очень да­же
ще­пе­тиль­ный во­прос. Это хо­ро­шо, од­на­ко же. Воз­дух сы­рой со­вер­шен­но и ве­тер.
Мне при­ят­но. Как фило­соф.
Мне ка­за­лось рань­ше (вер­нее, я со­вер­шен­но от­чет­ли­во пом­ню), что здесь бы­ли
ивы. Опре­де­лен­но, иво­вая ал­лея. Те­перь тут нет ни­че­го, кро­ме ред­ких, лох­ма­тых
ку­стов бо­ярыш­ни­ка. Несколь­ко поз­же ко мне при­со­еди­нил­ся мой зло­счаст­ный,
ис­ка­ле­чен­ный друг. Он был до­воль­но теп­ло одет, но по­сто­ян­но дро­жал и дрожь его
бы­ла на­столь­ко силь­ной, что я чув­ство­вал ее через ру­ко­я­ти ин­ва­лид­ной ко­ляс­ки, в
ко­то­рой я ка­таю его ис­ко­вер­кан­ное те­ло. Вме­сте с тем, он все-та­ки утвер­жда­ет, что
ме­ня нет. Мне до­ка­зы­ва­ет мое же не-су­ще­ство­ва­ние! Бо­лее то­го, это­му на­халь­но­му
об­руб­ку (впро­чем, что взять с су­ма­сшед­ше­го?) хва­та­ет тер­пе­ния го­во­рить об этом
еже­днев­но, в том чис­ле и мед­сест­рам на еже­утрен­нем об­хо­де. Он их об­ма­ны­ва­ет, он
по­ка­зы­ва­ет им чи­стый рот, а по­том от­ку­да-то из гор­ла, со­вер­шен­но
неправ­до­по­доб­но вы­хар­ки­ва­ет пи­люли. Мне при­хо­дит­ся за­став­лять его гло­тать
сно­ва.
Ни­ку­дыш­ный ма­лый. Со­вер­шен­но.
Впро­чем, ино­гда он до­воль­но за­бав­ный. И се­го­дня, ко­гда мы чрез­вы­чай­но
раз­ме­рен­но про­гу­ли­ва­лись на све­жем воз­ду­хе, он вновь на­чал мне дол­до­нить о
сво­ей пас­сии. Чест­но при­знать­ся, то есть чест­но го­во­ря, мне по­ряд­ком на­до­е­ли эти
рос­сказ­ни, но при­род­ная моя учти­вость за­ста­ви­ла вы­слу­шать оче­ред­ной его бред о
са­мой об­во­ро­жи­тель­ной да­ме, ко­то­рую ко­гда-ли­бо ви­дел свет. Уве­рен, что и не
бы­ло ее ни­ко­гда. Вы­дум­ки, ни­че­го бо­лее. Боль­ные фан­та­зии боль­но­го че­ло­ве­ка. Он
пом­нит ее столь от­чет­ли­во, од­на­ко же, что с точ­но­стью ука­зы­ва­ет все ее при­ме­ты:
ро­дин­ка над гу­бой, ед­ва за­мет­ный шрам и про­чее. Я пы­тал­ся бы­ло его под­ло­вить -
ведь ча­стень­ко фан­та­зи­ру­ю­щие лю­ди не пом­нят всех по­дроб­но­стей сво­ей лжи: что
бы­ло в сре­ду, то ста­ло - в пят­ни­цу, что на­хо­ди­лось сле­ва, вдруг по­сле пе­ре­ме­стит­ся
впра­во, но он ни ра­зу не ошиб­ся. Стран­но. Стран­но.
Ни­ку­дыш­но со­вер­шен­ный ма­лый.
Те­перь он спит. Здесь, съе­жив­шись на мо­ей кро­ва­ти. Не хо­чу его тро­гать до
са­мо­го ужи­на. Ино­гда он сам мне ка­жет­ся неправ­до­по­доб­ным. Да­же ко­гда спит.
На­силь­но уко­ро­чен­ное те­ло его по­че­му-то за­ни­ма­ет всю мою кро­вать (а я
до­ста­точ­но вы­сок, в из­вест­ной сте­пе­ни). И имя его. Имя, мне ка­жет­ся, он сам се­бе
вы­ду­мал. Толь­ко он мог так несо­от­вет­ствен­но на­звать се­бя "ви­тей". Ка­жет­ся, что-то
ла­тин­ское, жиз­не­утвер­жда­ю­щее. Впро­чем, то­же мерт­вое.
Спит как мла­де­нец. Ми­лый, мерт­вый мла­де­нец. Мла...
Гла­ва VI
Паль­цы ле­вой ру­ки лов­ко пе­ре­би­ра­ли чет­ки, из ла­до­ни пра­вой мет­ну­лись на стол
иг­раль­ные ко­сти и, уда­рив­шись несколь­ко раз о края дос­ки, оста­но­ви­лись.
- Да как так-то?! Ше­стой куш под­ряд! Ты че­го де­ла­ешь-то? Я да­же из до­ма
вы­лез­ти не успел!
- Си­га­ре­ту кинь.
- Пуш­кин, здесь не ку­рят во­об­ще-то...
- Ту­пой, да?
Ма­лень­кий, ху­до­ща­вый, в под­тяж­ках и кеп­ке, но без брюк и ру­баш­ки от ду­хо­ты в
неболь­шой ка­мор­ке, встал из-за сто­ла и ото­шел в дру­гой ко­нец ком­на­ты.
- А что за конь при­дан­ное по­ве­зет? - ска­зал он, под­хо­дя к Пуш­ки­ну с пач­кой
си­га­рет и за­жи­гал­кой. Пе­пель­ни­цу по­ста­вил на стол ря­дом с нар­да­ми.
- По­ня­тия не имею. Сту­дент ка­кой-то. Те­бе за­чем? - Пуш­кин пе­ре­би­рал чет­ки,
свер­кая на­ко­ло­ты­ми перст­ня­ми, ку­рил и смот­рел на ко­ро­тыш­ку с нескры­ва­е­мой
уста­ло­стью.
- Да не... я так...
- Ну и не хуй спра­ши­вать! - вне­зап­но за­орал Пуш­кин. - Ка­ко­го бол­та ты свой нос
су­ешь ку­да не на­до! - Раз­да­вил боль­шим паль­цем си­га­ре­ту. - Фиш­ки раз­ло­жи
за­но­во...
В дверь по­сту­ча­ли. Она скрип­ну­ла и в про­еме по­ка­за­лась го­ло­ва Ро­ма­на, а за­тем и
вся дол­го­вя­зая фигу­ра сту­ден­та.
- Мож­но? - с тру­дом вы­да­вил он из се­бя, огля­дев ком­па­нию.
- Да­вай, по­про­буй, - бурк­нул Пуш­кин, гля­дя на рас­кла­ды­ва­ю­щи­е­ся на иг­раль­ной
дос­ке фиш­ки.
Не зная, что ска­зать, сту­дент встал воз­ле две­ри в ожи­да­нии непо­нят­но че­го.
На­ко­нец про­из­нес:
- А где Ал­маз?
- Кто? - Пуш­кин, ото­рвав­шись от иг­ры, по­вер­нул­ся к Ро­ма­ну. - Кто? Ал­маз? Ка­кой
Ал­маз? - И по­до­шел к сту­ден­ту так близ­ко, что тот несколь­ко про­гнул­ся на­зад.
- Так... это... вро­де...
- Слу­шай сю­да, жи­вот­ное. - Пуш­кин взял сту­ден­та дву­мя паль­ца­ми за во­рот
ру­баш­ки и по­тя­нул к се­бе. - Сей­час ты вый­дешь от­сю­да и ся­дешь в свою би­би­ку. На
зад­нем си­де­нье бу­дет ле­жать сум­ка. Что за сум­ка не твое де­ло. - За­тя­нув­шись, он
вы­пу­стил дым в ли­цо сту­ден­та. - У те­бя же есть в бар­дач­ке кар­та? Ты же, бля, не по
пач­ке "Бе­ло­мо­ра" ори­ен­ти­ру­ешь­ся? Ну так вот, вос­поль­зуй­ся обя­за­тель­но. Охра­на
на вхо­де обыс­ки­ва­ла? - Ро­ман рас­те­рян­но кив­нул го­ло­вой. - Вы­хо­дить бу­дешь - еще
раз об­ни­мать­ся по­ле­зут. Так ты, де­мон, не пре­пят­ствуй. Ла­душ­ки? Че за­сох, кук­ла?
С то­бой все нор­маль­но? - Пуш­кин по­щел­кал паль­ца­ми пе­ред рас­те­рян­ным ли­цом
Ро­мы, усмех­нул­ся. - В рот па­ро­ход... - и, раз­вер­нув­шись, ото­шел к сто­ли­ку с
нар­да­ми. Смял си­га­ре­ту в пе­пель­ни­це и сно­ва раз­вер­нул­ся:
- Ты че, кло­ун, еще здесь?
Ро­ма бук­валь­но рух­нул на дверь, не сра­зу со­об­ра­зив в ка­кую сто­ро­ну ее
от­кры­вать, и вы­ско­чил из ком­на­ты.
Пуш­кин сно­ва сел за нар­ды. До­стал из пач­ки оче­ред­ную си­га­ре­ту, от­ло­мил
фильтр.
- Не нра­вит­ся мне это все, - он глу­бо­ко за­тя­нул­ся и шум­но вы­дох­нул сквозь
по­жел­тев­шие зу­бы, со­вер­шен­но не ду­мая уже о том, чей на­сту­пил че­ред бро­сать
ко­сти.
Два­жды бы­вав­ший у "хо­зя­и­на" Пуш­кин - те­перь был в ро­зыс­ке сра­зу по
несколь­ким эпи­зо­дам. Все­гда осто­рож­ный, не на­хо­див­ший­ся на од­ном ме­сте
боль­ше несколь­ких дней, ни с кем прак­ти­че­ски не об­щав­ший­ся, кро­ме ко­ро­тыш­ки,
недав­но из-за него чуть не по­пал­ся. По глу­по­сти. Ко­ро­тыш­ка был силь­но нетрезв,
но бро­сить его на ноч­ной ули­це Пуш­кин по друж­бе сво­ей не мог. Так их дво­их и
при­нял на­ряд ППС. От­ку­пить­ся не по­лу­чи­лось: как Пуш­кин ни пря­тал свои
"та­ту­и­ро­ван­ные" ки­сти и сколь­ко ни пред­ла­гал за "ре­ше­ние про­бле­мы на ме­сте",
"пят­ни­стые" все же уви­де­ли, что "кли­ент" не про­сто шпа­на улич­ная и ре­ши­ли
разо­брать­ся в от­де­ле­нии.
Чтобы снять от­пе­чат­ки их по­ве­ли из од­но­го зда­ния в дру­гое через внеш­ний двор.
Вел их один един­ствен­ный сер­жант, за­ня­тый бе­се­дой с уже про­трез­вев­шим к то­му
вре­ме­ни ко­ро­тыш­кой, те­перь осо­знав­шим в ка­кой они зад­ни­це. Пуш­кин не упу­стил
мо­мент и ныр­нул в тем­но­ту. От­пе­чат­ки сня­ли толь­ко с ко­ро­тыш­ки, и за­од­но
про­дер­жа­ли трое су­ток в на­ка­за­ние за "ху­ли­ган­ские вы­ход­ки длин­но­го шуст­ро­го
дру­га".
Как и пред­по­ла­гал "си­ний" (так окре­стил Ро­ман Пуш­ки­на, за сплошь по­кры­тые
тю­рем­ны­ми та­ту­и­ров­ка­ми ру­ки), на вы­хо­де сту­ден­та сно­ва обыс­ка­ли охран­ни­ки. От
силь­но­го, "дру­же­ско­го" хлоп­ка по спине од­но­го из них, Ро­ма бук­валь­но вы­ле­тел на
ули­цу.
Как и бы­ло ска­за­но - на зад­нем си­де­нье ма­ши­ны ле­жа­ла сум­ка. До­воль­но
объ­ем­ная. Как она по­па­ла в са­лон, Ро­ме бы­ло со­вер­шен­но непо­нят­но: он точ­но
пом­нил, что ма­ши­ну за­кры­вал. Смот­реть, что внут­ри нее не стал: "Ска­за­ли не мое
де­ло - зна­чит не мое". Вол­но­ва­ло Ро­ма­на боль­ше дру­гое - он ни­ко­гда не дер­жал в
бар­дач­ке до­рож­ную кар­ту и всю недол­гую во­ди­тель­скую жизнь поль­зо­вал­ся
на­ви­га­то­ром. И все же от­крыл бар­да­чок и по­ша­рил ру­кой.
Через мгно­ве­нье Ро­ман до­стал вчет­ве­ро сло­жен­ную, за­са­лен­ную и уже по­ряд­ком
по­тре­пан­ную кар­ту. Осто­рож­но раз­вер­нув ее и, от­че­го-то, огля­ды­ва­ясь по сто­ро­нам,
буд­то бо­ясь, что за ним на­блю­да­ют, он уви­дел от­ме­чен­ный крас­ным мар­ке­ром путь
от са­мо­го го­ро­да и до ме­ста на­зна­че­ния. Ко­неч­ной точ­кой при­бы­тия был
неболь­шой го­ро­док Звя­гинск в ше­сти ча­сах ез­ды при хо­ро­шей по­го­де и сво­бод­ной
трас­се. На обо­ро­те кар­ты бы­ло на­пи­са­но: "Ма­ма про­си­ла се­ме­на на да­чу. За­ехать к
дя­де Оле­гу в три ча­са и за­брать. Ул. Боль­шая Крас­ная, дом 19."
"Ка­кая еще ма­ма? Ка­кие се­ме­на? Сей­час же осень... Кон­спи­ра­то­ры, блядь... А где
но­мер квар­ти­ры? Ве­се­ло все на­чи­на­ет­ся, - про­бор­мо­тал се­бе под нос сту­дент и
за­вел ма­ши­ну. - К ве­че­ру управ­люсь".
За ним на­блю­да­ли. Как толь­ко тро­ну­лась се­реб­ри­стая "той­о­та" Ро­ма­на, в
пя­ти­де­ся­ти мет­рах за­ур­чал "форд" и, вы­ныр­нув из длин­ной це­поч­ки
при­пар­ко­ван­ных на тро­туа­ре ма­шин, дви­нул­ся за "той­о­той". Груз­ный, одут­ло­ва­тый
во­ди­тель "фор­да" ма­ло чем от­ли­чал­ся от сво­е­го спут­ни­ка, си­дев­ше­го ря­дом, на
пе­ред­нем си­де­нье: та­кое же ни­че­го не зна­ча­щее вы­ра­же­ние ли­ца, ка­кое бы­ва­ет у
клер­ков, пол­но­стью по­гру­жен­ных в бес­по­лез­ную ру­тин­ную ра­бо­ту, тот же фа­сон
пи­джа­ка и в точ­но­сти та­кой же гал­стук (ско­рее все­го и же­ны их, ку­пив­шие им эти
гал­сту­ки, то­же вы­гля­де­ли оди­на­ко­во). Ле­жа­щая воз­ле ру­ко­ят­ки пе­ре­клю­ча­те­ля
ско­ро­сти ра­ция за­го­во­ри­ла: "Пар­ни, нор­маль­но иде­те. Ве­де­те до про­спек­та По­бе­ды
и ухо­ди­те на­пра­во. Жень, даль­ше ты от про­спек­та и до коль­ца. Как по­нял?
Нор­маль­но по­нял те­бя. Ждем..."
- У ме­ня Во­вка, млад­ший ко­то­рый, ко­тен­ка по­про­сил. - Во­ди­тель вклю­чил
по­во­рот­ник, по­во­ра­чи­вая за "той­о­той".
- Раз­ре­шил?
- Ну да.
- Зря. Все уг­лы обос­сыт, со­ба­ка.
- Так уже...
- И?
- Вот ду­маю из ок­на вы­бро­сить. Ну, ти­па, сам неча­ян­но вы­пал... а то, ес­ли про­сто
за дверь, - вер­нет­ся...
- А че­го не уто­пишь?
- Не знаю. Мне ка­жет­ся как-то негу­ман­но что ли. А тут ле­гонь­ко толк­нул его и
все.
- Ко­ты, го­во­рят, жи­ву­чие. У мо­е­го зна­ко­мо­го вон с ше­сто­го упал.
- И че­го?
- И ни­че­го. Толь­ко мор­ду раз­бил.
- С мо­е­го че­тыр­на­дца­то­го вряд ли так по­лу­чит­ся.
- Ло­гич­но. При­ни­май груз, Же­нек. У да­чи.
- Жал­ко толь­ко...
Ушед­ший на­пра­во "форд" сме­ни­ла за­пы­лен­ная се­реб­ри­стая "де­сят­ка". В ней
си­де­ли трое: с та­ки­ми же оди­на­ко­во невы­ра­зи­тель­ны­ми ли­ца­ми, оде­тые как
пен­си­о­не­ры, еду­щие на да­чу. Си­дя­щий сза­ди, в на­уш­ни­ках, с нет­бу­ком на ко­ле­нях,
смот­рел на экран, на ко­то­ром "кра­со­вал­ся" сту­дент и не по­до­зре­ва­ю­щий, что на
него, из-под вен­ти­ля­ци­он­ной ре­шет­ки при­бор­ной па­не­ли гля­дит гла­зок кро­шеч­ной
ви­део­ка­ме­ры.
- Как он там? - Во­ди­тель, зе­вая, смот­рел на си­дя­ще­го сза­ди через зер­ка­ло зад­не­го
ви­да. - ... ма­лень­кая ло­шад­ка...
- Нор­маль­но. С на­ви­га­то­ром раз­го­ва­ри­ва­ет.
- Хах! Му­дак... Это как... как его из "На­шей Ра­ши?"... ну этот... с теле­ви­зо­ром
ко­то­рый... и че­го го­во­рит?
- "Да, до­ро­гая" го­во­рит... Вот ты жене сво­ей го­во­ришь "до­ро­гая"?
- Сво­ей нет, чу­жим - бы­ва­ет... - за­сме­ял­ся во­ди­тель.
- А этот да­же на­ви­га­то­ру... ин­тел­ли­гент­ный маль­чик. Ско­ро це­ло­вать начнет во
все ин­тим­ные кноп­ки...
- Пусть ди­те ба­лу­ет­ся. Лишь бы до бе­ре­мен­но­сти не до­шло... - груст­но
про­го­во­рил тре­тий и все трое рас­хо­хо­та­лись.
День обе­щал быть сол­неч­ным. Ми­мо мель­ка­ли по­след­ние вы­сот­ки ухо­дя­ще­го
го­ро­да, про­хо­ди­ли по­след­ние, об­шар­пан­ные сты­лым утрен­ним солн­цем жи­те­ли
спаль­ных рай­о­нов.
- Через сто мет­ров по­вер­ни­те на­пра­во, - слиш­ком чле­но­раз­дель­но про­зву­чал
жен­ский го­лос на­ви­га­то­ра.
- Ко­неч­но, до­ро­гая, - от­ве­тил Ро­ма, имев­ший при­выч­ку раз­го­ва­ри­вать со сво­ей
элек­трон­ной "по­дру­гой", тем бо­лее в хо­ро­шем рас­по­ло­же­нии ду­ха. А Ро­ман
чув­ство­вал се­бя пре­крас­но: на­ко­нец-то все вста­ет на свои ме­ста. На­ко­нец-то ско­ро
все бу­дет как и преж­де - без лиш­них пе­ре­жи­ва­ний и эмо­ций. Бу­ду­щее те­перь сно­ва
ста­ло для него оче­вид­ным и, несо­мнен­но, "свет­лым", без ка­ких-ли­бо вы­кру­та­сов на
жиз­нен­ном пу­ти.
"По­тас­ку­ха ма­ло­лет­няя! - ду­мал Ро­ма. - Сколь­ко ж нер­вов по­пор­ти­ла! Те­перь у
каж­дой ша­ла­вы сна­ча­ла бу­ду пас­порт спра­ши­вать. Силь­но ум­ная шко­ло­та по­шла,
ба­б­ла на всех не хва­тит. Ну, Юль­чо­нок-вол­чо­нок, я те­бе еще устрою зим­нее
ку­па­ние в ле­су!"
Впро­чем, обе­ща­ние свое Ро­ма вы­пол­нить те­перь бы не смог. Уже тре­тий день
Юлю ис­ка­ла ма­ма по всем боль­ни­цам и мор­гам, но без­ре­зуль­тат­но; по­друж­ки все
как од­на утвер­жда­ли, что са­ми ее не ви­де­ли и ни­че­го ни о ка­ких "юль­ки­ных
пла­нах" не зна­ют: "Она во­об­ще по­след­нее вре­мя вся из се­бя та­кая. Юб­ку, су­ка
та­кая, взя­ла на два дня - до сих пор несет..."; школь­ные учи­те­ля нерв­ни­ча­ли: лишь
бы на тер­ри­то­рии шко­лы че­го не про­изо­шло. По­ли­цей­ские же уве­ря­ли, что дочь
при­дет, как толь­ко "на­гу­ля­ет­ся" - не в пер­вый раз. Но мать не ве­ри­ла.
И пра­виль­но: те­ло Юль­чон­ка-вол­чон­ка уже вто­рые сут­ки по­ко­и­лось на дне
неболь­шой реч­ки, в че­ты­рех ки­ло­мет­рах от го­ро­да, неда­ле­ко от за­го­род­но­го
элит­но­го по­сел­ка, в ко­то­ром на днях с раз­ма­хом справ­лял пя­ти­де­ся­ти­лет­ний
юби­лей на­чаль­ник рай­он­но­го Управ­ле­ния Внут­рен­них Дел. По неле­пой
слу­чай­но­сти рай­он был тот же, в ко­то­ром жи­ла Юля. И не все, как ока­за­лось, в тот
пья­ный, шум­ный ве­чер стро­го сле­до­ва­ли бук­ве за­ко­на. Впро­чем, на сле­ду­ю­щий
день, проснув­шись с по­хме­лья, ни­кто уже и не пом­нил ни о ка­кой "за­вод­ной
де­воч­ке": мол­ча в го­сти­ной пи­ли вод­ку и ку­ри­ли, стря­хи­вая пе­пел в гряз­ную
по­су­ду, еще не убран­ную по­сле бур­но­го за­сто­лья.
Пас­мур­но­му утру ак­ком­па­ни­ро­вал теле­ви­зор: вклю­чен­ный для фо­на, он
по­ка­зы­вал круп­ным пла­ном ли­ца толь­ко что вер­нув­ших­ся из оче­ред­ной
ко­ман­ди­ров­ки на Кав­каз со­труд­ни­ков мест­но­го МВД. Все­об­щее мол­ча­ние на­ру­шил
юби­ляр: "Дав­нень­ко так не ве­се­ли­лись", - хму­ро про­из­нес он, зал­пом вы­пил
пол­фу­же­ра вод­ки и за­крыл обрюзг­шее ли­цо ру­ка­вом на­ки­ну­то­го на пле­чи ки­те­ля.
"Стран­ные лю­ди, - ду­мал Ро­ман, про­ез­жая ми­мо раз­бро­сан­ных вдоль трас­сы
по­сел­ков, - как они тут во­об­ще жи­вут..." Ро­ма, ко­неч­но, смот­рел но­во­сти, но сам за
пре­де­лы го­ро­да ни­ко­гда не вы­ез­жал. Раз­ве толь­ко вме­сте с ро­ди­те­ля­ми, на
са­мо­ле­те, за пре­де­лы стра­ны, и по­то­му быт жи­те­лей чу­жих го­су­дарств ему был
бо­лее зна­ком, чем то, с чем он столк­нул­ся, про­ез­жая по обыч­ной рос­сий­ской
до­ро­ге. По­па­да­лись и та­кие де­ре­вень­ки, что боль­ше по­хо­ди­ли на де­ко­ра­ции ка­кой-
ни­будь ис­то­ри­че­ской ки­но­лен­ты или, мо­жет быть, филь­ма ужа­сов: Ро­ма так и
пред­став­лял се­бе, как из пе­ре­ко­шен­ной, сгнив­шей на­прочь и го­то­вой вот-вот
раз­ва­лить­ся из­буш­ки вдруг вы­ска­ки­ва­ет мест­ный жи­тель - от­прыск "слиш­ком
близ­ких" друг дру­гу род­ствен­ни­ков, огром­ных раз­ме­ров лю­до­ед со слу­чай­но
под­вер­нув­шей­ся под ру­ку бен­зо­пи­лой. Но воз­ле из­бу­шек си­де­ли на за­ва­лин­ке
ма­лень­кие, сгорб­лен­ные ста­руш­ки в плат­ках, ва­лен­ках и ста­рых ват­ни­ках; на
неко­то­рых (оче­вид­но, сы­но­вьи) бы­ли ар­мей­ские буш­ла­ты, цве­том сво­им
сли­вав­ши­е­ся с мест­ной гря­зью, по слу­чаю на­чав­ших­ся осен­них до­ждей.
И уж со­всем не укла­ды­ва­лось в го­ло­ве сту­ден­та оби­лие по обе­им сто­ро­нам
до­ро­ги вен­ков с чер­ны­ми, по­хо­рон­ны­ми лен­та­ми. Он и не слы­шал ни­ко­гда, да и
по­ду­мать не мог, что та­ким об­ра­зом род­ствен­ни­ки остав­ля­ют па­мять о по­гиб­шем в
ав­то­ка­та­стро­фе пря­мо на ме­сте ава­рии. И, по­сколь­ку ава­рий на трас­се слу­ча­лось
мно­го, то и вен­ков по­гре­баль­ных с каж­дым го­дом ста­но­ви­лось все боль­ше.
Един­ствен­ный раз в жиз­ни, дав­ным-дав­но, в се­ми­лет­нем воз­расте Ро­ма по­бы­вал на
го­род­ском клад­би­ще - хо­ро­ни­ли де­душ­ку: ма­ма с те­тей пла­ка­ли, еще ка­кие-то
жен­щи­ны с оди­на­ко­вы­ми ша­ля­ми на опу­щен­ных го­ло­вах, ка­кие-то муж­чи­ны, на
свя­зан­ных друг с дру­гом по­ло­тен­цах, опус­ка­ли оби­тый крас­ным гроб с боль­шим
чер­ным кре­стом свер­ху. И во­круг вен­ки из уже несве­жих цве­тов, об­ви­тые чер­ны­ми
лен­та­ми с по­зо­ло­чен­ны­ми над­пи­ся­ми. Непри­ят­ное, со­всем непри­ят­ное
вос­по­ми­на­ние. Имен­но оно и всплы­ло в его па­мя­ти, гля­дя на это сти­хий­ное
клад­би­ще, воз­ник­шее на обо­чине фе­де­раль­ной трас­сы.
Ро­ман пе­ре­сек гра­ни­цу об­ла­сти еще до по­лу­дня, ехать оста­ва­лось чуть мень­ше
по­ло­ви­ны пу­ти и он свер­нул к при­до­рож­но­му ка­фе. В за­ве­де­нии ни­ко­го не бы­ло, за
ис­клю­че­ни­ем мо­ло­дой про­дав­щи­цы - на вид лет пят­на­дца­ти. Из под­ве­шен­ных под
са­мым по­тол­ком ко­ло­нок до­но­си­лась ско­ро­го­вор­ка ди­джея. Про­дав­щи­ца, не
об­ра­щая вни­ма­ния на обе­ден­но­го по­се­ти­те­ля, мол­ча си­де­ла на сту­ле и стриг­ла
ног­ти на ру­ках. На неболь­шом при­лав­ке ле­жа­ла вы­печ­ка и несколь­ко са­ла­тов в
та­рел­ках, об­мо­тан­ных по­ли­эти­ле­но­вой плен­кой. Сколь­ко они тут ле­жат? Кто и как
их го­то­вил? Гля­дя на не слиш­ком опрят­но оде­тую дев­чон­ку, Ро­ма не стал ис­ку­шать
судь­бу: ку­пил бу­тыл­ку силь­но­га­зи­ро­ва­ной во­ды, па­ру шо­ко­лад­ных ба­тон­чи­ков и
пач­ку си­га­рет. Усев­шись воз­ле ок­на за пла­сти­ко­вый сто­лик, он от­крыл бу­тыл­ку и
уста­вил­ся в ок­но. Ми­мо про­мча­лась с вклю­чен­ны­ми про­блес­ко­вы­ми ма­яч­ка­ми
по­ли­цей­ская ма­ши­на, сле­дом за ней еще две, а по­сле по­тя­ну­лась ко­лон­на
бро­не­транс­пор­те­ров и "Ура­лов", на шас­си ко­то­рых сто­я­ло, по­кры­тое бре­зен­то­вым
чех­лом, что-то огром­ное и округ­лое. Ро­ма не раз­би­рал­ся в ар­мей­ской тех­ни­ке, да и
к ору­жию не имел ни ма­лей­шей тя­ги, но все же ему бы­ло лю­бо­пыт­но: что это за
"хрень" та­кую во­ен­ные вы­ду­ма­ли?
Лю­бо­пыт­ство свое сту­дент все-та­ки смог удо­вле­тво­рить: к за­бе­га­лов­ке подъ­е­ха­ла
за­пы­лен­ная "де­сят­ка" и из нее вы­шли двое в ар­мей­ской фор­ме. За­шли, по­про­си­ли
си­га­рет и ми­не­рал­ки: "Род­ная, че­го ты там пол­за­ешь? Чо ты нас дро­чишь?! Да­вай
быст­рей! Быст­рее го­во­рю!"
- Из­ви­ни­те, а вы, слу­чай­но не с ко­лон­ной еде­те? - не удер­жал­ся Ро­ман.
Двое в фор­ме син­хрон­но по­вер­ну­лись, огля­де­ли его с ног до го­ло­вы. Один
усмех­нул­ся:
- Это, нах, она с на­ми!
- А что это за... там, на ма­ши­нах под бре­зен­том? Ин­те­рес­но про­сто. Ес­ли не
сек­рет.
- На "ура­лах"-то? Как это "что", нах? Движ­ки ре­ак­тив­ные.
- Нет, се­рьез­но - лю­бо­пыт­но же.
- Так се­рьез­но - движ­ки.
- А за­чем?
- Как за­чем? "Фор­саж" смот­рел? Ми­лая, ты че нас, дро...шь? Я тут по­ста­рел уже
по­чти пол­но­стью! Ну и эти так­же: на­до по­быст­рее ку­да-ни­будь - вклю­ча­ем - ты че,
нах? - по­след­няя раз­ра­бот­ка Ро­сво­ору­же­ния!
Ро­ма не по­ве­рил. Тем бо­лее, при по­след­них сло­вах оба ар­мей­ца за­хо­хо­та­ли,
до­воль­ные сво­ей шут­кой. Впро­чем, они по­чти не со­лга­ли: на "ура­лах"
дей­стви­тель­но сто­я­ли ре­ак­тив­ные дви­га­те­ли. Ко­гда-то та­кие ма­ши­ны - теп­ло­вые
ма­шин­ные стан­ции - бы­ли со­зда­ны для хи­ми­че­ской вой­ны. При по­мо­щи
дви­га­те­лей пред­по­ла­га­лось рас­пы­лять отрав­ля­ю­щие ве­ще­ства на мно­гие
ки­ло­мет­ры. До­ждав­шись, на­ко­нец, си­га­рет и ми­не­рал­ки они рас­пла­ти­лись и
бук­валь­но вы­бе­жа­ли из ка­фе, сме­ясь и ру­га­ясь од­новре­мен­но. "Де­сят­ка",
тро­нув­шись с оглу­ши­тель­ным сви­стом, умча­лась вслед за ушед­шей ко­лон­ной.
- Тут часть у них непо­да­ле­ку, - за­бор­мо­та­ла дев­чон­ка, - по­сто­ян­но что-ни­будь
во­зят. Всю до­ро­гу раз­би­ли, за­сран­цы. Недав­но их­ний ко­ман­дир, пол­кан ка­кой-то,
пья­ный в стель­ку на тан­ке пря­мо к ка­фе под­ка­тил. Или не танк это? Как
на­зы­ва­ет­ся-то? - на се­кун­ду за­ду­мав­шись, она про­дол­жи­ла, - В об­щем с гу­се­ни­ца­ми
та­кая. Вод­ки ему на­до бы­ло, ви­ди­те ли. За руль же, го­во­рит, нель­зя. Вдруг стукнет.
А этой ду­ре че­го бу­дет-то? Да мне-то что? Хоть на звез­до­ле­те при­ле­тай, лишь бы с
день­га­ми. А этот по­ша­рил для ви­ду по кар­ма­нам и как за­орет: "Да я сей­час весь
са­рай с од­но­го вы­стре­ла..." По­том го­во­рит, мол "день­ги зав­тра за­не­су". Са­рай... -
она ух­мыль­ну­лась. - До сих пор, ско­ти­на, несет...
- Ты в ка­ком клас­се учишь­ся?
- Я за­кон­чи­ла уже. Мне де­вя­ти хва­та­ет. А ку­да боль­ше? Шта­ны про­ти­рать? А ты
за­чем спро­сил?
- Да так... Па­ца­ны с ча­сти не бе­га­ют?
- Ко мне-то? Ты че? У ме­ня па­рень там. Дед уже. Ско­ро до­мой вер­нет­ся.
- Ну да­вай. У да­чи те­бе с тво­им де­дом.
Сев в ма­ши­ну, он не сдер­жал­ся и все-та­ки ре­шил по­смот­реть, что же та­кое там, в
сум­ке. До­воль­но вну­ши­тель­ная по раз­ме­ру, она вы­гля­де­ла как са­мая обыч­ная
спор­тив­ная сум­ка, ни­чем не от­ли­ча­ю­ща­я­ся от ты­сяч та­ких же по все­му ми­ру, но,
рас­стег­нув за­мок у Ро­мы пе­ре­хва­ти­ло ды­ха­ние: она бы­ла до­вер­ху за­би­та день­га­ми.
До­став па­ру па­чек све­жих, буд­то толь­ко что из-под пе­чат­но­го стан­ка, ты­сяч­ных
ку­пюр, он при­ню­хал­ся к ним - еще пахнет крас­кой. В го­ло­ве сра­зу же мельк­ну­ла
"нехо­ро­шая" мысль: а не по­вер­нуть ли со­всем в дру­гую сто­ро­ну? Смо­тать­ся к
чер­то­вой ма­те­ри на са­мый край све­та, бро­сить все и жить се­бе ти­хо-мир­но где-
ни­будь на бе­ре­гу оке­а­на в са­мой да­ле­кой и ма­лень­кой стране, та­кой ма­лень­кой,
чтобы да­же спут­ни­ки не зна­ли про ее су­ще­ство­ва­ние. "Ни хе­ра, - по­ду­мал сту­дент, -
не мог­ли же они ме­ня про­сто так вот с день­га­ми от­пу­стить? А кто "они"-то?" Он
огля­дел­ся по сто­ро­нам: трас­са бы­ла со­вер­шен­но пу­стая, в ка­фе - ни ду­ши, толь­ко
воз­ле обо­чи­ны сто­я­ла за­мыз­ган­ная се­мер­ка с ка­кой-то ры­же­во­ло­сой тет­кой внут­ри,
ко­то­рая, по­вер­нув зер­ка­ло зад­не­го ви­да к се­бе, при­че­сы­ва­лась. Непо­да­ле­ку,
про­игно­ри­ро­вав "удоб­ства" при­до­рож­но­го за­ве­де­ния, при­жав­шись к ку­стам
од­новре­мен­но мо­чил­ся, ку­рил и вер­тел во все сто­ро­ны го­ло­вой му­жик, оче­вид­но,
опа­сав­ший­ся, что его за этим непри­лич­ным за­ня­ти­ем "за­сту­ка­ют" или, че­го
доб­ро­го, во­об­ще со­бьют. "Сколь­ко тут? - при­ки­ды­вал Ро­ма, пе­ре­би­рая пач­ки с
банк­но­та­ми, - вряд ли очень мно­го... бы­ли бы ев­ро - дру­гое де­ло... ну на год
хва­тит... ну на два... а даль­ше что? Черт! Черт! Ну не мо­жет быть все так про­сто!"
За­ча­ро­ван­но гля­дя на но­вень­кие ку­пю­ры, он все же на­шел в се­бе си­лы и за­крыл
сум­ку. Стук­нув по ру­лю и вы­ма­те­рив­шись, он по­вер­нул ключ за­жи­га­ния: "При­еду
об­рат­но - на­вя­жусь еще на ка­кую-ни­будь ра­бо­тен­ку. Мо­жет че­го еще по-боль­ше
об­ло­мит­ся?"
Всю остав­шу­ю­ся до­ро­гу за ок­на­ми мель­кал лес. Ско­вав­ший до­ро­гу с обе­их
сто­рон, он слов­но по­едал бес­ко­неч­но сужа­ю­щу­ю­ся трас­су. Но вско­ре на го­ри­зон­те
по­явил­ся кро­хот­ный го­ро­док и, ес­ли ве­рить на­ви­га­то­ру, имен­но ту­да и нуж­но бы­ло
Ро­ма­ну.
Звя­гинск со­сто­ял все­го из че­ты­рех улиц, пе­ре­се­кав­ших друг дру­га так, буд­то
глав­ные го­род­ские про­ек­ти­ров­щи­ки иг­ра­ли в "кре­сти­ки-но­ли­ки". Бы­ло по­хо­же, что
го­ро­док дав­но за­бро­шен: на ули­цах - ни ду­ши, пря­мо по­сре­ди до­ро­ги, гре­ясь на
вы­гля­нув­шем из-за туч солн­це ле­жа­ли со­ба­ки, об­ма­хи­вая се­бя хво­ста­ми.
Ули­цу на­ви­га­тор най­ти не смог, но, немно­го по­кру­жив по го­ро­ду, Ро­ма до­воль­но
быст­ро отыс­кал нуж­ный адрес. Дом был - со­всем не дом - од­но­подъ­езд­ный,
двух­этаж­ный де­ре­вян­ный ба­рак, ка­кие стро­и­ли еще в пя­ти­де­ся­тые го­ды для
вре­мен­но­го про­жи­ва­ния. Весь по­чер­нев­ший, на­сквозь сы­рой и пах­ну­щий пле­се­нью
- он еще слу­жил ко­му-то са­мым на­сто­я­щим жи­ли­щем: кое-где ок­на бы­ли
рас­пах­ну­ты, под неко­то­ры­ми из них, на на­тя­ну­тых ве­рев­ках су­ши­лось бе­лье.
Непо­да­ле­ку, за дав­но ни­ко­му не нуж­ной дет­ской пло­щад­кой, от ко­то­рой уце­ле­ли
толь­ко про­ржа­вев­шие уже ка­че­ли, от­крыв ка­пот "ко­пей­ки" ко­вы­рял­ся в ма­шине
мест­ный жи­тель. И боль­ше ни­ко­го.
До на­зна­чен­но­го вре­ме­ни оста­вал­ся еще це­лый час. От де­лать нече­го, Ро­ман
ку­рил од­ну си­га­ре­ту за дру­гой, та­ким неза­мыс­ло­ва­тым об­ра­зом стре­мясь убить
вре­мя. Но оно, как-буд­то на­роч­но, шло толь­ко еще мед­лен­нее. Циф­ры на ча­сах
дис­плея слов­но за­сты­ли. Ро­ма­ну на­ча­ло ка­зать­ся, что двое­то­чие меж­ду ни­ми,
ми­га­ю­щее, от­ме­ряя се­кун­ды, со­вер­шен­но пе­ре­ста­ло мер­цать. От вне­зап­ной ре­зи в
гла­зах на­вер­ну­лись сле­зы, он от­вел взгляд от элек­трон­но­го ци­фер­бла­та и уви­дел
неза­што­ре­ное ок­но сво­ей спаль­ни, сквозь ко­то­рое пря­мо в ли­цо ему бил сол­неч­ный
свет.
"Черт! - Ро­ман вско­чил с по­сте­ли, сно­ва по­смот­рел на элек­трон­ные ча­сы, сто­я­щие
на при­кро­ват­ном сто­ли­ке. Вре­мя бы­ло во­семь с чет­вер­тью утра. - Черт! Черт! Как я
мог про­спать?!"
Го­ло­ва гу­де­ла, в гла­зах то тем­не­ло, то вспы­хи­вал все­ми крас­ка­ми свет.
Вче­раш­ний день буд­то был стерт на­чи­сто из па­мя­ти. Един­ствен­ное, что он пом­нил:
через пят­на­дцать ми­нут, во что бы то ни ста­ло нуж­но быть в бук­ме­кер­ской кон­то­ре.
Про­ти­рая гла­за, он рва­нул­ся к пла­тя­но­му шка­фу и, до­став первую по­пав­шу­ю­ся
ру­баш­ку, на хо­ду на­дел ее на се­бя. В ван­ной умыл­ся, на­спех по­чи­стил зу­бы, смо­чил
во­ло­сы во­дой, чтобы хоть как-то их уло­жить. По­смот­рел в зер­ка­ло - стран­ный,
раз­ма­зан­ный кон­тур ли­ца. "Черт! Черт! Лишь бы успеть... - схва­тив из
хо­ло­диль­ни­ка бу­тыл­ку апель­си­но­во­го со­ка, он сде­лал несколь­ко то­роп­ли­вых
глот­ков из гор­лыш­ка и по­ста­вил об­рат­но. - Где я шта­ны бро­сил?" - сно­ва про­шел в
спаль­ню и... остол­бе­нел: на­тя­нув бе­ло­снеж­ное оде­я­ло до са­мо­го под­бо­род­ка, в
по­сте­ли ле­жа­ла Юля и с уко­риз­ной смот­ре­ла на него.
- Ром, ну ты со­всем ду­рак? - с оби­дой в го­ло­се за­го­во­ри­ла она. - Сам ни свет ни
за­ря со­брал­ся ку­да-то, а я что? Здесь вза­пер­ти це­лый день тор­чать бу­ду?
- Ты... как... ты че­го здесь? - не ве­ря сво­им гла­зам, Ро­ма по­до­шел к кро­ва­ти и
осто­рож­но сел на са­мый ее кра­е­шек.
- Ты что, ду­рень, со­всем ни­че­го не пом­нишь? - рот от удив­ле­ния при­от­крыл­ся, а
на лбу по­яви­лись мор­щин­ки. - Пить на­до мень­ше. Я с то­бой по­еду, лад­но?
- Я не пил же...
- Ага, ко­неч­но! Ты ко мне-то при­е­хал уже пья­ный в стель­ку - как толь­ко за ру­лем
еще дер­жал­ся... А здесь, ду­ма­ешь, я од­на все это "хо­зяй­ство" вы­ду­ла? - вы­су­нув из-
под оде­я­ла ру­ку, она по­ка­за­ла на пу­стые бу­тыл­ки, сто­яв­шие на жур­наль­ном
сто­ли­ке.
- С ума сой­ти! - Ро­ма ров­ным сче­том ни­че­го не по­ни­мал. - А с че­го это мы с то­бой
так?
- Ну как? По­ми­ри­лись же! Ром! Ты что, дей­стви­тель­но не пом­нишь? А про то, что
же­нишь­ся на мне, то­же? Я ведь мо­гу за­яв­ле­ние и об­рат­но от­не­сти...
От та­ко­го по­во­ро­та со­бы­тий Ро­ма со­всем опе­шил:
- Так ты... Юльк, ты... Нет, что ты, Юль! Пом­ню, ко­неч­но!
- Ну так я с то­бой?
- Нет, Юльк, нель­зя. Я ве­че­ром при­еду, хо­ро­шо?
Юль­ка недо­вер­чи­во по­смот­ре­ла на него, ре­шая: ве­рить ему или нет?
- Ну хо­ро­шо. Толь­ко ве­че­ром обя­за­тель­но.
- Обя­за­тель­но, - улыб­нул­ся он.
- По­це­луй ме­ня, - она за­кры­ла гла­за и вы­тя­ну­ла тон­кую шею в ожи­да­нии по­це­луя.
Все еще не ве­ря до кон­ца в про­ис­хо­дя­щее, он при­кос­нул­ся к ее пле­чу. Неж­ная
ко­жа и го­ря­чее ды­ха­нье ма­ни­ли остать­ся. Бро­сить все к чер­то­вой ма­те­ри и про­ве­сти
весь день с ней в по­сте­ли. В го­ло­ве шу­ме­ло. Он при­кос­нул­ся к ее гу­бам, ру­ка
скольз­ну­ла под оде­я­ло. Вре­мя шло, но Ро­ме уже бы­ло не до него. Це­луя ее грудь он
чув­ство­вал, как бе­шен­но за­ко­ло­ти­лось ее серд­це. Шум в го­ло­ве на­рас­тал, пе­ред
гла­за­ми все плы­ло, при­ни­мая са­мые при­чуд­ли­вые фор­мы. Она неж­но об­хва­ти­ла его
го­ло­ву, за­рыв­шись паль­ца­ми в во­ло­сы, и по­тя­ну­ла к се­бе:
- Це­луй же! Ну! Еще! Еще!
Со­мкнув ве­ки, он це­ло­вал ее гу­бы, чув­ствуя все силь­нее на­рас­та­ю­щее вол­не­ние в
сво­ей гру­ди. Вне­зап­но он ощу­тил силь­ней­ший хо­лод на гу­бах, быст­ро
рас­про­стра­нив­ший­ся по все­му те­лу. От­крыл гла­за и в оче­ред­ной раз обо­млел от
уви­ден­но­го: во­круг уже не бы­ло ни­че­го кро­ме бе­ло­го, си­я­ю­ще­го ка­фе­ля и
лю­ми­нес­цент­ных ламп на по­тол­ке, за­лив­ших слиш­ком яр­ким, неесте­ствен­но бе­лым
све­том все по­ме­ще­ние, кон­ца и края ко­то­ро­му не бы­ло. Хо­лод­но, чер­тов­ски
хо­лод­но.
- Не от­вле­кай­ся. - Юля, не от­ры­ва­ясь, смот­ре­ла на него. - Ну, что же ты? - Те­перь
она ле­жа­ла на зер­каль­но от­по­ли­ро­ван­ном про­зек­тор­ском сто­ле со­вер­шен­но
об­на­жен­ная с длин­ным, от вы­пя­чен­ных клю­чиц до са­мо­го ни­за жи­во­та, баг­ро­вым
швом. Он по­чув­ство­вал, что его соб­ствен­ное от­ра­же­ние на по­верх­но­сти
ме­тал­ли­че­ско­го сто­ла с от­вра­ще­ни­ем и нескры­ва­е­мой зло­бой смот­рит пря­мо на
него.
- Бред... это... это... бред... - за­бор­мо­тал он, пы­та­ясь снять ее ру­ки, об­вив­ши­е­ся
во­круг его шеи и не от­пус­ка­ю­щие.
- Возь­ми ме­ня... - Она улыб­ну­лась - ... по­жа­луй­ста... боль­ше не мо­гу...
Все по­пыт­ки Ро­ма­на вы­сво­бо­дить­ся бы­ли без­ре­зуль­тат­ны. Де­воч­ка, со­всем уже
не по­хо­жая на се­бя, дер­жа­ла его мерт­вой хват­кой.
- Нет... нет! Пу­сти! Я не бу­ду!.. Я боль­ше не бу­ду!
Ее, по­кры­ва­ю­ще­е­ся тем­ны­ми пят­на­ми, ли­цо вдруг оска­ли­лось:
- Ну же! Да­вай! Да­вай! Трах­ни ме­ня! Тра­хай! Где этот твой еба­ный хер?! Да­вай
же, ну! - Ока­ме­нев­шие паль­цы бук­валь­но вон­зи­лись в его шею и он по­чув­ство­вал,
как за во­рот ру­баш­ки по­тек­ла кровь. От бо­ли и от­ча­я­нья из глаз брыз­ну­ли сле­зы.
Со­вер­шен­но обе­зу­мев, он хо­тел вы­крик­нуть един­ствен­ное, что при­шло в го­ло­ву:
"Не на­до!", но из гор­ла вы­ле­тел толь­ко свист, про­бив­ший­ся сквозь бью­щую
фон­та­ном кровь.
- Ты ме­ня лю­бишь, ми­лый? - Она смот­ре­ла, буд­то пы­та­ясь по­нять, что он сей­час
чув­ству­ет. Шов на ее те­ле на­чал рас­пол­зать­ся, от­кры­вая си­не­ва­тую плоть под
ко­жей. - Ты ведь не по­ки­нешь ме­ня? - еще креп­че ухва­ти­ла его и рва­ну­ла на се­бя,
бук­валь­но вда­вив его го­ло­ву в свой раз­верз­ший­ся жи­вот. Пы­та­ясь осво­бо­дить­ся,
Ро­ма упер­ся ру­ка­ми о скольз­кий - весь в кро­ви - ме­тал­ли­че­ский стол, но с каж­дой
по­пыт­кой уто­пал в ее чре­ве все боль­ше. Уже не в си­лах со­про­тив­лять­ся, за­ды­ха­ясь
без воз­ду­ха, он от­крыл гла­за и рот. Ки­ша­щая баг­ро­вая мя­коть тот­час за­пол­ни­ла его
и раз­ли­лась по все­му те­лу, ему уже не при­над­ле­жав­ше­му.
Те­ряя со­зна­ние и без­воль­но па­дая в тем­но-крас­ную, ше­ве­ля­щу­ю­ся без­дну он
по­чув­ство­вал, как воз­ле него что-то бьет­ся. Звук от уда­ров все от­чет­ли­вее
раз­да­вал­ся в его го­ло­ве, пе­рей­дя, в кон­це кон­цов, в оглу­ши­тель­ный гро­хот,
за­став­ляя все во­круг тре­щать по швам, сквозь ко­то­рые за­брез­жил свет.
С по­след­ним уда­ром свет вспых­нул и Ро­ма за­кри­чал из неве­до­мо от­ку­да
взяв­ших­ся сил. В сле­ду­ю­щую се­кун­ду он уви­дел пе­ред со­бой туск­лое осен­нее
солн­це, сплошь по­кры­тое тре­щи­на­ми от ого­лен­ных ве­ток близ сто­я­щих осин. В
ок­но ма­ши­ны сту­чал мест­ный, ко­пав­ший­ся до то­го в "ко­пей­ке":
- Эй, слышь? Ма­ши­ну толк­нуть не по­мо­жешь? Ну ты че­го там? Уснул, что ли? -
Нека­зи­стый му­жи­чок в за­са­лен­ном, ис­пач­кан­ном ма­шин­ным мас­лом и со­ли­до­лом
сви­те­ре, то сни­мал, то сно­ва на­де­вал на лы­се­ю­щую го­ло­ву по­тре­пан­ную кеп­ку, стоя
в нере­ши­тель­но­сти: по­сту­чать еще раз или оста­вить уснув­ше­го в по­кое?
Гла­ва VII
Ро­ма по­смот­рел на ча­сы - на ци­фер­бла­те бы­ло пять ми­нут чет­вер­то­го. Он до­пил
остав­шу­ю­ся во­ду, за­ку­рил и огля­нул­ся во­круг. Кро­ме пе­ре­пач­кан­но­го му­жи­ка
боль­ше ни­ко­го не бы­ло. Ро­ман от­крыл дверь ма­ши­ны и вы­шел:
- Че ты ло­мишь­ся?
- Так ма­ши­на, су­ка, не за­во­дит­ся ни хе­ра! Ты это... мо­жет по­мо­жешь, а? Тут все­го
де­лов - толк­нуть ра­зок... с утра ко­ря­чусь - все без тол­ку...
- Твоя что ль? - ска­зал сту­дент, по­ка­зы­вая на жел­тев­шие по­одаль "жи­гу­ли".
- Она, су­ка, она - род­ная...
- Ну пой­дем...
Все два­дцать мет­ров, что они про­шли от ма­ши­ны до ма­ши­ны, му­жи­чок не
за­ты­кал­ся: успел рас­ска­зать всю "под­но­гот­ную" и о сво­ей ко­лы­ма­ге, и о жене, и о
вы­шед­шей уже за­муж доч­ке, и да­же о сво­ей хро­мой со­ба­ке - и все они, ис­хо­дя из
его неза­мыс­ло­ва­тых эпи­те­тов, бы­ли схо­жи в од­ном - все они бы­ли "су­ка­ми, всю
жизнь пе­ре­пор­тив­ши­ми".
Что жизнь му­жич­ка мож­но бы­ло еще чем "пе­ре­пор­тить", Ро­ман ис­кренне
недо­уме­вал, но с рас­спро­са­ми лезть не стал, так как за день уже мно­го че­го
стран­но­го уви­дел, да и жизнь мест­ная его со­всем не ин­те­ре­со­ва­ла.
С ма­ши­ной при­шлось немно­го по­во­зить­ся и Ро­ма с непри­выч­ки да­же за­пы­хал­ся,
за­то му­жик, за­лих­ват­ски сдви­нув кеп­ку на за­ты­лок, улы­бал­ся во весь свой без­зу­бый
рот и не мог на­ра­до­вать­ся шу­му мо­то­ра.
- Вот вы­ру­чил-то! Вот, в са­мом де­ле, так... что уж... оно же, су­ка, по-дру­го­му
ни­как... - та­ра­то­рил му­жик, - ты по­слу­шай! Ну не сту­чит же! Че­го ей, су­ка, на­до...
Уви­дев, что Ро­ма сно­ва за­ку­рил, он, ви­но­ва­то по­тя­нув­шись к пач­ке за­ско­руз­лы­ми
паль­ца­ми, по­про­сил си­га­ре­ту. Ро­ман, мыс­лен­но обо­звав му­жич­ка "бо­ся­ком" и
"бом­жем", про­тя­нул. "Бомж", не скры­вая удо­воль­ствия, глу­бо­ко за­тя­нул­ся:
- Ага, до­ро­гие, су­ка, на­вер­ное... Так ты ез­жай - че­го встал-то? - вдруг ни с то­го, ни
с се­го про­из­нес му­жи­чок, - Ал­ма­зу при­вет...
Ро­ма от неожи­дан­но­сти по­перх­нул­ся та­бач­ным ды­мом, от­че­го за­шел­ся кашлем, а
на гла­за на­вер­ну­лись сле­зы:
- Слышь... ты че? Те­бя как звать?
- А ты к ко­му ехал-то, па­рень? - Му­жи­чок глу­бо­ко за­тя­ги­вал­ся и, вы­пус­кая об­ла­ка
ды­ма, жму­рил­ся от удо­воль­ствия.
- Так это... Оле­га.
- Ну так я Олег. Ты че­го, Ро­м­чик, бес­но­ва­тый, что ли?
- Так... сум­ка... сум­ка ж там... при­вез... ска­за­ли...
- Ты ез­жай, Ром, ез­жай... а сум­ку свою пе­ре­дай ко­му на­до, - му­жик улы­бал­ся, -
адрес-то у те­бя за­пи­сан, пра­виль­но?
- Да ни хе­ра не...
- Ду­рак ты, Ром... и сиг­нал­ка у тво­ей би­би­ки - гав­но... - ез­жай, го­во­рю.
Му­жик, до­ку­рив, хлоп­нул про­ржа­вев­шей на­сквозь двер­цей "ко­пей­ки" и, об­дав
на­по­сле­док Ро­ма­на об­ла­ком чер­но­го ды­ма из глу­ши­те­ля, уехал.
Обес­ку­ра­жен­ный в ко­то­рый раз сту­дент, ни­че­го не по­ни­мая, вер­нул­ся к сво­ей
ма­шине. Он точ­но пом­нил, что, ухо­дя, по­ста­вил ма­ши­ну на сиг­на­ли­за­цию, но,
сло­ва "нека­зи­сто­го" мест­но­го жи­те­ля все-та­ки ре­шил про­ве­рить: а вдруг не
сра­бо­та­ет? Он дер­нул за руч­ку двер­цы во­ди­те­ля и та, к его нема­ло­му удив­ле­нию,
от­кры­лась как ни в чем не бы­ва­ло. "Что еще за хер­ня?" - по­ду­мал он и осто­рож­но
сел в ма­ши­ну. В ма­шине, как по­нял Ро­ма, яв­но кто-то был, по­ка он крях­тел, тол­кая
ста­рую раз­ва­лю­ху му­жич­ка. На зад­нем си­де­нье ле­жа­ла сум­ка, точь-в-точь та­кая же,
как и преж­де, толь­ко уже не спра­ва от него, как рань­ше, а пря­мо за его си­де­ньем.
Он бро­сил­ся смот­реть не про­па­ли ли день­ги и, рас­стег­нув за­мок, за­стыл в
изум­ле­нии: ни­ка­ких де­нег в сум­ке не ока­за­лось, но она бы­ла до­вер­ху за­пол­не­на
неболь­ши­ми, за­вер­ну­ты­ми в цел­ло­фа­но­вую плен­ку бри­ке­та­ми, по­хо­жи­ми на
хо­зяй­ствен­ное мы­ло. "Во по­пал... во по­пал! - за­бор­мо­тал сту­дент, чув­ствуя как
по­кры­ва­ет­ся по­том, по­ни­мая, что за "мы­ло" у него в са­лоне, на сколь­ко лет оно
тянет и что бу­дет, ес­ли его оста­но­вят и до­смот­рят по­сто­вые. Он сно­ва вы­лез из
ма­ши­ны и, до­став с зад­не­го си­де­нья сум­ку, пе­ре­ло­жил ее в ба­гаж­ник, за­су­нув в
са­мый даль­ний угол, при­крыв тряп­ка­ми и ко­роб­ка­ми с ин­стру­мен­том.
В сто­я­щей за уг­лом ма­шине, двое бри­то­го­ло­вых, упле­тая че­бу­ре­ки и за­пи­вая
дав­но остыв­шую вы­печ­ку го­ря­чим ча­ем из тер­мо­са, на­блю­да­ли за дей­стви­я­ми
Ро­мы с экра­на план­шет­ни­ка.
- Это он ти­па для гай­цов? Ти­па на слу­чай до­смот­ра? - про­из­нес бри­то­го­ло­вый с
на­би­тым ртом, пы­та­ясь го­во­рить как мож­но внят­нее. На экране круп­ным пла­ном
сно­ва по­явил­ся Ро­ма, весь взъеро­шен­ный и яв­но нерв­ни­ча­ю­щий. - Ты не зна­ешь,
где та­ких иди­о­тов на­би­ра­ют?
- Не, не знаю. Я по дур­до­мам экс­кур­сии не во­жу.
- Зря он в сум­ку по­лез. Сей­час бы ехал се­бе спо­кой­но.
- А ты бы на его ме­сте не по­смот­рел?
- Так в том-то и де­ло, что на его ме­сте я хер ко­гда бу­ду...
Ро­ма за­ку­рил. Вспом­нив о до­ку­мен­тах в бар­дач­ке, он за­бес­по­ко­ил­ся еще силь­нее:
вдруг и там что-ни­будь не так? От­крыл - и на пол упа­ла до­рож­ная кар­та. "По­чти
та­кая же, - по­ду­мал он, - но вро­де как..." Под­нял и раз­вер­нул кар­ту: все то же са­мое,
но, по­вер­нув об­рат­ной сто­ро­ной, уви­дел адрес, - дру­гой, вме­сто то­го, что был на
преж­ней кар­те. Но­вый на­хо­дил­ся уже в его го­ро­де, со­всем неда­ле­ко от его
соб­ствен­но­го до­ма: "ули­ца Блюхе­ра, 61, квар­ти­ра 9. Спро­сить Зою".
"Со­всем уже рех­ну­лись, кон­спи­ра­то­ры, блядь! - за­орал сту­дент. - Мо­жет они еще
жуч­ков в ма­ши­ну на­пи­ха­ли и за­ми­ни­ро­ва­ли, чтоб так, блядь, на вся­кий слу­чай... -
несколь­ко по­ба­и­ва­ясь сво­их же мыс­лей, он по­ду­мал: - ... а вдруг дей­стви­тель­но? Их
же хрен тут всех раз­бе­рет..."
Бри­то­го­ло­вые в ма­шине за уг­лом раз­ра­зи­лись хо­хо­том - ма­ши­ну кач­ну­ло,
пла­сти­ко­вые ста­кан­чи­ки с го­ря­чим ча­ем по­шат­ну­лись на при­бор­ной па­не­ли и
упа­ли, об­лив бри­то­го­ло­вым но­ги ки­пят­ком.
К удив­ле­нию Ро­мы, до­шед­ше­го в сво­ем стра­хе уже по­чти до ис­ступ­ле­ния и
пол­но­стью се­бя уве­рив­ше­го, что его непре­мен­но пой­ма­ют с пол­ной сум­кой
взрыв­чат­ки, ни один со­труд­ник ДПС его не оста­но­вил, хо­тя и сто­я­ло их на до­ро­ге
нема­ло: по ука­за­нию ко­го-то из "вы­ше­сто­я­щих" по­сто­вым бы­ло ве­ле­но
от­сле­жи­вать, но не оста­нав­ли­вать и бес­пре­пят­ствен­но про­пус­кать ав­то­мо­биль
мар­ки "той­о­та камри" цве­та ме­тал­лик с гос­но­ме­ра­ми "у777ра", за ру­лем ко­то­ро­го и
на­хо­дил­ся Ро­ма. Впро­чем, ехал он, впер­вые в жиз­ни, со­блю­дая все до­рож­ные
пра­ви­ла, ста­ра­ясь не при­вле­кать к се­бе вни­ма­ния до­рож­но-по­сто­вой служ­бы.
И не при­влек. Ро­ман без про­ис­ше­ствий до­е­хал до нуж­но­го адре­са, ес­ли не
счи­тать об­ма­те­рив­шую его ста­руш­ку, пе­ре­хо­див­шую до­ро­гу в непо­ло­жен­ном ме­сте
и ко­то­рую он слу­чай­но обрыз­гал гря­зью из-под ко­лес. "Ко­бы­ла ста­рая!" -
про­кри­чал он ей, не опу­стив стек­ла и не оста­нав­ли­ва­ясь, чем в оче­ред­ной раз
рас­сме­шил при­сталь­но на­блю­дав­ших за ним.
Немно­го по­пет­ляв по уз­ким улоч­кам и дво­ри­кам цен­траль­ной ча­сти го­ро­да,
вы­хва­ты­вая све­том фар из опу­стив­шей­ся на го­род тем­но­ты кус­ки об­кле­е­ных
объ­яв­ле­ни­я­ми кир­пич­ных за­бо­ров и же­лез­ных га­ра­жей, он оста­но­вил­ся воз­ле до­ма,
ука­зан­но­го в адре­се. Под­няв­шись с сум­кой на тре­тий этаж, на­жал на зво­нок под
таб­лич­кой с но­ме­ром "де­вять". Раз­да­лась трель и через ми­ну­ту в двер­ном глаз­ке
по­явил­ся свет и тут же сно­ва ис­чез.
- Кто? - за две­рью раз­дал­ся жен­ский го­лос.
- Ве­чер доб­рый! - де­жур­но за­улы­бал­ся Ро­ман. - Мне бы Зою уви­деть... - И
шмыг­нул но­сом.
- Се­кун­ду... - По­слы­шал­ся звук от­кры­ва­ю­щих­ся зам­ков и лязг по­во­ра­чи­ва­ю­ще­го­ся
в за­моч­ной сква­жине клю­ча.
"Ну и квар­тир­ка! - ух­мы­ля­ясь, по­ду­мал сту­дент. - Сто зам­ков, а са­ма дверь та­кая,
что с пол­пин­ка вы­бить мож­но".
Дверь от­кры­ла де­вуш­ка и, за­дер­жав­шись на мгно­ве­нье, же­стом при­гла­си­ла его
вой­ти.
- Ра­зуй­ся, - ска­за­ла она, уже от­вер­нув­шись от него, уда­ля­ясь в ком­на­ту.
Сгри­мас­ни­чав ей вслед, он, улы­ба­ясь, снял бо­тин­ки. Все пе­ре­жи­ва­ния уже по­за­ди:
сей­час он от­даст ей сум­ку и все за­кон­чит­ся. До­воль­ный, что все про­шло как нель­зя
луч­ше, он про­шел за де­вуш­кой.
В квар­ти­ре бы­ла все­го од­на, но очень боль­шая ком­на­та, даль­ний угол ко­то­рой был
от­ве­ден под кух­ню. В про­ти­во­по­лож­ном кон­це сто­я­ла кро­вать, точ­нее - кой­ка, и
пись­мен­ный стол со ста­рым ба­ра­бан­ным те­ле­фо­ном на нем, ма­лень­ким
теле­ви­зо­ром и пух­лым бе­лым кон­вер­том на са­мом крае. На ши­ро­ком под­окон­ни­ке
сто­я­ла вклю­чен­ная на­столь­ная лам­па: от­ра­жа­ясь в окон­ном стек­ле, она бы­ла
един­ствен­ным ис­точ­ни­ком све­та во всей ком­на­те. Де­вуш­ка усе­лась на под­окон­ник и
с ожи­да­ни­ем взгля­ну­ла на сту­ден­та.
- Так зна­чит вот ты ка­кая, Зоя... - Ро­ма улы­бал­ся, гля­дя на нее, - строй­ную и
при­вле­ка­тель­ную, мыс­лен­но уже раз­дев и по до­сто­ин­ству оце­нив фигу­ру.
- Зна­чит та­кая. У те­бя си­га­ре­ты есть? - Она слез­ла с под­окон­ни­ка, по­до­шла к
сту­ден­ту и, за­бра­ла из его рук сум­ку.
- Вот, дер­жи. - Он до­стал из кар­ма­на пач­ку и про­тя­нул ей.
- Я возь­му всю. Вы­хо­дить не хо­чет­ся. А ты се­бе еще ку­пишь. - Зоя по­ло­жи­ла
сум­ку в ку­хон­ный шкаф, при­ку­ри­ла от за­жжен­ной кон­фор­ки. - На сто­ле кон­верт -
возь­ми его. Это оста­ви­ли для те­бя. Те­перь иди. Ты боль­ше не ну­жен.
Она сно­ва по­до­шла к ок­ну и, пус­кая струй­ки ды­ма, буд­то изу­ча­ла свое от­ра­же­ние
- во­ло­сы со­бра­ны в хвост, ма­лень­кий шрам над бро­вью ка­жет­ся с каж­дым днем все
боль­ше... как маль­чиш­ка... невы­ра­зи­тель­ные се­рые гла­за... как и все ли­цо -
со­вер­шен­но се­рое. "И эта ду­рац­кая ро­дин­ка над гу­бой, как при­леп­лен­ная муш­ка у
пор­то­вой шлю­хи - знак стра­сти... то есть бес­ко­неч­но­го бляд­ства". - Она ку­ри­ла и,
от­ра­же­ние ее в окне вы­гля­де­ло все бо­лее нерв­ным и обо­злен­ным.
Ро­ма не то­ро­пил­ся ухо­дить. На­про­тив, он на­де­ял­ся остать­ся.
"Оку­нуть­ся в эту те­мень, - ду­ма­ла она. - Раз­деть­ся до­го­ла и бро­сить­ся с го­ло­вой.
Жить как ма­лень­кая ак­ва­ри­ум­ная рыб­ка вдруг по­пав­шая в оке­ан. Уви­деть все
за­но­во, с са­мо­го на­ча­ла, не ра­зу­чи­ва­ясь удив­лять­ся и что есть сил плыть. Ку­да -
важ­но ли? - ку­да на­пра­вит огром­ный алый хвост. Плыть, сби­вать­ся с пу­ти, но плыть
даль­ше... на­е­дать­ся бро­шен­ны­ми в тем­но­ту звез­да­ми и сно­ва плыть - лишь бы
толь­ко не уви­деть свое от­ра­же­ние. Все, что угод­но - пусть в са­мом кон­це бу­дет
пес­ча­ный бе­рег и солн­це... все, что угод­но - толь­ко бы не уви­деть свое
от­ра­же­ние..."
- Ты жи­вешь од­на? - Ро­ман по­до­шел к ней и по­ло­жил ру­ки на ее ху­дые пле­чи.
- Да.
- Что так? Раз­ве мож­но быть та­кой кра­си­вой и оста­вать­ся од­ной? - Ро­ман в
окон­ном от­ра­же­нии улы­бал­ся и вы­гля­дел на­столь­ко по­хот­ли­во, что всю ее
вы­во­ра­чи­ва­ло от омер­зе­ния. - Это так эго­и­стич­но с тво­ей сто­ро­ны.
- Ты ду­ма­ешь? - Она раз­вер­ну­лась и тот­час по­па­ла в его уве­рен­ные объ­я­тья.
- Мне ка­жет­ся, - про­дол­жил он, - мне сто­ит по­зво­нить и за­ка­зать для нас
бу­ты­лоч­ку хо­ро­ше­го ви­на и... мо­жет быть... ммм... ты са­ма... чем мы бу­дем
убла­жать свою плоть?
Она сто­я­ла как-буд­то в нере­ши­тель­но­сти: дать по­ще­чи­ну ему пря­мо сей­час или
еще по­иг­рать­ся и раз­бить об его ту­пую, ник­чем­ную баш­ку бу­тыл­ку. А мо­жет все
сде­лать имен­но так, как хо­чет он? Для него это бу­дет зна­чи­тель­но ху­же.
- Я не го­лод­на. Да и к че­му ви­но? Лиш­няя тра­та вре­ме­ни. Мо­жет быть, пе­рей­дем
сра­зу к де­сер­ту? Я люб­лю ром. Тем­ный. Впро­чем, не важ­но. Толь­ко зво­нить ни­ку­да
не на­до. Ты ведь на ма­шине, вер­но? Тут неда­ле­ко есть хо­ро­ший ма­га­зин­чик, где
про­да­ют хо­ро­ший ку­бин­ский ром, - он по­смот­рел на нее с недо­ве­ри­ем. - Да лад­но
те­бе, - усмех­ну­лась она, - ни­ку­да я не де­нусь, - по­тя­ну­лась на но­соч­ках, об­ви­ла его
шею ру­ка­ми и по­це­ло­ва­ла, - я бу­ду ждать.
Он все не от­пус­кал ее. Не ве­ря еще, что вот так все про­сто и без лиш­них
пре­лю­дий, что за се­го­дняш­нюю нер­во­треп­ку он по­лу­чит та­кой щед­рый по­да­рок.
"Жизнь опре­де­лен­но на­ла­жи­ва­ет­ся", - по­ду­мал он и по­це­ло­вал ее в шею.
- Ну все... все... пре­кра­ти... - рас­сме­я­лась она, вы­скаль­зы­вая из его объ­я­тий. - Иди
уже. Толь­ко да­вай быст­рее. Я по­ка в душ.
На ши­ро­ком экране мо­ни­то­ра бы­ло вид­но, как она от­хо­дит от него и на­прав­ля­ет­ся
в ван­ную ком­на­ту. Го­ло­ва сту­ден­та по­вер­ну­та в ее сто­ро­ну и слыш­но, как он
го­во­рит ей вслед: "Ты да­же не успе­ешь вы­сох­нуть!" Он за­би­ра­ет со сто­ла пух­лый
кон­верт с при­чи­та­ю­щей­ся ему сум­мой и бук­валь­но вы­бе­га­ет в ко­ри­дор. Сме­на
ка­ме­ры - и вот сту­дент уже спеш­но обу­ва­ет­ся и ис­че­за­ет в двер­ном про­еме.
- Мож­но бы­ло не на­пря­гать­ся. Она са­ма бы все сде­ла­ла, - сле­див­ший за тем, что
про­ис­хо­дит в квар­ти­ре, пе­ре­клю­чил на изоб­ра­же­ние с ви­део­ка­ме­ры в подъ­ез­де.
- Не ва­ри­ант. Хло­пот­но это, - от­ве­тил вто­рой, раз­да­вая кар­ты на дво­их, си­дя за
жур­наль­ным сто­ли­ком. - Она бы там та­ко­го на­тво­ри­ла - за день бы от стен сту­ден­та
не от­скреб­ли. Те­бе не рас­ска­зы­ва­ли, что она с по­след­ним мен­том сде­ла­ла?
Кар­ты бы­ли роз­да­ны, ко­зырь ле­жал чер­во­вой ма­стью вверх.
- Нет. А что долж­ны бы­ли рас­ска­зать?
- О-о-о... ну это дол­гая ис­то­рия. По­том. И луч­ше пе­ре­клю­чи на душ - че­го мы там
в этом подъ­ез­де за­бы­ли. Да и кар­ты уже при­то­ми­лись.
- В "ду­ра­ка" зна­чит?
Од­но­му из них иг­рать бы­ло очень лег­ко, по­то­му что вто­рой все вре­мя
огля­ды­вал­ся на экран и с тру­дом мог от­ве­сти взгляд: она бы­ла об­на­же­на. Шед­шая
из ду­ша го­ря­чая во­да уже по­чти за­пол­ни­ла всю ком­на­ту па­ром, а она все сто­я­ла у
зер­ка­ла, про­ти­рая за­ту­ма­нен­ное изоб­ра­же­ние ла­до­нью. Над чем-то, вид­но, креп­ко
за­ду­ма­лась. На­пар­ник усмех­нул­ся, гля­дя на сво­е­го кол­ле­гу: "Хва­тит пя­лить­ся. У
те­бя еще бу­дет вре­мя по­гля­деть на нее".
До ма­га­зи­на бы­ло не боль­ше ки­ло­мет­ра и все вре­мя пря­мо. Спу­стить­ся по
неболь­шо­му, ров­но­му и пу­стын­но­му, в это позд­нее вре­мя, скло­ну, и пе­ре­сечь
пе­ре­кре­сток. И Ро­ма дей­стви­тель­но хо­тел вы­пол­нить свое обе­ща­ние - при­е­хать
рань­ше, чем она вый­дет из ван­ной ком­на­ты и за­стать ее в са­мом неж­ном, в са­мом
без­за­щит­ном ви­де.
Он за­вел ма­ши­ну и рва­нул с ме­ста, за счи­тан­ные се­кун­ды на­брав на спи­до­мет­ре
сот­ню. "Вот стер­ва! За­ве­ла с пол-обо­ро­та! - улы­бал­ся сту­дент. - Нет... луч­ше
за­ско­чить и пря­мо в ду­ше ее за­и­меть... су­ка толь­ко до­воль­на бу­дет..." - Рас­па­лил­ся
сту­дент в сво­ем во­об­ра­же­нии, уже при­бли­жа­ясь к пе­ре­крест­ку. Све­то­фор
пе­ре­клю­чил­ся и за­си­ял крас­ным све­том. Ро­ма уда­рил по тор­мо­зам, но ма­ши­на,
про­игно­ри­ро­вав, дей­ствие во­ди­те­ля, про­дол­жа­ла нестись на пол­ной ско­ро­сти. Он
еще несколь­ко раз от­жал пе­даль тор­мо­за до са­мо­го кон­ца, но ма­ши­на как буд­то
со­шла с ума, от­ка­зы­ва­ясь под­чи­нять­ся сво­е­му, уже от­ча­яв­ше­му­ся, хо­зя­и­ну. По­белев
от стра­ха, он обер­нул­ся на сле­пя­щий свет фар и прон­зи­тель­ный сиг­нал, несу­щей­ся
на него фу­ры. Ро­ма ин­стинк­тив­но за­жму­рил гла­за, при­го­то­вив­шись к
столк­но­ве­нию. Фу­ра в по­след­ний мо­мент по­шла юзом и, чу­дом не за­це­пив той­о­ту,
про­мча­лась ми­мо, за­виз­жав тор­моз­ны­ми ко­лод­ка­ми, остав­ляя по­сле се­бя чет­кий
след шин, на­мерт­во сце­пив­ших­ся с ас­фаль­том.
По­чув­ство­вав, что смерть, от ко­то­рой он толь­ко что был на во­лос­ке, уже
дох­нув­шая ему в ли­цо всей сво­ей мер­зо­стью, все-та­ки про­шла ми­мо, оста­вив его
це­лым и невре­ди­мым, он от­крыл гла­за и тут же, буд­то от удив­ле­ния, за­стыл, уви­дев
пря­мо пе­ред со­бой стре­ми­тель­но на­дви­га­ю­щу­ю­ся мач­ту улич­но­го осве­ще­ния. В
сле­ду­ю­щую се­кун­ду ма­ши­ну сту­ден­та вко­ло­ти­ло в столб, мгно­вен­но пре­вра­тив ее в
гру­ду ис­ко­ре­жен­но­го ме­тал­ла. Вы­шед­ший из ма­га­зин­чи­ка непо­да­ле­ку па­рень,
став­ший неволь­ным сви­де­те­лем ава­рии, оста­но­вил­ся, гром­ко вы­ма­те­рил­ся и тут же
до­стал те­ле­фон. Вы­брав ра­курс по­луч­ше, на­жал на кноп­ку и на­чал ви­део­за­пись.
"Пиз­дец... вот пиз­дец..." - Его го­лос за­пи­сы­вал­ся, ка­ме­ра при­бли­жа­лась к вмя­той в
по­ко­сив­ший­ся фо­нар­ный столб ма­шине. Был слы­шен и дру­гой го­лос - Ро­ма­на,
во­пя­ще­го изо всех остав­ших­ся сил от бо­ли, окро­вав­лен­но­го, за­стряв­ше­го с
пе­ре­ло­ман­ны­ми но­га­ми и ше­ей внут­ри то­го, что бы­ло са­ло­ном.
По­шла чет­вер­тая ми­ну­та за­пи­си, ко­гда же­ле­зо­бе­тон­ная опо­ра осве­ще­ния,
на­кре­нив­ша­я­ся от силь­но­го уда­ра, не вы­дер­жа­ла и всей сво­ей мас­сой рух­ну­ла на
остан­ки ав­то­мо­би­ля, за­глу­шив от­ча­ян­ные кри­ки Ро­ма­на на­все­гда.
Па­рень еще немно­го по­сто­ял, ко­вы­ря­ясь в те­ле­фоне, по­гля­ды­вая на во­ди­те­ля
фу­ры, все это вре­мя, пы­тав­ше­го­ся хоть как-то по­мочь по­стра­дав­ше­му, по­том
на­брал но­мер и за­го­во­рил: "При­вет. Слу­шай, ты до­ма? Я зай­ду сей­час. Тут та­кое
ви­део - это пиз­дец про­сто..." Он рас­сме­ял­ся, су­нул те­ле­фон в кар­ман и по­шел сво­ей
до­ро­гой.
Об­на­жен­ная - она вы­шла из ду­ша, остав­ляя на ры­жем по­ли­ро­ван­ном по­лу сле­ды
бо­сых ног. Небреж­но встрях­ну­ла мок­рые, вол­ни­стые во­ло­сы, кап­ли с ко­то­рых тут
же за­мер­ца­ли на те­ле, неспеш­но про­шла к уз­ко­му пла­тя­но­му шка­фу. Оце­нив
строй­ную фигу­ру в от­ра­же­нии ла­ки­ро­ван­ной двер­цы, от­кры­ла шкаф: "Со­всем уж
ма­ло­ва­то для со­вра­ще­ния..." - по­ду­ма­ла она, гля­дя на два тем­ных пла­тья, оди­но­ко
ви­ся­щих на пле­чи­ках. Двое на­блю­да­те­лей уже дав­но бро­си­ли иг­ру и с от­кры­тым
ртом смот­ре­ли на экран мо­ни­то­ра, не в си­лах ото­рвать­ся от про­гу­ли­ва­ю­щей­ся по
квар­ти­ре го­лы­шом де­вуш­ки. "К чер­ту все, уж луч­ше в ха­ла­те. Так да­же бу­дет
за­ман­чи­вей", - она оста­ви­ла двер­цу от­кры­той, сно­ва ис­чез­ла в ван­ной ком­на­те и
вско­ре по­яви­лась в лег­ком ис­си­ня-чер­ном ба­ти­сто­вом шлаф­ро­ке, об­хва­чен­ная
тон­ким шнур­ком с ки­стя­ми во­круг та­лии.
Она, ра­зу­ме­ет­ся, и не по­до­зре­ва­ла, что Ро­ма уже ни­ко­гда не при­дет. И да­же
по­ду­мать не мог­ла, что весь ее вы­стро­ен­ный план был за­ра­нее об­ре­чен на про­вал.
Вы­дви­нув ящик ку­хон­но­го сто­ла, до­ста­ла ши­ро­кий по­вар­ской нож с над­пи­сью
IKEA на по­ли­ро­ван­ной по­верх­но­сти. По­до­шла к кро­ва­ти (впро­чем, и не кро­вать это
бы­ла во­все - обыч­ная же­лез­ная кой­ка, ка­кие сто­ят в сту­ден­че­ских об­ще­жи­ти­ях да
ар­мей­ских ка­зар­мах). Вот толь­ко мат­рас был дей­стви­тель­но очень хо­ро­шим. Она
от­ре­за­ла от ха­ла­та шнур, при­вя­за­ла один ко­нец к пан­цир­ной сет­ке у из­го­ло­вья под
мат­ра­цем так, чтобы ле­жа­ще­му на спине от­вя­зать бы­ло со­вер­шен­но невоз­мож­но.
На дру­гом кон­це длин­но­го тон­ко­го шнур­ка, лов­ко пе­ре­би­рая длин­ны­ми тон­ки­ми
паль­чи­ка­ми сма­сте­ри­ла пет­лю и, удо­вле­тво­рив­шись про­де­лан­ной ра­бо­той, спря­та­ла
по­лу­чив­шу­ю­ся удав­ку под по­душ­ку. По­вар­ской нож, "иде­аль­но под­хо­дя­щий для
на­рез­ки мя­са", по­ло­жи­ла под мат­рас.
- Ты смот­ри! Ты смот­ри, что де­ла­ет, за­ра­за! - один из на­блю­да­те­лей, на­ру­шил
об­щее мол­ча­ние и схва­тил­ся за свою лы­сую го­ло­ву.
- Та еще штуч­ка! - под­дак­нул, усмех­нув­шись, вто­рой.
Она вста­ла, за­бра­ла с под­окон­ни­ка си­га­ре­ты и пе­пель­ни­цу, щелк­ну­ла за­жи­гал­кой,
остав­лен­ной сту­ден­том, и сно­ва лег­ла на кро­вать.
Те­перь оста­ва­лось толь­ко ждать, ко­гда он по­явит­ся. Она уже пред­ста­ви­ла се­бе,
как имен­но это сде­ла­ет: бу­дет зна­чи­тель­но про­ще, чем с осталь­ны­ми, и го­раз­до
быст­рее. И он непре­мен­но оста­нет­ся жить. Это, по­жа­луй, са­мое глав­ное. Прав­да, в
несколь­ко недо­ста­ю­щем ви­де, по­сле опе­ра­ции по уда­ле­нию неболь­шо­го и не та­ко­го
уж жиз­нен­но­важ­но­го ор­га­на. Бу­дет как до­маш­ний кот - пух­лый, по­кла­ди­стый и
немно­го груст­ный.
Вре­мя шло. Пе­пель­ни­ца на­пол­ня­лась, сту­ден­та все не бы­ло. Зоя бы­ла спо­кой­на,
пред­сто­я­щее ее не пу­га­ло. Да­же с са­мым пер­вым из тех, кто по­пал в ее ру­ки, она не
вол­но­ва­лась: не по­лу­чит­ся - так то­му и быть; по­лу­чит­ся - зна­чит вре­мя вто­ро­го уже
ис­те­ка­ет.
В пер­вый раз она при­ки­ну­лась де­вуш­кой "лег­ко­го по­ве­де­ния", со­всем немно­го
из­ме­нив свою внеш­ность. Па­рик, яр­кий ма­ки­яж - и пад­кий до жен­щин блю­сти­тель
за­ко­на, пья­ный и ве­се­лый, не при­знал в ней "за­дер­жан­ную". В ее су­моч­ке -
кос­ме­тич­ка, два пу­зырь­ка, в од­ном из ко­то­рых сно­твор­ное, а так­же ма­лень­кий, но
очень ост­рый, брюш­ной скаль­пель. Но сно­твор­ное не при­го­ди­лось. Уже в спальне,
на­едине с под­вы­пив­шим тол­стя­ком, она, улу­чив мо­мент, оглу­ши­ла его уда­ром
тя­же­лой ка­мен­ной шка­тул­ки, взя­той с при­кро­ват­но­го сто­ли­ка. В воз­дух тот­час
под­ня­лись, свер­кая жел­тым ме­тал­лом и раз­но­цвет­ны­ми ка­меш­ка­ми, укра­ше­ния
же­ны упи­тан­но­го офи­це­ра по­ли­ции, а сам по­ли­цей­ский рух­нул на кро­вать без
чувств. Ей при­шлось немно­го по­во­зить­ся с те­лом, чтобы пол­но­стью за­та­щить его
на по­стель и нема­ло вре­ме­ни про­ве­сти в по­ис­ках под­хо­дя­щей ве­рев­ки в квар­ти­ре.
Но все по­лу­чи­лось как нель­зя луч­ше. Же­ны и ма­лень­кой доч­ки не долж­но бы­ло
быть до са­мо­го утра, а зна­чит - до­ста­точ­но вре­ме­ни, чтобы сде­лать все как и
меч­та­лось.
Имен­но так - меч­та­лось. У всех свои са­мые со­кро­вен­ные же­ла­ния. Ее
со­кро­вен­ным же­ла­ни­ем бы­ло - при­чи­нить как мож­но боль­ше бо­ли. Ко­гда тол­стяк
при­шел в со­зна­ние, то был уже раз­дет и не мог по­ше­ве­лить ни ру­ка­ми, ни но­га­ми -
креп­ко при­вя­зан­ны­ми к кра­ям боль­шой ду­бо­вой кро­ва­ти. Да­же по­вер­нуть го­ло­ву не
бы­ло ни­ка­кой воз­мож­но­сти - на шее за­тя­ну­та удав­ка и с каж­дым дви­же­ньем го­ло­вы
удав­ка за­тя­ги­ва­лась еще силь­нее. Те­перь па­мять не под­ве­ла по­ли­цей­ско­го и он
узнал ту, что сто­я­ла над ним - уже без па­ри­ка, на­би­ра­ю­щую в шприц бес­цвет­ную
жид­кость. Кри­чать тол­стяк не мог - кляп из его соб­ствен­но­го ниж­не­го бе­лья не
да­вал про­из­не­сти ни зву­ка.
- Ну вот мы и просну­лись. Ка­кие мы мо­лод­цы... - с на­пуск­ной лас­кой про­го­во­ри­ла
она - ... ти­хо, ти­хо... боль­ной, вам нель­зя мно­го дви­гать­ся...
Тол­стяк изо всех сил пы­тал­ся вы­сво­бо­дить­ся, но ров­ным сче­том ни­че­го не
по­лу­ча­лось. Его зрач­ки рас­ши­ри­лись, на лбу про­сту­пи­ла ис­па­ри­на.
- Не бой­ся. Это все­го лишь неболь­шой уколь­чик.
Тол­стяк за­мы­чал.
- Ну не убьет же он те­бя... Это - эпи­неф­рин, адре­на­лин то есть. Он, на­про­тив, не
даст те­бе сдох­нуть, - улы­ба­лась она, - как бы боль­но те­бе не при­шлось...
Ее ме­ди­цин­ское об­ра­зо­ва­ние бы­ло неза­кон­чен­ным. И хи­рур­гом она так и не
ста­ла. Но несколь­ко лет обу­че­ния - бес­ко­неч­ных лек­ций и дол­гих прак­тик в
ана­то­ми­че­ском те­ат­ре на безы­мян­ных те­лах - не про­шли да­ром. Мно­гие из ее
од­но­курс­ни­ков, прак­ти­ку­ясь, чтобы как-то успо­ко­ить се­бя пе­ред нере­ши­тель­ным
рас­се­че­ни­ем че­ло­ве­че­ской пло­ти, под­шу­чи­ва­ли над те­ла­ми - да­ва­ли
умень­ши­тель­но-лас­ка­тель­ные име­на уже ис­сох­шим, про­пи­тан­ным фор­ма­ли­ном
тру­пам, раз­го­ва­ри­ва­ли с ни­ми с на­пуск­ной ве­се­ло­стью, рас­спра­ши­ва­ли их, как им
жи­лось и не боль­но ли сей­час: "...вот здесь... а здесь... а пра­вее?" Она же не шу­ти­ла
ни­ко­гда. И ни­ка­ко­го вол­не­ния пе­ред мерт­вы­ми че­ло­ве­че­ски­ми те­ла­ми не
ис­пы­ты­ва­ла. Един­ствен­ное, к че­му дол­го не мог­ла при­вык­нуть - невы­но­си­мый до
об­мо­ро­ка, впи­ты­ва­ю­щий­ся, не толь­ко в одеж­ду, но да­же в ко­жу, ни­чем не
смы­ва­е­мый и не от­ста­ю­щий ед­кий за­пах фор­ма­ли­на.
Неуве­рен­ные по­на­ча­лу дви­же­ния скаль­пе­лем со вре­ме­нем ста­ли твер­ды­ми и
точ­ны­ми. Она ни­ко­гда не ду­ма­ла, пре­па­ри­руя те­ла, что пе­ред ней - че­ло­век, пусть и
мерт­вый, но жив­ший сво­и­ми ра­до­стя­ми и бе­да­ми, чув­ство­вав­ший, меч­тав­ший, кем-
то лю­би­мый и нена­ви­ди­мый; ни­ко­гда не за­ду­мы­ва­лась - бы­ла ли у это­го че­ло­ве­ка
се­мья или нет и пом­нят ли о нем сей­час. Ес­ли ду­мать об этом - по­жа­луй, не так уж
и труд­но сле­теть с ка­ту­шек и, че­го доб­ро­го, на­чать раз­ма­хи­вать лез­ви­ем из
за­ка­лен­ной хро­ми­стой ста­ли над те­ла­ми жи­вы­ми и не нуж­да­ю­щи­ми­ся в
хи­рур­ги­че­ском вме­ша­тель­стве. Пе­ред ней все­гда бы­ло толь­ко те­ло. И не бо­лее то­го.
Опыт­ные хи­рур­ги - пре­по­да­ва­те­ли ме­ди­цин­ско­го уни­вер­си­те­та, в ко­то­ром она
учи­лась, - хва­ли­ли сту­дент­ку не толь­ко за пре­вос­ход­ные зна­ния, но и пре­крас­ную
сно­ров­ку и бес­страст­ность, и про­чи­ли бле­стя­щую ка­рье­ру.
Но они ошиб­лись. Ее та­лант­ли­вые ру­ки и яс­ный ум так и не вы­ле­чи­ли ни од­но­го
боль­но­го. Но смог­ли при­чи­нить стра­да­ния.
Ру­ки свя­зан­но­го слиш­ком силь­но дер­га­лись, по­это­му она сде­ла­ла инъ­ек­цию в
про­сту­пив­шую на шее ярем­ную ве­ну. За­пах­нув длин­ный жен­ский ха­лат, най­ден­ный
здесь же, в квар­ти­ре, вни­ма­тель­но, изу­ча­ю­ще по­смот­ре­ла в его остек­ле­нев­шие от
ужа­са гла­за и ти­хо про­из­нес­ла: "Ну-с, го­луб­чик, по­жа­луй, при­сту­пим?"
Взмах­нув скаль­пе­лем, слов­но ди­ри­жер­ской па­лоч­кой, на мгно­ве­нье за­сты­ла,
буд­то со­сре­до­та­чи­ва­ясь на пред­сто­я­щей ра­бо­те, и уже ре­ши­ла сде­лать пер­вый
над­рез, как вдруг за­иг­ра­ла му­зы­ка. Это был те­ле­фон, вы­пав­ший из брюк тол­стя­ка
на пол. "Да ты у нас сен­ти­мен­таль­ный! - рас­сме­я­лась она. - Вот уж не ду­ма­ла!" Из
ди­на­ми­ка те­ле­фо­на зву­ча­ла ме­ло­дия из ста­ро­го со­вет­ско­го филь­ма "С лю­би­мы­ми
не рас­ста­вай­тесь". Ко­гда-то и ей эта му­зы­ка очень нра­ви­лась. Она под­ня­ла те­ле­фон.
На дис­плее - фо­то­гра­фия уже не мо­ло­дой жен­щи­ны с под­пи­сью - "Ва­ля", и
ми­га­ю­щий зна­чок те­ле­фон­ной труб­ки.
- Кра­си­вая у те­бя же­на, тол­стя­чок. И за­бот­ли­вая та­кая.
"Тол­стя­чок" все так­же пы­тал­ся вы­сво­бо­дить­ся, но все его по­пыт­ки бы­ли
со­вер­шен­но бес­по­лез­ны. Все, на что он был спо­со­бен - бес­по­мощ­ное мы­ча­ние и
сле­зы, гра­дом ка­тив­ши­е­ся по баг­ро­ве­ю­ще­му ли­цу.
- Ну ни­че­го. Ни­че­го. С му­зы­кой да­же луч­ше...- про­шеп­та­ла, на­кло­нив­шись к
са­мо­му его уху. - Мы сде­ла­ем ей по­да­рок. Итак...
Дви­же­ния ее бы­ли лег­ки и уве­рен­ны. Все в точ­но­сти так, как рань­ше. Но те­перь
она ду­ма­ла о том, что пе­ред ней не мерт­вое те­ло безы­мян­но­го че­ло­ве­ка - она зна­ла,
ко­му эта тре­пе­щу­щая, со­дро­га­ю­ща­я­ся в кон­вуль­си­ях плоть при­над­ле­жит. Зна­ла, что
это за че­ло­век, точ­нее, - что за нелюдь, и ей бы­ло нево­об­ра­зи­мо при­ят­но ощу­щать...
нет... не власть над ним... - спо­соб­ность при­дать это­му над­ры­ва­ю­ще­му­ся в
бес­си­лии, с ума схо­дя­ще­му от нече­ло­ве­че­ской бо­ли су­ще­ству тот вид, ко­то­ро­го он
за­слу­жи­ва­ет.
Вско­ре кляп стал боль­ше не ну­жен. Свя­зан­ный уже не мог кри­чать. Ей
при­хо­ди­лось пе­ри­о­ди­че­ски про­чи­щать его ро­то­вую по­лость от ско­пив­шей­ся кро­ви
и рвот­ных масс. Ана­то­ми­руя груд­ную клет­ку, она с ин­те­ре­сом на­блю­да­ла, как в
по­след­ний раз в груд­ной по­ло­сти су­до­рож­но сжа­лись и раз­жа­лись лег­кие.
На все ушло не боль­ше ча­са. Де­ло бы­ло сде­ла­но и, как она ре­ши­ла, очень да­же
непло­хо. Про­шла в ван­ную, сня­ла окро­вав­лен­ный ха­лат, тща­тель­но вы­мы­ла ли­цо и
ру­ки и сно­ва на­де­ла па­рик. До­ста­ла из су­моч­ки по­ма­ду, под­кра­си­ла гу­бы. Гля­дя на
се­бя в зер­ка­ло, не удер­жа­лась и оста­ви­ла за­пис­ку губ­ной по­ма­дой на зер­каль­ной
по­верх­но­сти: "Ми­лый, ты был неот­ра­зим". По­сле про­шла сно­ва в спаль­ню и
по­смот­ре­ла на за­ли­тую кро­вью по­стель и рас­по­тро­шен­ное те­ло - ее серд­це би­лось
ров­но, ды­ха­ние бы­ло раз­ме­рен­но. "Имен­но. Имен­но так" - с удо­вле­тво­ре­ни­ем
по­ду­ма­ла она и вы­шла из квар­ти­ры, за­крыв дверь на ключ, взя­тый со сто­ли­ка в
при­хо­жей.
Ко­гда утром, же­на по­ли­цей­ско­го и его ше­сти­лет­няя доч­ка вер­ну­лись от ба­буш­ки,
у ко­то­рой, по неко­то­рым при­чи­нам, они ча­стень­ко в по­след­нее вре­мя оста­ва­лись на
ночь, пер­вой за­кри­ча­ла от ужа­са де­воч­ка. Ко­жа с ли­ца уби­то­го бы­ла ак­ку­рат­но
сре­за­на по кра­ям и от­ло­же­на, как фар­тук, на ма­куш­ку го­ло­вы. От са­мо­го
под­бо­род­ка и до па­ха тя­нул­ся ши­ро­кий раз­рез, ко­жа с гру­ди и жи­во­та бы­ла
от­тя­ну­та в раз­ные сто­ро­ны, вы­став­ляя на­по­каз по­си­нев­шее мя­со мышц. Все
со­дер­жи­мое брюш­ной по­ло­сти вы­ну­то и раз­бро­са­но по ком­на­те. Сто­ял жут­кий
за­пах, вер­нее зло­вон­ная смесь за­па­хов кро­ви, че­ло­ве­че­ских ис­праж­не­ний и
ал­ко­го­ля. При­быв­ших вско­ре по­ли­цей­ских рва­ло от уви­ден­но­го и их ед­ва хва­ти­ло,
чтобы от­пра­вить обе­зу­мев­ших же­ну и доч­ку в ка­ре­те ско­рой по­мо­щи.
По­ли­ция еще дол­го не мог­ла по­нять - кто спо­со­бен на та­кое в их го­ро­де и тем
бо­лее ни­кто не ду­мал, что это бы­ло толь­ко на­ча­ло. Ни­ка­кой шу­ми­хи в мест­ных
га­зе­тах. Ре­ши­ли не пу­гать жи­те­лей и это ей нра­ви­лось. Ни­ка­ких ис­те­рик. Мож­но
ти­хо и спо­кой­но про­дол­жать свою ра­бо­ту - ис­прав­лять на­руж­ность тех, кто не
дол­жен вы­гля­деть как че­ло­век.
Вре­мя пе­ре­ва­ли­ло за пол­ночь. Пе­пель­ни­ца на­би­та окур­ка­ми и по­став­ле­на на
при­кро­ват­ный сто­лик. Зоя да­же не вы­клю­чи­ла свет, все еще ду­мая, что сту­дент -
чем черт не шу­тит? - при­дет. Но он, ра­зу­ме­ет­ся, не при­шел. Двое на­блю­да­те­лей
сно­ва ре­за­лись в "ду­ра­ка", пи­ли ко­фе из од­но­ра­зо­вых ста­кан­чи­ков, из­ред­ка
по­гля­ды­вая на экран мо­ни­то­ра. Она спа­ла. Так и не рас­пра­вив оде­я­ло. Так и
остав­шись в ис­си­ня-чер­ном ба­ти­сто­вом ха­ла­те. Под­ло­жив ру­ку под го­ло­ву, по-
дет­ски по­до­брав но­ги к гру­ди, она вы­гля­де­ла бес­по­мощ­но и уми­ро­тво­рен­но. Так,
как, на­вер­но, вы­гля­дят лю­ди, ко­то­рые хо­тят, чтобы их за­щи­ти­ли. И все же бы­ла в
ней ка­кая-то тре­вож­ность.
Ей снил­ся - пе­сок. И ве­тер, под­ни­ма­ю­щий его неболь­ши­ми, ед­ва за­мет­ны­ми
во­рон­ка­ми. И бес­край­ний оке­ан: тем­не­ю­щий, су­мрач­ный, все бли­же
на­ка­ты­ва­ю­щий­ся бе­лы­ми ба­раш­ка­ми неуго­мон­ных, вспе­ни­ва­ю­щих­ся волн. Ес­ли
так и ле­жать - на спине, рас­ки­нув ру­ки и сгре­бая ими пе­сок, со­би­рая его во­круг
се­бя, - мож­но чув­ство­вать теп­ло­ту бе­ре­га, ви­деть бес­ко­неч­ную го­лу­бую без­дну еще
со­всем без­об­лач­но­го неба, слы­шать ро­кот оке­а­на, его глу­бо­кое и раз­ме­рен­ное
ды­ха­ние, ощу­щать, как ве­тер с тре­во­гой охва­ты­ва­ет те­ло - пред­чув­ство­вать
при­бли­же­ние штор­ма. На­сы­щен­ная крас­ка­ми, ро­ко­чу­щая и пе­ня­ща­я­ся, от­да­ю­ща­я­ся
эхом от би­е­ния серд­ца жизнь.
Го­во­рят - прав­да ли это? - что цвет­ные сны ча­сто бы­ва­ют толь­ко у де­тей и тех, кто
уже вы­рос, но ли­шил­ся рас­суд­ка. Пер­вые ку­па­ют­ся в яр­ких крас­ках сно­ви­де­ний
по­то­му, что еще рас­тут, по­то­му, что ду­ша их еще не со­всем за­пу­та­лась в па­у­тине
опы­та, со­ткан­ной про­вор­ны­ми че­ло­ве­че­ски­ми ла­па­ми из слу­чай­ных
пред­став­ле­ний. Вто­рые же - име­ли слиш­ком мно­го опы­та и са­ми ста­ли па­у­ти­ной.
Стя­ги­ва­ю­щие, ду­ша­щие са­ми се­бя - они слиш­ком хо­ро­шо, од­на­жды, рас­смот­ре­ли
все во­круг, чтобы вер­нуть­ся об­рат­но в бес­цвет­ную ре­аль­ность рас­суд­ли­вых лю­дей.
Все на­ча­лось с то­го, что она просну­лась.
Ве­тер, пе­сок и бу­шу­ю­щий оке­ан. Мер­ца­ю­щие в сол­неч­ном све­те пес­чин­ки на
гу­бах, на ла­до­нях; они па­да­ют с го­лых плеч, ко­гда она под­ни­ма­ет­ся и, остав­ляя ед­ва
за­мет­ные сле­ды, на­прав­ля­ет­ся к са­мой кром­ке бе­ре­га - ту­да, где си­дит он, об­хва­тив
го­ло­ву ру­ка­ми, про­пи­тан­ный со­ле­ной во­дой и раз­ве­ва­е­мый вет­ром. Она опус­ка­ет­ся
ря­дом с ним на ко­ле­ни. Она бе­рет его еще теп­лую ру­ку и при­жи­ма­ет к се­бе, ду­мая,
что так ему бу­дет теп­лее. На его го­ло­ве ви­ден све­жий шрам - длин­ная,
из­ви­ва­ю­ща­я­ся ро­зо­вая по­ло­са там, где еще со­всем недав­но бы­ла рва­ная ра­на. Как
все­гда, мол­чит. Смот­рит, буд­то пы­та­ясь что-то по­нять в ее взгля­де, рас­смот­реть в
гла­зах то, что его так бес­по­ко­ит. И мол­чит. И ей вдруг яс­но, что он зна­ет, точ­нее -
пом­нит о ней все - с са­мо­го на­ча­ла, ко­то­рое ей неве­до­мо, и до са­мо­го кон­ца,
ко­то­рый еще не на­сту­пил.
Те­перь - толь­ко бы остать­ся! Толь­ко бы не воз­вра­щать­ся сно­ва ту­да, где сон­ное
утро на­пол­не­но кляк­са­ми пол­зу­щих по тро­туа­рам те­ней, спус­ка­ю­щих­ся впо­пы­хах,
рас­тал­ки­ва­ю­щих друг дру­га на пу­ти в Тар­тар, озлоб­лен­но жму­щих­ся друг от дру­га,
гро­мы­хая же­лез­ны­ми ко­ле­са­ми, ме­чу­щи­ми ис­кры на кру­тых по­во­ро­тах в тем­ную и
сы­рую, без­дон­ную про­пасть.
Толь­ко ве­тер, об­ни­ма­ю­щий све­же­стью те­ло, толь­ко оке­ан, при­льнув­ший к бо­сым
но­гам, толь­ко он - го­во­ря­щий с бью­щим­ся от него серд­цем.
Но те­перь что-то идет не так. Теп­ло его рук уга­са­ет, а сам он ка­ме­не­ет,
пре­вра­ща­ясь в сто­я­ще­го на ко­ле­нях ис­ту­ка­на. Зрач­ки глаз свет­ле­ют и за­ми­ра­ют.
Гу­бы, за­стыв­шие в доб­рой улыб­ке, по­кры­ва­ют­ся ми­ри­а­да­ми по­блес­ки­ва­ю­щих на
хо­лод­ном све­ту пес­чи­нок. У нее воз­ни­ка­ет неодо­ли­мое же­ла­ние сей­час же его
по­це­ло­вать, что сде­лать преж­де она не ре­ша­лась. Гу­бы ед­ва при­ка­са­ют­ся к гу­бам,
ру­ка неж­но об­ви­ва­ет его ока­ме­нев­шую шею. Но про­ис­хо­дит непо­пра­ви­мое:
пес­чин­ки осы­па­ют­ся с омерт­вев­шей улыб­ки, так же как и с глаз тон­ки­ми струй­ка­ми
па­да­ют, остав­ляя урод­ли­вые бо­роз­ды на по­белев­шем ли­це его, все боль­ше и боль­ше
вби­рая в се­бя пе­соч­ное те­ло. Несколь­ко пес­чи­нок, свер­кая, оста­лись на ее гу­бах.
Она еще не успе­ла опу­стить ру­ки - те­перь уже об­ни­ма­ю­щие пу­сто­ту, как по­рыв
вет­ра за­вью­жил остан­ки и в од­но мгно­ве­нье рас­се­ял их по все­му мерт­во­му бе­ре­гу.
И боль­ше ни­че­го.
Пе­ред ней - уми­ро­тво­рен­ные, чер­не­ю­щие хо­лод­ные во­ды, но за спи­ной - ед­ва
уло­ви­мо - слы­шит­ся скре­жет, слов­но неве­ро­ят­ных раз­ме­ров, мур­лы­чу­щий кот,
иг­ра­ю­чи ца­ра­па­ет на­вис­шее ме­тал­ли­че­ское небо. Обер­нув­шись на от­вра­ти­тель­ный,
на­рас­та­ю­щий звук, она ви­дит си­дя­щую в от­да­ле­нии че­ло­ве­че­скую фигу­ру. Она
под­ни­ма­ет­ся и идет к фигу­ре, вспа­хи­вая но­га­ми пе­сок. Ша­ги все тя­же­лее, ды­ха­ние
- все тя­гост­нее, но с каж­дым но­вым ша­гом фигу­ра ста­но­вит­ся все бо­лее яс­ной, а
очер­та­ния - бо­лее зна­ко­мы­ми. Но­ги, от чрез­мер­но­го на­пря­же­ния слов­но
на­лив­ши­е­ся свин­цом, уже уто­па­ют в по­гло­ща­ю­щем те­ло пес­ке.
- Вста­вай!
Точ­но так же уто­па­ет и фигу­ра - при­бли­жа­ю­ща­я­ся, те­перь она - точ­ная ко­пия,
зер­каль­ное от­ра­же­ние ее. Вы­ры­ва­ю­ща­я­ся изо всех остав­ших­ся сил из пес­ча­ной
тря­си­ны, она тя­нет­ся к сво­е­му от­ра­же­нию, в точ­но­сти по­вто­ря­ю­ще­му ее дви­же­ния.
Каж­дый ры­вок да­ет­ся с неимо­вер­ным тру­дом. Рас­кры­ва­ю­щи­е­ся гу­бы осы­па­ют­ся,
слов­но съе­да­е­мые воз­ду­хом, ве­ны на шее взбу­ха­ют от на­пря­же­ния, но из
рас­кры­то­го рта не до­но­сит­ся ни зву­ка. Ру­ки тя­нут­ся к соб­ствен­но­му от­ра­же­нию,
слов­но к по­след­ней воз­мож­но­сти вы­рвать­ся из пес­ча­но­го пле­на.
- Вста­вай же! Слы­шишь!
И все же ей уда­ет­ся до­тя­нуть­ся кон­чи­ка­ми на­пря­жен­ных в по­след­нем уси­лии
паль­цев. Ед­ва при­кос­нув­шись, она чув­ству­ет при­ят­ный, раз­ли­ва­ю­щий­ся по ве­нам
хо­лод. И преж­де, чем пол­но­стью по­гру­зить­ся в зыб­кую тем­но­ту, чув­ству­ет как
неме­ет ру­ка, мед­лен­но осы­па­ю­ща­я­ся пес­ком.
- Вста­вай! Ну же!
Тем­но­та вдруг на­пол­ни­лась зву­ка­ми и вполне зна­ко­мы­ми за­па­ха­ми. Что-то
ши­пе­ло на ско­во­род­ке. Пах­ло вет­чи­ной и апель­си­на­ми. Она просну­лась. Не
от­кры­вая глаз, слу­ша­ла, что про­ис­хо­дит в квар­ти­ре. При­тво­ря­ясь еще креп­ко
спя­щей, пе­ре­вер­ну­лась на дру­гой бок, пра­вой ру­кой пы­та­ясь на­щу­пать ру­ко­ять
спря­тан­но­го под мат­ра­цем но­жа.
- Ты не его ищешь, Зоя? - про­из­нес зна­ко­мый го­лос. Ал­маз си­дел на­про­тив нее и
чи­стил апель­син, ак­ку­рат­но сре­зая но­жом по­дат­ли­вую тол­стую ко­жу. - Про­сы­пай­ся
уже, со­ня, те­перь по­ра.
Кро­ме него в ком­на­те на­хо­ди­лись еще двое. Один что-то го­то­вил на ку­хон­ной
пли­те, то и де­ло за­гля­ды­вая в хо­ло­диль­ник, и был на­столь­ко по­гло­щен сво­и­ми
ку­ли­нар­ны­ми за­ня­ти­я­ми, что со­вер­шен­но не об­ра­щал вни­ма­ния на все во­круг
про­ис­хо­дя­щее. Вто­рой же, ка­зав­ший­ся слиш­ком огром­ным за неболь­шим ку­хон­ным
сто­лом - бо­ро­да­тый, в смеш­ной, ма­лень­кой вя­за­ной ша­поч­ке на за­тыл­ке,
скло­нив­шись над раз­ло­жен­ным на сто­ле жи­ле­том, кол­до­вал с про­во­да­ми. Ря­дом
ле­жа­ли вну­ши­тель­ные кус­ки то­го са­мо­го "мы­ла", что на­ка­нуне при­вез дол­го­вя­зый
сту­дент. Здесь же, по по­ли­ро­ван­ной по­верх­но­сти сто­ла бы­ли рас­сы­па­ны гвоз­ди,
ка­кие-то гай­ки, бол­ты и бле­стя­щие ме­тал­ли­че­ские ша­ри­ки, на­по­до­бие тех, что
бы­ва­ют в под­шип­ни­ках.
- Я так по­ни­маю, это для ме­ня на­ряд го­то­вит­ся? - Зоя усмех­ну­лась, вста­ла с
кро­ва­ти и, об­хва­тив ли­цо ру­ка­ми, вдруг за­кри­ча­ла: - Гос­по­ди! Да что вы все за
уро­ды-то!
Незва­ные го­сти, несколь­ко обес­ку­ра­жен­ные вне­зап­ным кри­ком, мол­ча уста­ви­лись
на нее.
- Хоть бы вы­спать­ся да­ли, - про­дол­жи­ла она, - впро­чем, это лиш­нее.
- Мо­жет, апель­си­на? - невоз­му­ти­мо про­из­нес Ал­маз и улыб­нул­ся.
Ко­гда она вы­шла из ду­ша, го­сти уже зав­тра­ка­ли. "Ку­ли­нар" и еле уме­стив­ший­ся
за сто­лом "бо­ро­дач" уже по­чти при­кон­чи­ли свои пор­ции яич­ни­цы с сы­ром и
вет­чи­ной. Сто­яв­ший у под­окон­ни­ка Ал­маз, уви­дев ее, по­до­шел к сто­лу и услуж­ли­во
ото­дви­нул стул, при­гла­шая сесть. "Ку­ли­нар" на­лил ей ко­фе. "По­про­буй­те, Зоя, -
про­из­нес он. - По-мо­е­му, зав­трак по­лу­чил­ся от­лич­ный."
Зоя мол­ча оки­ну­ла взгля­дом всех тро­их. Чув­ствуя как под­би­ра­ет­ся к гор­лу ком,
она все же вы­да­ви­ла из се­бя:
- Это про­изой­дет се­го­дня?
- Нет, Зоя, - от­ве­тил Ал­маз, сно­ва отой­дя к ок­ну, - "это" про­изой­дет зав­тра.
Она об­хва­ти­ла обе­и­ми ла­до­ня­ми круж­ку с ко­фе, бу­ду со­гре­вая их, и от­хлеб­ну­ла
ды­мя­ще­го­ся на­пит­ка. Ее дей­стви­тель­но ста­ло, ед­ва за­мет­но, тря­сти. Пы­та­ясь унять
на­ка­тив­шую дрожь, она съе­жи­лась, тем са­мым еще силь­нее ощу­тив свою сла­бость.
- Как это бу­дет? - по­сле недол­го­го мол­ча­ния про­из­нес­ла она, на­ко­нец взяв се­бя в
ру­ки.
- Все очень про­сто, Зоя, - от­ве­тил Ал­маз, все так­же стоя у ок­на. - Как ты зна­ешь,
этот го­род, как и несколь­ко дру­гих, го­то­вит­ся к Олим­пиа­де. Сю­да съез­жа­ют­ся
по­ли­цей­ские со всех ре­ги­о­нов. Сре­ди этих... блю­сти­те­лей есть и твой, - Ал­маз
усмех­нул­ся, - сбе­жав­ший от те­бя.
- За­чем мне этот жи­лет? Или вы хо­ти­те сде­лать из ме­ня тер­ро­рист­ку-смерт­ни­цу?
Вы из ме­ня "вах­ха­бит­ку" хо­ти­те сде­лать? Не слиш­ком ли мно­го че­сти для од­но­го
ублюд­ка?
- "Ублюд­ков" бу­дет зна­чи­тель­но боль­ше. Зав­тра утром, твой кли­ент и с ним еще
два­дцать шесть по­ли­цей­ских от­пра­вят­ся на экс­кур­сию, раз­гля­ды­вать мест­ные
до­сто­при­ме­ча­тель­но­сти. Зав­тра же утром, их экс­кур­со­вод - очень ми­лая, кста­ти,
де­вуш­ка - по­чув­ству­ет се­бя со­вер­шен­но боль­ной и, по­это­му, ее за­ме­нят дру­гой
"ми­лой де­вуш­кой". - Ал­маз по­до­шел к ней и сел ря­дом на стул. - То­бой, Зоя.
Гля­дя на него, Зоя пы­та­лась по­нять, что за че­ло­век пе­ред ней. "Те­бе-то за­чем это
все? Что те­бе не жи­вет­ся?" - спро­си­ла она, не на­де­ясь, впро­чем, по­лу­чить от­вет. Но
он от­ве­тил:
- Это ра­бо­та. Мне пла­тят за то, чтобы я на­хо­дил та­ких лю­дей, как ты.
- Ка­ких "та­ких"?
- Лю­дей без бу­ду­ще­го, ес­ли угод­но. "Мерт­вых" лю­дей.
- И ты го­тов разо­рвать на кус­ки ку­чу вполне жи­вых, пусть и по­ли­цей­ских? Что
они те­бе сде­ла­ли?
- Мне аб­со­лют­но все рав­но - кто они. И я ни­ко­го не уби­ваю. Как и ты, Зоя. - Он
при­дви­нул­ся к ней на­столь­ко близ­ко, что она по­чув­ство­ва­ла его ды­ха­ние. - На
са­мом де­ле не мы с то­бой уби­ва­ем. Мы - все­го лишь ин­стру­мент. Но очень нуж­ный
ин­стру­мент. Смерть этих мен­тов - де­ло уже ре­шен­ное. И вся раз­ни­ца меж­ду на­ми
лишь в том, что ты же­ла­ешь им смер­ти и у те­бя на это есть пол­ное пра­во, а я -
знаю, ко­му твое же­ла­ние вы­год­но.
- У те­бя не са­мая луч­шая ра­бо­та, - усмех­ну­лась она.
- Ка­кая есть, - от­ве­тил он, встал и сно­ва по­до­шел к ок­ну и, за­ло­жив ру­ки за спи­ну,
про­дол­жил: - Свою внеш­ность, те­бе, ра­зу­ме­ет­ся, при­дет­ся немно­го из­ме­нить, ина­че
твой "недо­би­тый недруг" в по­го­нах те­бя узна­ет сра­зу же, а это не вхо­дит в на­ши
пла­ны. Впро­чем, и осо­бо ка­тать­ся то­же не при­дет­ся. От ме­ста по­сад­ки вы про­еде­те
все­го мет­ров три­ста - нам ведь не нуж­ны лиш­ние, граж­дан­ские жерт­вы, не так ли?
Даль­ше ав­то­бус оста­но­вит­ся, во­ди­тель ска­жет, что за­был за­крыть ба­гаж­ный от­сек
по­сле про­вер­ки и вый­дет из ав­то­бу­са. Это и бу­дет для те­бя сиг­на­лом. Обыс­ки­вать
ни­кто не бу­дет. По­го­да нын­че про­хлад­ная и сы­рая, по­это­му плащ на те­бе то­же не
вы­зо­вет по­до­зре­ний. Глав­ное, дер­жать­ся есте­ствен­но. В цен­тре го­ро­да зав­тра
пе­ре­кро­ют сра­зу несколь­ко улиц. Бу­дут проб­ки. По­это­му при­дет­ся вос­поль­зо­вать­ся
мет­ро. От­сю­да те­бя до­ве­зет до стан­ции вот этот бо­ро­да­тый че­ло­век. - Ал­маз ука­зал
ру­кой на "бо­ро­да­ча", до­едав­ше­го остат­ки яич­ни­цы со ско­во­род­ки. - Не смот­ри на
его угрю­мый вид, он - вполне доб­ро­же­ла­те­лен. Ты про­едешь все­го две стан­ции,
по­сле че­го ся­дешь ко мне в ма­ши­ну и я от­ве­зу до са­мо­го ме­ста. Он по­вер­нул­ся к
ней и, по­ка­зы­вая ру­кой на го­то­вый жи­лет со взрыв­чат­кой и мно­же­ством
пе­ре­пле­та­ю­щих­ся про­во­дов, спро­сил:
- Зна­ешь как этим поль­зо­вать­ся?
- Нет. Преж­де они бы­ли не в мо­де, - по­пы­та­лась съяз­вить Зоя, хо­тя об­ста­нов­ка и
не рас­по­ла­га­ла к это­му.
- К тво­е­му за­пя­стью бу­дет при­креп­лен пе­ре­клю­ча­тель. Те­бе нуж­но бу­дет про­сто
на­жать на кноп­ку и от­пу­стить ее. Это все. Зав­тра утром я сно­ва бу­ду у те­бя и
по­мо­гу одеть. И бу­ду с то­бой до са­мо­го кон­ца.
Ал­маз сно­ва по­до­шел к ней и, зай­дя ей за спи­ну, взял за пле­чи:
- На са­мом де­ле, это не страш­но. Для те­бя все за­кон­чит­ся уже зав­тра. В од­но
мгно­ве­нье. Да, ты от­ни­мешь жиз­ни. От­ни­мешь у тех, кто жить не до­сто­ин и
вер­нешь ее сво­им лю­би­мым. Они слиш­ком дол­го тер­пе­ли. Тер­пе­ли му­ки, ко­то­рых
не за­слу­жи­ли. У те­бя есть один един­ствен­ный шанс вос­ста­но­вить спра­вед­ли­вость, -
он про­вел ла­до­нью по ее во­ло­сам, слов­но на­сла­жда­ясь их мяг­ко­стью и
по­дат­ли­во­стью. - И ты его не упу­стишь.
Она си­де­ла мол­ча и слу­ша­ла. Го­лос его был тих и при­я­тен. Вол­не­ние, ко­то­рое она
ис­пы­ты­ва­ла все это вре­мя, вдруг ста­ло ис­че­зать и с каж­дым им про­из­не­сен­ным
сло­вом ста­но­ви­лось все мень­ше и мень­ше. И ко­гда он за­мол­чал, бы­ла уже
со­вер­шен­но спо­кой­на и мир - все, что ее окру­жа­ло- ка­зав­ший­ся преж­де
враж­деб­ным, те­перь пе­ре­стал быть та­ко­вым. Вер­нее, Зоя пе­ре­ста­ла ощу­щать се­бя в
нем, слов­но вы­рвав­шись на­ру­жу, где и сам воз­дух чи­ще, где все преж­нее - вдруг
ото­шло в сто­ро­ну. Ста­ло со­вер­шен­но по­нят­но, по­чти как ре­бен­ку, все­гда вер­но
зна­ю­ще­му что хо­ро­шо, а что пло­хо - где на­хо­дит­ся зло и что нуж­но сде­лать, чтобы
вы­рвать его с кор­ня­ми.
За­ду­мав­шись, она и не за­ме­ти­ла, как двое из "го­стей" уже по­ки­ну­ли квар­ти­ру.
- На пись­мен­ном сто­ле - остав­ши­е­ся до­ку­мен­ты, - услы­ша­ла она го­лос Ал­ма­за. -
Свои обя­за­тель­ства я вы­пол­нил. И, ду­маю, те­бе бу­дет при­ят­но взгля­нуть на но­вую
жизнь сво­ей доч­ки и ма­мы.
- Что? - не по­няв его по­след­ние сло­ва, спро­си­ла Зоя.
- Я при­нес те­бе за­пись. Твои род­ные те­перь жи­вут в дру­гой стране. Да­ле­ко
от­сю­да. Сей­час там теп­ло. Да­же жар­ко. Помни, это ты им да­ла но­вую жизнь, -
Ал­маз взял ее за ру­ки и, со­вер­шен­но неожи­дан­но для нее, по­це­ло­вал сна­ча­ла од­ну,
по­том вто­рую ру­ку. - До зав­тра, Зоя.
Дверь за­хлоп­ну­лась. Ми­ну­ту по­сто­яв, при­слу­ши­ва­ясь к уда­ля­ю­ще­му­ся эху ша­гов
в подъ­ез­де, она по­до­шла к сто­лу и от­кры­ла кон­верт, остав­лен­ный Ал­ма­зом на сто­ле.
Вы­пис­ка из бан­ков­ско­го сче­та и диск. От вол­не­ния у нее за­дро­жа­ли ру­ки, серд­це
уча­щен­но за­би­лось: как они там?
Непо­слуш­ны­ми ру­ка­ми Зоя вста­ви­ла диск в про­иг­ры­ва­тель и на­жа­ла "play". На
экране ма­лень­ко­го теле­ви­зо­ра по­яви­лось изоб­ра­же­ние: сна­ча­ла ска­чу­щее из
сто­ро­ны в сто­ро­ну, раз­мы­тое на­столь­ко, что по­нять, что изоб­ра­же­но - не бы­ло
ни­ка­кой воз­мож­но­сти. Оче­вид­но, за­пись бы­ла сде­ла­на скры­той ка­ме­рой. Тем не
ме­нее, кар­тин­ка по­сте­пен­но ста­ла от­чет­ли­вей и вско­ре мож­но бы­ло раз­гля­деть
лю­дей, де­ло­ви­то сну­ю­щих по огром­но­му стек­лян­но-бе­тон­но­му за­лу. Это был
аэро­порт. Ка­ме­ра то и де­ло пол­но­стью за­кры­ва­лась то чьей-то ши­ро­кой спи­ной, то
огром­ны­ми до­рож­ны­ми сум­ка­ми и че­мо­да­на­ми, ино­гда в нее бил свет та­кой си­лы,
что Зое ре­за­ло гла­за.
Она по­чув­ство­ва­ла как серд­це ее на мгно­ве­ние оста­но­ви­лось: на ма­лень­ком
экране по­яви­лась ссу­ту­лив­ша­я­ся фигу­ра ма­те­ри. Ка­ме­ра при­бли­зи­лась бли­же. Ее
ли­цо вы­гля­де­ло из­мож­ден­ным. Гла­за рас­те­рян­но ис­ка­ли что-то или, мо­жет быть,
ко­го-то. Ря­дом, дер­жась сра­зу дву­мя пух­лы­ми руч­ка­ми за ее ши­ро­кую юб­ку,
неуве­рен­но сто­я­ла и двух­лет­няя доч­ка Зои. К ним по­до­шел за­го­ре­лый муж­чи­на в
уни­фор­ме, улы­ба­ясь и что-то го­во­ря (зву­ка на за­пи­си не бы­ло), взял сум­ку из рук
ма­те­ри. Он под­ня­ла свою внуч­ку на ру­ки и по­сле­до­ва­ла вслед за муж­чи­ной к
вы­хо­ду.
На этом за­пись обо­рва­лась, но по­чти сра­зу изоб­ра­же­ние по­яви­лось вновь. Те­перь
уже на экране был, по всей ви­ди­мо­сти, го­сти­нич­ный но­мер. Мать, все та­кая же
от­ре­шен­ная, буд­то ма­ши­наль­но рас­кла­ды­ва­ла немно­го­чис­лен­ные ве­щи. Ма­лень­кая
Яна, ба­лу­ясь, пы­та­лась пры­гать на ши­ро­кой и мяг­кой кро­ва­ти. Бы­ло вид­но как она
сме­ет­ся, ра­ду­ясь, на­вер­ное, но­вой об­ста­нов­ке. У Зои гра­дом по­ли­лись сле­зы. Вдруг,
со­вер­шен­но неожи­дан­но для нее са­мой, ее слов­но про­рва­ло. Соб­ствен­ный,
вы­рвав­ший­ся из пы­ла­ю­щей гру­ди крик, оглу­шил ее. Об­хва­тив го­ло­ву ру­ка­ми, она
кри­ча­ла изо всех сил, гля­дя, сквозь ка­тив­ши­е­ся гра­дом сле­зы, на экран. Там, с
дру­гой сто­ро­ны жиз­ни, - на нее смот­ре­ла мать, си­дя­щая на са­мом краю
го­сти­нич­ной кро­ва­ти. Сло­жив устав­шие, ста­рые ру­ки на ко­ле­нях, она над чем-то
креп­ко за­ду­ма­лась. Ма­лень­кая Яна по­хо­дит к ней сза­ди и за­кры­ва­ет ей гла­за
ла­до­шка­ми. Сме­ет­ся. О чем том ду­ма­ет. Сжав ку­ла­ки, Зоя, что есть мо­чи, уда­ри­ла
по сто­лу. Изоб­ра­же­ние на экране теле­ви­зо­ра дер­ну­лось и сме­ни­лось чер­но-бе­лой
ря­бью. Уткнув­шись лбом в по­ли­ро­ван­ную по­верх­ность сто­ла, Зоя за­бор­мо­та­ла: "У
них есть жизнь. У них есть жизнь. Им на­до жить. Жить..."
Нет уже ни­ка­ких сил чув­ство­вать се­бя мерт­вой. Смот­реть на жи­ву­щих и не иметь
ни­ка­кой воз­мож­но­сти при­кос­нуть­ся к ним. Не-вы-но-си-мо. Те­перь это - раз­ные
ми­ры. Из­ме­ре­ния эти - друг дру­гу про­ти­во­по­лож­ны. Быть жи­вым че­ло­ве­ком ино­гда
- непоз­во­ли­тель­ная рос­кошь. Те­перь оста­ет­ся толь­ко за­вер­шить на­ча­тое. Оста­ет­ся
осо­знан­ное каж­дой вос­па­лен­ной клет­кой уми­ра­ю­ще­го те­ла оди­но­че­ство. И в этом
есть своя пре­лесть. Буд­то, неве­до­мый до по­след­не­го мо­мен­та и непо­сти­жи­мый -
Бог - про­ни­ка­ет в те­бя и рас­прав­ля­ет за ху­ды­ми пле­ча­ми же­лез­ные кры­лья - ост­рые,
как брит­ва, они рас­ка­ля­ют­ся до­бе­ла, сжи­гая те­перь уже ник­чем­ную и та­кую
смерт­ную плоть.
Ко­нец уже бли­зок. "Ни­че­го, ни­че­го... я как-ни­будь до­тя­ну до края", - под­няв
го­ло­ву, Зоя по­тя­ну­лась ру­кой к теле­ви­зо­ру, чтобы вы­клю­чить его, но все еще
дро­жа­щая ру­ка непо­слуш­но на­жа­ла не на ту кноп­ку. Экран без­звуч­но морг­нул и
по­яви­лась кар­тин­ка с ло­го­ти­пом мест­но­го те­ле­ка­на­ла. Бой­кий ве­ду­щий про­грам­мы
кри­ми­наль­ных но­во­стей ед­ва по­спе­вал за те­ле­суф­ле­ром, со­об­щая о пья­ных
во­ди­те­лях, кав­каз­цах-бар­се­точ­ни­ках и се­мей­ных скан­да­лах. Кар­тин­ка сме­ни­лась:
на экране по­яви­лась длин­ная ве­ре­ни­ца ав­то­бу­сов с по­ли­цей­ски­ми, оде­ты­ми в
па­рад­ную фор­му, при­вет­ли­во ма­шу­щи­ми из боль­ших окон. Теле­ве­ду­щий за кад­ром
ком­мен­ти­ро­вал: "В свя­зи с пред­сто­я­щим про­ве­де­ни­ем со­рев­но­ва­ний ми­ро­во­го
уров­ня, по рас­по­ря­же­нию ми­ни­стра внут­рен­них дел Рос­сий­ской Фе­де­ра­ции, в
го­род пре­бы­ва­ют до­пол­ни­тель­ные си­лы охра­ны пра­во­по­ряд­ка. Ты­ся­чи
по­ли­цей­ских прак­ти­че­ски со всех ре­ги­о­нов стра­ны бу­дут обес­пе­чи­вать
без­опас­ность го­стей и жи­те­лей го­ро­да на про­тя­же­нии все­го пе­ри­о­да про­ве­де­ния
ми­ро­во­го пер­вен­ства. И са­мые по­след­ние но­во­сти, - про­дол­жил ве­ду­щий, мель­ком
взгля­нув на бе­лый лист на сво­ем сто­ле, - как ста­ло из­вест­но бук­валь­но толь­ко что,
по­став­ле­на точ­ка в ре­зо­нанс­ном де­ле об убий­стве жур­на­ли­ста Го­ло­до­ва,
со­вер­шен­ном еще че­ты­ре го­да на­зад. Об этом за­явил но­вый гла­ва след­ствен­но­го
от­де­ла го­ро­да Гри­го­рий Ра­пу­тин, сме­нив­ший сво­е­го пред­ше­ствен­ни­ка, ныне
по­до­зре­ва­е­мо­го в кор­руп­ции, все­го неде­лю на­зад." Зоя за­мер­ла от удив­ле­ния: на
экране, окру­жен­ный мно­го­чис­лен­ны­ми мик­ро­фо­на­ми, ши­ро­ко улы­ба­ясь и щу­рясь
от фо­то­вспы­шек, сто­ял тот са­мый неук­лю­жий сле­до­ва­тель, что вел ее де­ло, тот
са­мый, что на­ве­щал в боль­ни­це и "по­со­дей­ство­вал" в вы­не­се­нии услов­но­го сро­ка.
Су­дя по ре­пор­та­жу, ка­рье­ра мо­ло­до­го че­ло­ве­ка по­шла в го­ру.
- Ах ты, гни­да... так вот ты те­перь где... - злоб­но улыб­нув­шись, про­шеп­та­ла Зоя.
Сам дол­го­вя­зый сле­до­ва­тель уже не вы­гля­дел как пры­ща­вый юнец, толь­ко что
окон­чив­ший ака­де­мию на пя­тер­ки. На нем те­перь был не рас­тя­нув­ший­ся сви­тер и
по­тер­тые джин­сы - но­во­ис­пе­чен­ный ру­ко­во­ди­тель след­ствен­но­го от­де­ла был одет в
со­лид­ный се­рый ко­стюм, даль­но­зор­кие гла­за сле­до­ва­те­ля смот­ре­ли на тол­пив­ших­ся
жур­на­ли­стов сквозь оч­ки в тон­кой до­ро­гой опра­ве. Зоя рас­сме­я­лась:
- Ну вот и на­стал, зна­чит, твой звезд­ный час. - И, на се­кун­ду за­ду­мав­шись, сно­ва
за­ли­лась злоб­ным сме­хом.
Мо­ло­дой сле­до­ва­тель смот­рел пря­мо в ка­ме­ру. Улы­ба­ясь, он что-то го­во­рил
ре­пор­те­рам, но го­ло­са слыш­но не бы­ло. Экран на мгно­ве­нье вспых­нул бе­лым
све­том и тут же по­тух. Теле­ви­зор вы­клю­чил­ся.
Из днев­ни­ко­вых за­пи­сей
ок­тяб­ря, 6
По­че­му я все­гда так бо­юсь на­чи­нать? Вер­нее, -нет - мне про­сто лень де­лать то,
что за ме­ня вполне мо­гут сде­лать дру­гие. Вер­нее, я про­сто не знаю при­чи­ну. За­чем
все это? Ну вот, на­при­мер, за­чем я пи­шу? Ведь кро­ме са­ни­та­рок, пах­ну­щих ка­кой-
то кис­ля­ти­ной и преж­девре­мен­ной ста­ро­стью, мою пи­са­ни­ну ни­кто ни­ко­гда не
про­чи­та­ет (ну и тот, вто­рой - в мо­ей го­ло­ве, но он не в счет). Это, ко­неч­но, сво­е­го
ро­да те­ра­пия - пи­ши се­бе да пи­ши - вы­плес­ки­вай, то есть вы­ли­вай, то есть, - да,
вы­плес­ки­вай, - всю га­дость, ко­то­рая сно­ва и сно­ва по­яв­ля­ет­ся где-то в са­мых
внут­рен­них из всех ор­га­нов, рас­цве­та­ет и буй­ству­ет (то есть как это - вы­плес­ки­вать
то, что рас­цве­та­ет?). Мне ка­жет­ся, все это из-за таб­ле­ток (эти ста­рые ду­ры в
на­крах­ма­лен­ных ша­поч­ках до сих пор ду­ма­ют, что я их без­услов­но при­ни­маю).
Тя­нут ру­ки, тя­нут так, буд­