Цвейг Стефан - Легенда одной жизни
На­зва­ние кни­ги: Ле­ген­да од­ной жиз­ни
Ав­тор: Цвейг Сте­фан
Чи­та­те­ля, зна­ко­мо­го с био­гра­фи­ей Ри­хар­да Ва­г­не­ра и ва­г­не­ров­ским дви­же­ни­ем, осо­бен­но же с по­смерт­ным куль­том Ге­ни­аль­но­го му­зы­кан­та и по­эта, Не уди­вит та по­спеш­ность, с ко­то­рою ав­тор «Ле­ген­ды од­ной жиз­ни», уже в пре­ди­сло­вии, ста­ра­ет­ся от­кло­нить от сво­ей дра­мы по­до­зре­ние, буд­то смысл и цель ее за­клю­ча­ют­ся в на­ме­ках на лич­но­сти, в при­кры­том вы­мыш­лен­ны­ми име­на­ми, об­ли­чи­тель­ном изоб­ра­же­нии дей­стви­тель­но су­ще­ство­вав­ших лиц. В са­мом де­ле, слиш­ком лег­ко рож­да­ет­ся та­кое по­до­зре­ние, слиш­ком лег­ко, про­чи­тав пье­су, ска­зать се­бе: да ведь это ис­то­рия Ко­зи­мы Ва­г­нер и Ма­тиль­ды Ве­зен­донк.
Глав­ная ге­ро­и­ня дра­мы — власт­ная, силь­ная жен­щи­на, ко­то­рая по­сле смер­ти сво­е­го му­жа, ве­ли­ко­го немец­ко­го по­эта, мо­гу­чим на­пря­же­ни­ем во­ли со­зда­ет «ле­ген­ду» его лич­но­сти и его жиз­ни. Всем она жерт­ву­ет для это­го; у нее есть сын, мо­ло­дой по­эт, ко­то­рый го­рит за­про­са­ми сво­е­го твор­че­ства, ко­то­рый не хо­чет быть толь­ко сы­ном зна­ме­ни­то­го от­ца, а хо­чет и дол­жен жить сво­ей лич­ной жиз­нью, но мать ста­ра­ет­ся вы­тра­вить из него все за­чат­ки са­мо­де­я­тель­ной жиз­ни для то­го, чтобы он яв­лял­ся се­бе и ми­ру ис­клю­чи­тель­но про­дол­же­ни­ем ро­да, на­след­ни­ком и хра­ни­те­лем по­смерт­но­го ве­ли­чия от­ца — и ни­чем боль­ше. Орео­лом это­го ве­ли­чия она ок­ру­жи­ла па­мять усоп­ше­го — его са­мо­го, свой дом и се­бя; в нена­сы­ти­мом че­сто­лю­бии она не оста­но­ви­лась ни пе­ред чем, чтобы вну­шить ми­ру пред­став­ле­ние о той гро­мад­ной, все­оп­ре­де­ля­ю­щей ро­ли, ка­кую она иг­ра­ла в твор­че­ском вдох­но­ве­нии сво­е­го по­кой­но­го му­жа; вме­сте с его био­гра­фом, она ок­ру­жи­ла его об­раз со­чи­нен­ной свя­то­стью, она фаль­си­фи­ци­ро­ва­ла его био­гра­фию, уни­что­жая при этом раз­об­ла­ча­ю­щие ис­ти­ну до­ку­мен­ты и ску­пая пись­ма по­эта, чтобы ута­ить их от ми­ра. И вот, неожи­дан­но, яви­лась страш­ная уг­ро­за — уг­ро­за прав­ды: слов­но из небы­тия вос­став­шая, вер­ну­лась из сво­е­го мно­го­лет­не­го оди­но­че­ства пер­вая воз­люб­лен­ная по­эта, ис­тин­ная вдох­но­ви­тель­ни­ца его луч­ших тво­ре­ний, ти­хая и глу­бо­кая стра­да­ли­ца, вы­тес­нен­ная из неустой­чи­вой ду­ши по­эта но­вою за­хва­ты­ва­ю­щею стра­стью. В ру­ках этой жен­щи­ны — его пись­ма, неопро­вер­жи­мые сви­де­тель­ства то­го, ко­му мир обя­зан мо­гу­чи­ми про­яв­ле­ни­я­ми твор­че­ства сво­е­го по­эта, неуст­ра­ни­мые до­ка­за­тель­ства лжи­во­сти той ве­ли­ча­вой ле­ген­ды, ко­то­рую со­зда­ла для по­том­ства его вто­рая же­на.
Ес­ли здесь не все спи­са­но с ис­то­рии жи­во­го Ва­г­не­ра и по­смерт­но­го ва­г­не­ри­ан­ства, то мож­но с уве­рен­но­стью ска­зать, что без дей­стви­тель­ной био­гра­фии Ри­хар­да Ва­г­не­ра не бы­ло бы пье­сы Сте­фа­на Цвей­га.
На­ча­ло «ле­ген­де сво­ей жиз­ни» по­ло­жил, соб­ствен­но, сам Ва­г­нер. Ге­ни­аль­ный му­зы­кант, боль­шой по­эт, без­огляд­ный бо­рец за пол­ное во­пло­ще­ние сво­их стрем­ле­ний, ху­до­же­ствен­ных и идей­ных, он все­ми сред­ства­ми до­би­вал­ся внед­ре­ния в мир мыс­ли о свя­щен­ном, все­объ­ем­лю­щем, незем­ном ха­рак­те­ре сво­е­го твор­че­ства. Дол­го и тяж­ко стра­дал он от бес­смыс­лен­но­го непри­зна­ния его ге­ния, но ни­ко­гда он и не мог бы удо­вле­тво­рить­ся про­стым при­зна­ни­ем. Он со­вер­шил ре­во­лю­цию в сво­ем ис­кус­стве, но за­вер­ша­ю­щий ве­нец сво­е­го твор­че­ско­го по­дви­га он ви­дел не в ре­во­лю­ции, ис­хо­дя­щей из Ва­г­не­ра, а в ре­ли­гии, пре­кло­ня­ю­щей­ся пред Ва­г­не­ром. Ва­г­не­ров­ская му­зы­ка, сли­ян­ная с ва­г­не­ров­ской по­э­зи­ей, долж­на быть ве­ко­веч­ным недо­ся­га­е­мым об­раз­цом ис­тин­но­го все­о­хва­ты­ва­ю­ще­го ис­кус­ства, культ это­го ис­кус­ства дол­жен слить­ся с куль­том его твор­ца, Бай­рейт­ский те­атр, со­здан­ный ис­клю­чи­тель­но для сце­ни­че­ско­го во­пло­ще­ния драм Ва­г­не­ра и не осквер­ня­е­мый ни­чьим чу­жим со­зда­ни­ем, дол­жен явить­ся спер­ва на­цио­наль­ным, за­тем все­на­род­ным хра­мом, ку­да в пре­ду­ка­зан­ные сро­ки сте­ка­ют­ся, по со­бор­но­му бла­го­ве­сту, вер­ные адеп­ты ва­г­не­ров­ской ре­ли­гии со все­го ми­ра.
В этом са­мо­мни­тель­ном, но, в зна­чи­тель­ней сте­пе­ни, оправ­дан­ном ис­то­ри­ей за­мыс­ле — вер­ной по­дру­гой и под­держ­кой Ва­г­не­ра, хра­ни­тель­ни­цей его тра­ди­ции, во­пло­ти­тель­ни­цей его пред­на­чер­та­ний, яви­лась его вто­рая же­на, дочь Фран­ца Ли­ста, Ко­зи­ма. Жен­щи­на гро­мад­ной во­ли, она сде­ла­ла по­сле смер­ти му­жа все, чтобы за­кре­пить и утвер­дить в ми­ре ва­г­не­ров­скую ле­ген­ду и культ Ва­г­не­ра. Бай­рейт сде­лал­ся ме­стом все­мир­но­го эс­те­ти­че­ско­го па­лом­ни­че­ства, сын Ко­зи­мы и Ри­хар­да, Зиг­ф­рид, — про­дол­жа­те­лем от­цов­ских за­мыс­лов, ко­то­ро­му — так как в об­ла­сти ду­ха не так лег­ко уса­жи­ва­ют­ся на от­цов­ский пре­стол — лишь от­сут­ствие да­ро­ва­ния по­ме­ша­ло обос­но­вать ва­г­не­ров­скую ди­на­стию; са­ма Ко­зи­ма яви­лась ми­ру — и это бы­ло удо­сто­ве­ре­но под­лин­ной ав­то­био­гра­фи­ей Ри­хар­да Ва­г­не­ра — един­ствен­ной жен­щи­ной, имев­шей дей­стви­тель­но глу­бо­кое, ис­тин­но твор­че­ское зна­че­ние в его жиз­ни. Ле­ген­да бы­ла со­зда­на, утвер­жде­на, рас­про­стра­не­на, и, ка­за­лось, ни­что не мо­жет на­ру­шить ее устой­чи­вость. По­это­му оше­лом­ля­ю­щей неожи­дан­но­стью для ши­ро­ких ва­г­не­ри­ан­ских кру­гов бы­ло опуб­ли­ко­ва­ние до­то­ле неиз­вест­ных пи­сем Ри­хар­да Ва­г­не­ра к Ма­тиль­де Ве­зен­донк. В про­ти­во­ре­чие с бай­рейт­ской ле­ген­дой, в про­ти­во­ре­чие с ав­то­био­гра­фи­ей, физи­че­ски про­дик­то­ван­ной Ко­зине, но ду­хов­но про­дик­то­ван­ной Ко­зи­мою, вы­яс­ни­лось то гро­мад­ное зна­че­ние, ко­то­рое, в из­вест­ную эпо­ху жиз­ни и твор­че­ства Ва­г­не­ра, име­ла глу­бо­кая, неж­ная и бла­го­род­ная вдох­но­ви­тель­ни­ца, быть мо­жет, выс­ше­го из со­зда­ний Ва­г­не­ра — бес­смерт­ной по­э­мы люб­ви, «Три­ста­на и Изоль­ды», опе­ры, ко­то­рая вы­да­ва­лась за по­э­ти­че­ское во­пло­ще­ние безум­ной, все­по­гло­ща­ю­щей стра­сти Ва­г­не­ра к Ко­зи­ме. Бес­пре­дель­но че­сто­лю­би­вая жен­щи­на пы­та­лась все­ми сред­ства­ми по­ме­шать об­на­ро­до­ва­нию пи­сем к Ве­зен­донк, но это на­си­лие над ис­ти­ной не уда­лось, и от­ныне пра­во­вер­ным ва­г­не­ри­ан­цам — ка­ко­вы, на­при­мер, био­гра­фы Ва­г­не­ра Гла­зе­нап и Чем­бер­лен — оста­ва­лось толь­ко упор­ство­вать под ве­ли­ча­вой эги­дой вдо­вы ком­по­зи­то­ра в из­вра­ще­нии его ис­тин­но­го об­ли­ка.
Эти фак­ты дей­стви­тель­но­сти, бес­спор­но, лег­ли в ос­но­ва­ние дра­мы Сте­фа­на Цвей­га, — но лег­ли ис­клю­чи­тель­но в тех пре­де­лах, в ка­ких он и сам, в сво­ем пре­ди­сло­вии, ука­зы­ва­ет на из­вест­ное воз­дей­ствие под­лин­ных био­гра­фий по­этов. Его дра­ма не ис­то­ри­че­ская, а чи­сто пси­хо­ло­ги­че­ская; его об­ра­зы до неко­то­рой сте­пе­ни мож­но счи­тать под­ска­зан­ны­ми дей­стви­тель­но­стью, но об­щий сю­жет дра­мы, ее ос­нов­ная ком­по­зи­ция есть сво­бод­ное изоб­ре­те­ние ав­то­ра. Он про­из­вел, так ска­зать, ху­до­же­ствен­но-пси­хо­ло­ги­че­ский экс­пе­ри­мент. Пред­по­ло­жим, что Ма­тиль­да Ве­зен­донк еще при жиз­ни яви­лась бы со сво­и­ми пись­ма­ми и тре­бо­ва­ни­я­ми сво­ей до­ли в бес­смер­тии Ва­г­не­ра; как от­ве­ти­ла бы в та­ком слу­чае из­ба­ло­ван­ная сво­ей су­ве­рен­но­стью Ко­зи­ма Ва­г­нер, ка­кую за­ня­ла бы по­зи­цию жен­щи­на ее ду­хов­но­го скла­да, ее во­ли, ее за­мыс­лов, ее до­сти­же­ний? Ни­че­го уз­ко-лич­но­го, ни­че­го порт­рет­но­го уже нет, ко­неч­но, в этой по­ста­нов­ке во­про­са, в этом по­стро­е­нии тра­ге­дии. Неда­ром Сте­фан Цвейг ссы­ла­ет­ся на то, что в со­зда­нии его дра­мы име­ли зна­че­ние так­же био­гра­фи­че­ские част­но­сти из жиз­ни Фри­дри­ха Геб­бе­ля и До­сто­ев­ско­го.
И, в са­мом де­ле, в жиз­ни за­ме­ча­тель­но­го немец­ко­го дра­ма­тур­га и мыс­ли­те­ля Фри­дри­ха Геб­бе­ля был эпи­зод, вос­пол­ня­ю­щий мо­мен­та­ми дей­стви­тель­но­сти ху­до­же­ствен­ный ри­су­нок дра­мы Цвей­га. В био­гра­фии Геб­бе­ля так­же был бо­лез­нен­ный пе­ре­ход от од­ной лю­би­мой жен­щи­ны к дру­гой. С необуз­дан­ным са­мо­утвер­жде­ни­ем ге­ния, в на­ту­ре и жиз­ни ко­то­ро­го без­огляд­ный эго­изм слу­жит ино­гда выс­шим це­лям со­хра­не­ния и воз­вы­ше­ния его твор­че­ской лич­но­сти, Геб­бель же­сто­ко разо­рвал свя­зы­вав­шие его узы с его пре­дан­ной спут­ни­цей и ма­те­рью его де­тей, чтобы най­ти но­вое сча­стье в но­вой се­мье. При этом, од­на­ко, бы­ла сде­ла­на без­на­деж­ная по­пыт­ка при­ми­рить непри­ми­ри­мое. Как и в дра­ме Цвей­га, бро­шен­ная воз­люб­лен­ная Геб­бе­ля про­жи­ла еще неко­то­рое вре­мя в его до­ме вме­сте с его но­вой же­ной. Ка­за­лось, что в та­ком трой­ствен­ном со­ю­зе друж­бы и люб­ви мо­гут на­ла­дить­ся но­вые воз­вы­шен­ные от­но­ше­ния, удо­вле­тво­ря­ю­щие всех участ­ни­ков; од­на­ко, дей­стви­тель­ность не оправ­да­ла этих пре­крас­но­душ­ных на­дежд. Со­вер­шен­но неза­ви­си­мо от мо­раль­но­го су­да, воз­ве­ли­че­ния или осуж­де­ния, ко­то­рые так со­блаз­ня­ют био­гра­фов, мы не мо­жем не ви­деть, что слож­ное пси­хо­ло­ги­че­ское со­че­та­ние, ко­то­рое пы­тал­ся осу­ще­ствить в сво­ей се­мей­ной жиз­ни Геб­бель, есть бла­го­дар­ней­ший ма­те­ри­ал как для пси­хо­ло­ги­че­скою углуб­ле­ния, так и для на­уч­но­го по­стро­е­ния. Удач­но вос­поль­зо­вал­ся им и Сте­фан Цвейг.
Мы не зна­ем в точ­но­сти, ка­кие «био­гра­фи­че­ские эле­мен­ты» в жиз­ни и об­ли­ке До­сто­ев­ско­го име­ет в ви­ду немец­кий дра­ма­тург, ссы­ла­ясь на них, как на один из ис­точ­ни­ков сво­е­го вдох­но­ве­ния… На­до пом­нить, что Сте­фан Цвейг, не толь­ко по­эт, но и один из вы­да­ю­щих­ся немец­ких кри­ти­ков, сре­ди по­след­них книг ко­то­ро­го есть так­же ра­бо­та о До­сто­ев­ском. И, ко­неч­но, ес­ли есть рус­ский пи­са­тель, био­гра­фия ко­то­ро­го мог­ла под­ска­зать мысль о «ле­ген­де жиз­ни», то это имен­но До­сто­ев­ский.
Воз­вы­шен­ная ле­ген­да жиз­ни пи­са­те­ля, как изоб­ра­жа­ет ее Цвейг, не в рус­ских нра­вах. Вся дра­ма Цвей­га про­хо­дит в ат­мо­сфе­ре, на­пря­жен­ность ко­то­рой чуж­да рус­ско­му куль­тур­но­му ми­ру. Мы, как из­вест­но, «вар­ва­ры», а к пре­иму­ще­ствам вар­ва­ров долж­на быть при­чис­ле­на от­но­си­тель­ная сво­бо­да от услов­но­стей об­ще­ствен­но­го ли­це­ме­рия. Ле­генд и услов­но­стей у нас бо­лее чем до­ста­точ­но, но они — дру­гие. Мы недо­ста­точ­но ува­жа­ем сво­их боль­ших лю­дей, но не уме­ем и при­тво­рять­ся в пре­кло­не­нии пред их те­нью. С из­вест­ной за­ви­стью мо­жет рус­ский куль­тур­ный че­ло­век от­не­стись к то­му воз­вы­шен­но­му орео­лу, ко­то­рым уме­ло, ок­ру­же­на жизнь и лич­ность боль­шо­го по­эта в ми­ре, изоб­ра­жен­ном в дра­ме Цвей­га. В этом бла­го­го­ве­нии пред об­ли­ком усоп­ше­го ге­ния есть гро­мад­ное куль­тур­ное до­сти­же­ние; здесь глу­бо­чай­шее ува­же­ние к твор­че­ской лич­но­сти, к твор­че­ству на­ро­да, к се­бе са­мо­му; здесь че­ло­век чтит се­бя в сво­их непре­ре­ка­е­мых свя­ты­нях на­хо­дя в этом при­зна­нии ге­ро­ев неис­чер­па­е­мый ис­точ­ник дра­го­цен­но­го са­мо­утвер­жде­ния. На про­тя­же­нии всей дра­мы Цвей­га, ее ге­ро­и­ня, вдо­ва по­эта Фран­ка, ка­жет­ся нам без­об­раз­но непра­вой в сво­их эго­и­сти­че­ских устрем­ле­ни­ях, в сво­ей над­лом­лен­но­сти, в сво­ем че­сто­лю­бии, в сво­их про­ис­ках. Но в мо­мент ве­ли­чай­шей ее неспра­вед­ли­во­сти, ост­рей­ше­го на­пря­же­ния со­сре­до­то­чен­ных в ней недо­стат­ков, ко­гда ра­ди «ле­ген­ды» жиз­ни от­ца она го­то­ва по­гу­бить жизнь род­но­го сы­на, мы неожи­дан­но чув­ству­ем се­бя на вы­со­те, в на­ших ус­ло­ви­ях не встре­ча­ю­щей­ся. Как свою за­кон­ную же­ну, — со­би­ра­ет­ся сын пред­ста­вить ма­те­ри про­стую де­вуш­ку, уже став­шую ма­те­рью его ре­бен­ка. Это — тре­бо­ва­ние его со­ве­сти, это — долг его че­сти, это — его внут­рен­няя необ­хо­ди­мость. Но мать не поз­во­лит ему вве­сти в гор­дый дом, осе­нен­ный сла­вой от­ца, жен­щи­ну из дру­го­го, «низ­ше­го», об­ще­ства. «Я не уступ­лю ей этих по­ко­ев, я не раз­де­лю с ней это­го на­сле­дия, — кри­чит она в ис­ступ­ле­нии, — я ско­рее от­дам его го­су­дар­ству, на­ро­ду, на­ции, ибо этот дом — не гру­да кам­ней и де­ре­ва, а вос­по­ми­на­ние, ре­ли­гия и сим­вол нрав­ствен­ной си­лы!». И это не пу­стые сло­ва: кто зна­ет за­пад­ный мир, зна­ет, ка­ким «сим­во­лом нрав­ствен­ной си­лы» не раз слу­жит для него ге­ро­и­че­ский об­раз «пред­ста­ви­те­лей че­ло­ве­че­ства», со­здан­ный куль­тур­ным по­чи­та­ни­ем… куль­тур­ной ле­ген­дой.
«Это — ре­ли­гия!» — вос­кли­ца­ет Лео­но­ра Франк. Да, это ре­ли­гия — увы! — не толь­ко ре­ли­гия, но, как по­ла­га­ет­ся, и культ и цер­ковь. И, как во вся­ком куль­те, здесь есть и на­ро­чи­тая услов­ность и пря­мая ложь…
На ва­шей зыб­кой поч­ве мо­ну­мен­ты не так дол­го­веч­ны. Од­на­ко, ис­то­рия — ве­ко­веч­ная об­ман­щи­ца, столь же мо­гу­чая, сколь сти­хий­ная, и ле­ген­ды пи­са­тель­ской жиз­ни со­зда­ют­ся и у нас. Вспом­ним ле­ген­ду о бла­го­го­вей­но ве­ру­ю­щем и все­пре­дан­ней­ше вер­но­под­дан­ном Пуш­кине на смерт­ном од­ре, со­здан­ную бла­го­же­ла­тель­ным Жу­ков­ским и окон­ча­тель­но раз­об­ла­чен­ную в по­след­ние го­ды. Та­кой ле­ген­дой дол­го яв­ля­лась, как из­вест­но, жизнь и лич­ность До­сто­ев­ско­го. Пер­во­на­чаль­но она сла­га­лась са­ма со­бой. К ав­то­ру «Бед­ных лю­дей» и «Уни­жен­ных и оскорб­лен­ных», в те­че­ние ря­да лет не бы­ло ино­го под­хо­да, как к бла­го­душ­ней­ше­му гу­ма­ни­сту, по­гло­щен­но­му мыс­лью о со­ци­аль­ном нера­вен­стве, а пет­ра­шев­ца, за­пла­тив­ше­го ка­тор­гою за свои юно­ше­ские воз­зре­ния, не успев­шие во­пло­тить­ся ни в ка­кие ре­во­лю­ци­он­ные по­ступ­ки, счи­та­ли ре­во­лю­ци­о­не­ром; впо­след­ствии же счи­та­ли ре­не­га­том, ко­гда он ока­зал­ся про­тив­ни­ком со­ци­а­лиз­ма и ре­во­лю­ции. Ле­ген­ду глу­бо­ко­го внут­рен­не­го бла­го­род­ства До­сто­ев­ско­го пы­та­лись, тот­час вслед за его смер­тью, со­здать его дру­зья и био­гра­фы, и один из них, И. И. Стра­хов, ед­ва по­ло­жив пе­ро, на­ри­со­вав­шее воз­вы­шен­ный об­лик пи­са­те­ля-гу­ма­ни­ста, сно­ва су­до­рож­но схва­тил­ся за него, чтобы в по­ка­ян­ном пись­ме к Льву Тол­сто­му изоб­ра­зить всю неправ­ду со­здан­ной им ле­ген­ды. «Я не мо­гу счи­тать До­сто­ев­ско­го ни хо­ро­шим ни счаст­ли­вым че­ло­ве­ком, — пи­сал ав­тор па­не­ги­ри­че­ской «Био­гра­фии» До­сто­ев­ско­го, по­сы­лая ее Льву Тол­сто­му, — он был зол, за­вист­лив, раз­вра­тен… Это был ис­тин­но дур­ной че­ло­век». И, по­сле ря­да ужа­са­ю­щих фак­тов, Стра­хов го­во­рит: «Вот ма­лень­кий ком­мен­та­рий к мо­ей «Био­гра­фии». Но пусть эта прав­да по­гибнет: бу­дем ще­го­лять од­ною ли­це­вою сто­ро­ною жиз­ни, как мы это де­ла­ем вез­де и все­гда ».
В это «ще­голь­ство од­ною ли­це­вою сто­ро­ною жиз­ни» До­сто­ев­ско­го, в ущерб ис­то­ри­че­ской прав­де, есте­ствен­но вло­жи­ла свою до­лю и вто­рая же­на пи­са­те­ля А. Г. До­сто­ев­ская. По­том­ство про­стит это лю­бя­щей жен­щине, без дур­ных умыс­лов пре­об­ра­жав­шей об­лик лю­би­мо­го че­ло­ве­ка. Но ис­ти­на важ­нее лич­ных неж­ных чувств и стрем­ле­ний за­кон­но­го че­сто­лю­бия же­ны, ко­то­рая бы­ла вер­ным спут­ни­ком и дей­ствен­ной под­держ­кой ве­ли­ко­го пи­са­те­ля. А та­кие стрем­ле­ния бес­спор­но на­шли от­чет­ли­вое вы­ра­же­ние, на­при­мер, в кни­ге до­че­ри До­сто­ев­ско­го об от­це, в зна­чи­тель­ной сте­пе­ни, ко­неч­но, под­ска­зан­ной рас­ска­за­ми ма­те­ри и уже сло­жив­ше­ю­ся се­мей­ною ле­ген­дою. Здесь, в пря­мом про­ти­во­ре­чии с дру­ги­ми ис­точ­ни­ка­ми, со­об­ща­ет­ся и о мо­на­ше­ской чи­сто­те мо­ло­до­го ав­то­ра «Бед­ных лю­дей», и об уга­са­ю­щей рас­пу­щен­но­сти его пер­вой же­ны, и о наг­лых вы­мо­га­тель­ствах ее сы­на, па­сын­ка пи­са­те­ля, и о без­об­раз­ных тре­бо­ва­ни­ях про­чей род­ни. Вез­де До­сто­ев­ский ока­зы­ва­ет­ся невин­ной жерт­вой и вез­де его спа­си­тель­ни­цей яв­ля­ет­ся его вто­рая же­на, его един­ствен­ная на­сто­я­щая лю­бовь, глу­бо­кая и спо­кой­ная. До­ля прав­ды есть, ко­неч­но, и здесь, но в об­щем, ху­до­же­ствен­но за­кон­чен­ном по­стро­е­нии, это — несо­мнен­ная ле­ген­да. И она да­ла свои крас­ки на па­лит­ру Сте­фа­на Цвей­га.
Но, по­доб­но упо­мя­ну­то­му в пре­ди­сло­вии ав­то­ра мел­ко­му за­им­ство­ва­нию из пье­сы на­ше­го совре­мен­ни­ка Жор­жа Дю­а­ме­ля, это — толь­ко крас­ки, и не са­мые яр­кие. Луч­шее для сво­ей дра­мы Сте­фан Цвейг на­шел не в ис­то­ри­че­ской дей­стви­тель­но­сти, а в сво­ем твор­че­ском пе­ре­жи­ва­нии, в сво­ем вдох­но­ве­нии, в сво­их иде­ях.
Сре­ди по­след­них от­ме­тим ту лег­кую, но оче­вид­ную об­ще­ствен­ную тен­ден­цию, ко­то­рою дра­ма­тург счел умест­ным ослож­нить чи­сто пси­хо­ло­ги­че­ские мо­ти­вы сво­ей пье­сы. В тех ис­то­ри­че­ских про­об­ра­зах, ко­то­рые мы, вслед за ука­за­ни­ем Цвей­га, под­верг­ли рас­смот­ре­нию, нет ни на­ме­ка на ка­кое-ли­бо об­ще­ствен­ное нера­вен­ство. Меж­ду тем, в дра­ме бли­ста­тель­ная вдо­ва по­эта, в пер­вой сцене с бла­го­по­чти­тель­ней­шей гор­до­стью при­ни­ма­ю­щая в сво­ем до­ме его ве­ли­ко­гер­цог­ское вы­со­че­ство, так­же в об­ще­ствен­ном, как и в пси­хо­ло­ги­че­ском смыс­ле, про­ти­во­по­став­ле­на не толь­ко ти­хой и скром­ной пер­вой вдох­но­ви­тель­ни­це усоп­ше­го по­эта, но и неза­кон­ной жене сво­е­го сы­на. Мо­раль­ной по­бе­ди­тель­ни­цей в пье­се яв­ля­ет­ся имен­но эта неиз­вест­ная, да­же на сцене не по­яв­ля­ю­ща­я­ся пре­зрен­ная «учи­тель­ни­ца му­зы­ки», как име­ну­ет ее вы­со­ко­мер­ная Лео­но­ра Франк, упо­ен­ная сво­им вы­со­ким по­ло­же­ни­ем. Увы! — в ко­неч­ном ре­зуль­та­те, ее судь­ба за­ви­сит от во­ли этой об­ще­ствен­но-дис­ква­ли­фи­ци­ро­ван­ной невест­ки: имен­но этой по­след­ней до­ве­ре­ны вла­де­тель­ни­цей об­ли­чи­тель­ные пись­ма умер­ше­го по­эта; ее про­из­во­лу да­но со­хра­нить ле­ген­ду его жиз­ни или раз­ру­шить ее; она впра­ве каз­нить и ми­ло­вать свою над­мен­ную све­кровь…
Но, ко­неч­но, об этой об­ще­ствен­но-мо­раль­ной тен­ден­ции, име­ю­щей до­воль­но под­чи­нен­ное зна­че­ние в дра­ме Сте­фа­на Цвей­га, мож­но бы­ло бы не го­во­рить; ес­ли бы она не вхо­ди­ла, как ор­га­ни­че­ская сти­хия, в об­щую кон­струк­цию ху­до­же­ствен­но­го со­зда­ния, ко­то­рое все­гда луч­ше все­го про­па­ган­ди­ру­ет идею в том слу­чае, ко­гда не ищет это­го. По су­ще­ству, как вся­кая на­сто­я­щая дра­ма, пье­са Сте­фа­на Цвей­га есть са­мо­до­вле­ю­щее це­лое, рас­кры­ва­ю­ще­е­ся по сво­им за­ко­нам. Ее за­да­ча — за­да­ча тра­ги­че­ско­го столк­но­ве­ния дан­ных ха­рак­те­ров, и мы не бу­дем оста­нав­ли­вать­ся на объ­яс­не­нии то­го, с ка­ким ху­до­же­ствен­ным уме­ньем ре­ша­ет­ся здесь эта за­да­ча: дра­ма Сте­фа­на Цвей­га го­во­рит за се­бя и не нуж­да­ет­ся ни в ка­ких тол­ко­ва­ни­ях, кро­ме тех, ко­то­рые мо­жет ей дать до­стой­ное сце­ни­че­ской во­пло­ще­ние. На­до на­де­ять­ся, что та­ко­го во­пло­ще­ния она до­ждет­ся в Рос­сии.
А. Горн­фельд.
Смысл и цель на­сто­я­ще­го про­из­ве­де­ния бы­ли бы ис­тол­ко­ва­ны со­вер­шен­но лож­но, ес­ли бы к нему ста­ли подыс­ки­вать ключ в недав­нем про­шлом и от­но­сить его к оп­ре­де­лен­ным ли­цам и со­бы­ти­ям. Ес­ли для непо­яв­ля­ю­ще­го­ся на сцене об­ра­за зна­ме­ни­то­го по­эта и по­слу­жи­ли ма­те­ри­а­лом неко­то­рые био­гра­фи­че­ские эле­мен­ты из жиз­ни Фри­дри­ха Геб­бе­ля, Ри­хар­да Ва­г­не­ра и Фе­до­ра До­сто­ев­ско­го, то ха­рак­те­ры и про­ис­ше­ствия об­ри­со­ва­ны здесь вполне сво­бод­но. Од­на толь­ко сце­на в пер­вом ак­те слег­ка на­ве­я­на тра­ге­ди­ей Дю­а­ме­ля: «Dans l'ombre des statues»; в осталь­ном же, во­об­ще го­во­ря, близ­кая дей­стви­тель­ность ни­где не по­слу­жи­ла про­об­ра­зом или кан­вою.
Сте­фан Цвейг.
Лео­но­ра Франк , вдо­ва Кар­ла-Ама­дея Фран­ка.
Фри­дрих-Ма­рий Франк , ее сын.
Кла­рисса фон-Вен­ген , ее дочь от пер­во­го бра­ва.
Ген­рих Бюр­штейн , из­да­тель со­чи­не­ний Кар­ла-Ама­дея Фран­ка.
Ма­рия Фоль­кен­гоф .
Док­тор Клоп­фер , кри­тик.
Иоган , ста­рый ла­кей.
Гор­нич­ная.
Дей­ствие про­ис­хо­дит в на­ши дни, в до­ме Кар­ла Фран­ка в в неболь­шом пан­си­оне в том же го­ро­де.
В до­ме Кар­ла-Ама­дея Фран­ка, зна­ме­ни­то­го по­эта по­след­не­го по­ко­ле­ния. Пыш­но, в сти­ле по­след­них, де­ся­ти­ле­тий, об­став­лен­ная ком­на­та, где во мно­гих ве­щах, кар­ти­нах, бю­стах и кни­гах ска­зы­ва­ет­ся бла­го­го­вей­но хра­ни­мая па­мять об усоп­шем. Во всем убран­стве нель­зя не под­ме­тить несколь­ко му­зей­но­го ха­рак­те­ра. Сред­няя дверь, оста­ю­ща­я­ся все вре­мя от­кры­тою, ве­дет на пло­щад­ку ши­ро­кой вход­ной лест­ни­цы; спра­ва и сле­ва — две­ри в жи­лые ком­на­ты.
На аван­сцене, за сто­лом, си­дит Лео­но­ра Франк, вдо­ва Кар­ла Фран­ка, бе­се­дуя с Бюр­штей­ном. Лео­но­ра Франк — вы­со­кая, оса­ни­стая жен­щи­на; се­рьез­ное, немно­го стро­гое ли­цо под се­де­ю­щи­ми во­ло­са­ми. Она — в чер­ном тра­ур­ном пла­тье ан­глий­ско­го об­раз­ца, с чер­но-бе­лым чеп­чи­ком. В ее ма­не­ре го­во­рить зву­чат уве­рен­ность и энер­гия; ее дви­же­ния кра­си­вы и оп­ре­де­лен­ны, под­час несколь­ко те­ат­раль­ны; дер­жит­ся она с боль­шим до­сто­ин­ством и да­же ве­ли­че­ствен­но. Бюр­штейн, ря­дом с нею, про­из­во­дит впе­чат­ле­ние несколь­ко незна­чи­тель­ное в сво­ем доб­ро­душ­ном нерв­ном усер­дии и при сво­ей неиз­мен­ной, но ни­сколь­ко не сви­де­тель­ству­ю­щей о силь­ном тем­пе­ра­мен­те, по­движ­но­сти. По от­но­ше­нию к дру­гим, он бес­со­зна­тель­но ста­ра­ет­ся ко­пи­ро­вать ве­ли­че­ствен­ные ма­не­ры Лео­но­ры, ко­то­рая об­ра­ща­ет­ся с ним до­вер­чи­во, — яв­но, впро­чем, под­чер­ки­вая свое пре­вос­ход­ство.
ПЕРВОЕ ЯВЛЕНИЕ.
Лео­но­ра Франк.
По­ра кон­чать, Бюр­штейн… Те­перь по­ло­ви­на седь­мо­го. Вся­кую ми­ну­ту мо­гут по­явить­ся слиш­ком то­роп­ли­вые го­сти, а вы все еще не за­кон­чи­ли при­го­тов­ле­ний. Вы взя­ли на се­бя этот ве­чер. Я в по­дроб­но­сти вхо­дить не бу­ду — вы ведь зна­е­те, че­го я хо­чу: в глав­ных чер­тах, все долж­но быть как при жиз­ни Кар­ла.
Бюр­штейн.
Да го­во­рю же я вам, фрау Лео­но­ра, что это невоз­мож­но. У Кар­ла на чте­ния при­гла­ша­лись толь­ко дру­зья, все зна­ли друг дру­га, это бы­ла од­на се­мья, об­щи­на, брат­ство, кру­жок, — не то, что се­го­дняш­ний pêle-mêle , во­до­во­рот люд­ской, пред­став­ле­ние. Это — ве­щи несрав­ни­мые.
Лео­но­ра.
Я знаю… Но те­перь уж нелов­кий шаг сде­лан, те­перь нам на­до все-та­ки по­ста­рать­ся все­му это­му при­дать из­вест­ную фор­му… Это бы­ло сла­бо­стью с мо­ей сто­ро­ны, мне сле­до­ва­ло от­ве­тить от­ка­зом; но сна­ча­ла кня­ги­ня Вит­тен­берг ска­за­ла, что хо­чет про­сить Гро­ви­ка про­чи­тать про­из­ве­де­ние Фри­дри­ха… а за­тем в га­зе­тах вдруг по­яви­лось, что у нас в до­ме уст­ра­и­ва­ет­ся ли­те­ра­тур­ный ве­чер с бла­го­тво­ри­тель­ной це­лью, что пла­та за вход бу­дет пять­де­сят ма­рок… За вход в дом Кар­ла-Ама­дея Фран­ка!.. Вы ду­ма­е­те, я са­ма не чув­ствую это­го неудоб­ства? Я ведь уж и са­ма не знаю, ка­ко­ва на­ша роль: го­стей ли мы при­ни­ма­ем или сда­ли зал под пред­став­ле­ние. Но те­перь уж ни­че­го не по­де­ла­ешь: те­перь нам на­до, по край­ней ме­ре, со­блю­сти из­вест­ную вы­держ­ку. Вы долж­ны те­перь взять это все­це­ло на се­бя, по­то­му что эта мысль ис­хо­ди­ла от вас…
Бюр­штейн.
Не в та­кой фор­ме… впро­чем, я ведь ска­зал: не бу­дем вни­кать в ме­ло­чи. Ни­ка­ко­го при­е­ма, ни­ка­ко­го рас­пре­де­ле­ния мест: на­до под­черк­нуть, что это не ин­тим­ный ве­чер, что за пять­де­сят ма­рок нель­зя вку­пить­ся в дом Кар­ла Фран­ка. В тот раз, при чте­нии Эн­ди­ми­о­на, го­стей то­же не рас­са­жи­ва­ли.
Лео­но­ра.
В тот раз! Но ведь в тот раз Карл был сре­до­то­чи­ем, во­круг него все как бы са­мо со­бою при­хо­ди­ло в по­ря­док. Он так уди­ви­тель­но умел быть при­вет­ли­вым с людь­ми, не под­пус­кая их к се­бе. Был сдер­жан в сво­ей лю­без­но­сти. Вы зна­е­те, что в этом от­но­ше­нии нам ни­ма­ло не при­хо­дит­ся рас­счи­ты­вать на Фри­дри­ха. Он в со­сто­я­нии на­гру­бить лю­дям… за по­след­ние три дня он ведь рас­ха­жи­ва­ет по до­му, как тигр… «Сброд», «бан­да», «сво­ра» — это са­мые мяг­кие вы­ра­же­ния, в ка­ких он от­зы­ва­ет­ся о го­стях, ко­то­рые при­дут слу­шать его про­из­ве­де­ние…
Бюр­штейн.
У от­ца его бы­ва­ли та­кие же…
Лео­но­ра.
Вы это­го, по­жа­луй­ста, не срав­ни­вай­те. К от­цу его лю­ди при­хо­ди­ли уже с до­ве­ри­ем, к нему — все­го лишь с ожи­да­ни­ем. Он еще дол­жен чув­ство­вать бла­го­дар­ность. Преж­де все­го — к нам. В кон­це кон­цов, не вся­кий мо­ло­дой че­ло­век на­хо­дит для сво­их про­из­ве­де­ний в Гро­ви­ке чте­ца и в изыс­кан­ном об­ще­стве — слу­ша­те­лей; пусть же он не во­об­ра­жа­ет се­бе, что все это де­ла­ет­ся в его честь, и пусть не срав­ни­ва­ет се­бя…
Бюр­штейн.
Вам, к со­жа­ле­нию, не удаст­ся по­ме­шать, чтобы се­го­дня ве­че­ром все го­сти за­ни­ма­лись та­ким срав­не­ни­ем. К то­му же, я вполне раз­де­ляю его мне­ние: лич­но ни­ко­го не при­ни­мать, с тем или дру­гим по­здо­ро­вать­ся, по­жа­луй, ми­мо­хо­дом, но ни­чем не вы­ка­зы­вать сво­ей сим­па­тии к этой за­тее. Мы пре­до­ста­ви­ли уст­ро­и­те­лям зал — и боль­ше ни­че­го…
Лео­но­ра.
А то, что они уст­ра­и­ва­ют пер­вое пуб­лич­ное чте­ние про­из­ве­де­ний мо­е­го сы­на, сы­на Кар­ла Фран­ка? Вы хо­ти­те от­де­лить этот ве­чер от на­ше­го до­ма? Но ведь это в ин­те­ре­сах Фри­дри­ха, чтобы мы счи­та­ли его при­над­ле­жа­щим к тра­ди­ции и по­ка­за­ли, что он со­став­ля­ет часть от­цов­ско­го на­сле­дия…
Бюр­штейн.
Толь­ко не этим лю­дям. Это не преж­ние дру­зья.
Лео­но­ра.
Я рас­счи­ты­ваю, что все дру­зья при­дут, и не хо­чу разо­ча­ро­вы­вать­ся в этой на­деж­де; по­ку­да еще жи­вы тво­ре­ния Кар­ла, — а они бу­дут жить в ве­ках, — этот дом бу­дет оча­гом, брат­ством. Наш дом не из чис­ла тех, ко­то­рые сда­ют­ся в на­ем или поль­зо­ва­ние, — толь­ко внеш­няя фор­ма его от­чуж­да­е­ма, а не то, что он озна­ча­ет со­бою. Нет, Бюр­штейн, они все при­дут, все преж­ние дру­зья, в том чис­ле и ве­ли­кий гер­цог. Я не ма­ло­душ­на, я на­учи­лась вме­сте с Кар­лом-Ама­де­ем быть о лю­дях луч­ше­го мне­ния, чем вы: ко­гда они чув­ству­ют власть над со­бою, то ста­но­вят­ся по­чти­тель­ны. Пусть при­дет сю­да несколь­ко зе­вак, пусть бол­та­ют и срав­ни­ва­ют, — без­от­чет­но они по­чув­ству­ют нечто жи­вое, что не ушло вме­сте с этой жиз­нью, они по­чув­ству­ют ду­шу, ко­то­рую Карл вло­жил в сво­е­го сы­на, как в свои тво­ре­ния и в свой дом. И она вну­шит им чин­ное по­ве­де­ние, ко­то­рое им во­все не свой­ствен­но, ко­то­рое, быть мо­жет, они оста­вят, лишь толь­ко вый­дут из две­рей: но здесь, внут­ри, они бу­дут ему под­чи­не­ны.
ВТОРОЕ ЯВЛЕНИЕ.
Вхо­дит Иоган. Стар­че­ская, немно­го сгорб­лен­ная по­ход­ка, го­лос ти­хий и по­чти­тель­ный. Он по­да­ет Бюр­штей­ну ви­зит­ную кар­точ­ку. Тот пе­ре­да­ет ее Лео­но­ре.
Лео­но­ра.
Док­тор Клоп­фер? Кто это? Я его не знаю.
Бюр­штейн.
Кри­тик ве­чер­ней га­зе­ты и кор­ре­спон­дент несколь­ких ино­го­род­них из­да­ний. При­лич­ный и доб­ро­же­ла­тель­ный че­ло­век, небес­по­лез­ный для Фри­дри­ха.
Лео­но­ра.
Так при­ми­те его! Я долж­на еще по­гля­деть, что Де­ла­ет Кла­рисса. И, как я уже ска­за­ла, все осталь­ное, рас­ста­нов­ка сту­льев и по­ря­док, в об­щих чер­тах, — как бы­ва­ло. По­ста­рай­тесь толь­ко уго­во­рить Фри­дри­ха, чтобы он хоть Гро­ви­ка по­бла­го­да­рил, ес­ли уж от все­го осталь­но­го ук­ло­ня­ет­ся. Он ведь как невме­ня­е­мый, и, пра­во, это един­ствен­ное, что мне се­го­дня ве­че­ром вну­ша­ет неуве­рен­ность. Итак, я по­ла­га­юсь на вас.
Она ухо­дит в со­сед­нюю ком­на­ту. Бюр­штейн, тем вре­ме­нем, сде­лал Иога­ну знак впу­стить по­се­ти­те­ля.
ТРЕТЬЕ ЯВЛЕНИЕ.
Вхо­дит док­тор Клоп­фер. Бес­цвет­ная, недиф­фе­рен­ци­ро­ван­ная лич­ность. Очень по­ры­вист и нер­вен в дви­же­ни­ях и ре­чи. Бюр­штейн при­вет­ли­во встре­ча­ет его и жмет ему сер­деч­но ру­ку.
Клоп­фер.
Ах, это вы, ми­лый Бюр­штейн… Ста­ло быть, вы ме­ня при­ме­те… А я, в сущ­но­сти, хо­тел бы ви­деть гос­по­жу Франк или Фри­дри­ха… Жаль!.. Впро­чем, так, мо­жет быть, луч­ше… С ва­ми я мо­гу го­во­рить на­чи­сто­ту, без око­лич­но­стей, и при­бе­ре­гу, та­ким об­ра­зом, свой па­фос для га­зе­ты… Итак, ми­лый Бюр­штейн, мне нуж­ны по­дроб­но­сти, да­ты, несколь­ко анек­до­тов для се­год­неш­не­го от­че­та… несколь­ко кра­соч­ных пя­тен… Я дол­жен дать за­мет­ки в че­ты­ре ино­го­род­них из­да­ния, и каж­дое тре­бу­ет ка­кой-ни­будь но­во­сти… Вы ви­ди­те, я го­во­рю пря­мо: ведь вы, до из­вест­ной сте­пе­ни, — из на­ше­го це­ха… Вре­ме­ни у нас обо­их немно­го… И по­то­му мне луч­ше все­го за­да­вать вам во­про­сы, по ста­ро­му обык­но­ве­нию, как при жиз­ни Кар­ла… Но за­тем я охот­но пе­ре­го­во­рил бы еще с Фри­дри­хом…
Бюр­штейн.
Это­го я бы вам не со­ве­то­вал, ми­лый док­тор: час уже позд­ний, он немно­го нерв­ни­ча­ет — ре­пе­ти­ции, пер­вый ве­чер… Луч­ше уж я вам все это сам рас­ска­жу…
Клоп­фер.
Итак, сте­но­гра­фи­че­ский темп. Во-пер­вых, устрой­ство ве­че­ра. Чья идея? для ко­го? цель? на­ме­ре­ние? внут­рен­ний смысл?
Бюр­штейн.
Идея при­над­ле­жит гра­фине Вит­тен­берг. Про­шу за­пом­нить это, ибо фрау Лео­но­ра хо­те­ла бы дать по­нять, что это не ин­тим­ный ве­чер, не со­бра­ние дру­зей в до­ме Фран­ка. Кня­ги­ня по­же­ла­ла как раз в этом по­ме­ще­нии уст­ро­ить, в поль­зу сво­их бла­го­тво­ри­тель­ных уч­ре­жде­ний, ли­те­ра­тур­ный ве­чер, по­свя­щен­ный про­из­ве­де­ни­ям Кар­ла Фран­ка. Фрау Лео­но­ра это­му вос­про­ти­ви­лась, на­хо­дя, что шаб­лон­ный ли­те­ра­тур­ный ве­чер про­ти­во­ре­чит ду­ху до­ма. Кста­ти ска­зать (это бу­дет вам ин­те­рес­но), со дня смер­ти Кар­ла-Ама­дея зал этот ни ра­зу не от­кры­ва­ли, да­же ко­гда при­гла­ша­ли са­мых близ­ких дру­зей: вы ведь зна­е­те, там он ле­жал в гро­бу…
Клоп­фер, за­пи­сы­вая.
Пре­крас­но, очень хо­ро­шо… Даль­ше… Вос­про­ти­ви­лась…
Бюр­штейн.
С дру­гой сто­ро­ны, мы не хо­те­ли от­ка­зать в под­держ­ке столь вы­да­ю­ще­му­ся бла­го­тво­ри­тель­но­му де­лу… И я пред­ло­жил, в ви­де ис­хо­да, уст­ро­ить чте­ние од­ной по­э­мы Фри­дри­ха, она по­па­лась мне слу­чай­но в ру­ки, и он о мо­ем пред­ло­же­нии ни­че­го не знал. Для него это долж­но бы­ло явить­ся сюр­при­зом. Кня­ги­ня при­шла в вос­торг и тот­час же за­ру­чи­лась уча­сти­ем Гро­ви­ка. Эта по­э­ма…
Клоп­фер.
Про­сти­те, я вас пре­рву… Поз­воль­те мне луч­ше за­да­вать вам во­про­сы… То­гда все бу­дет на­гляд­нее. Итак, Фри­дрих об этом ни­че­го не знал… Оста­но­вим­ся на Фри­дри­хе… Знал ли Карл Франк что-ни­будь из со­чи­не­ний сы­на?
Бюр­штейн.
Но ведь Фри­дри­ху бы­ло все­го лишь три­на­дцать лет, ко­гда…
Клоп­фер.
Ко­неч­но… да, да… Ко­неч­но… Но сколь­ко же вре­ме­ни Фри­дрих пи­шет?..
Бюр­штейн.
Это­го мы, соб­ствен­но го­во­ря, са­ми не зна­ем… Мы толь­ко за­ме­ча­ли в нем страст­ный ин­те­рес к про­из­ве­де­ни­ям от­ца с тех пор, как то­го не ста­ло… Он зна­ет в них вся­кую стро­ку на­изусть, все по­дроб­но­сти их воз­ник­но­ве­ния… Мы дав­но уже по­до­зре­ва­ли, что он пи­шет сам… Но ни од­ной стро­ки он нам не по­ка­зы­вал… сжи­гал все на­пи­сан­ное… Я ча­сто про­сил его дать нам свои опы­ты, хо­тя бы в за­пе­ча­тан­ном кон­вер­те, для се­мей­но­го ар­хи­ва… Но мне его ни ра­зу не уда­лось уго­во­рить. У него стран­ный, по­чти бо­лез­нен­ный страх пе­ред глас­но­стью… да­же пе­ред са­мы­ми близ­ки­ми дру­зья­ми… Еще три ме­ся­ца то­му на­зад я не знал ни од­ной его строч­ки…
Клоп­фер.
Очень ин­те­рес­но… Очень ин­те­рес­но… А на этот раз?
Бюр­штейн.
Эту по­э­му, на­сколь­ко мне из­вест­но, Фри­дрих за­кон­чил уже боль­ше го­да то­му на­зад, но не пе­ре­ста­вал над нею ра­бо­тать. Это — пер­вая вещь, ко­то­рую он по­ка­зал мне, и то лишь для то­го, чтобы спро­сить, не на­хо­жу ли я в ней сход­ства с «Эн­ди­ми­о­ном». У него, на­до ска­зать, на­блю­да­ет­ся по­чти бо­лез­нен­ный страх пе­ред сход­ством с про­из­ве­де­ни­я­ми от­ца. В этом, ду­маю я, и кро­ет­ся глав­ная при­чи­на его скрыт­но­сти. Он очень бо­ит­ся про­слыть все­го лишь под­ра­жа­те­лем то­го, ко­му так страст­но по­кло­ня­ет­ся. Чуть ли не на­счет пя­ти­де­ся­ти сти­хов спра­ши­вал он ме­ня, не на­по­ми­на­ют ли они то­го или ино­го, — вы это­го, по­жа­луй­ста, не за­пи­сы­вай­те: я го­во­рю вам это толь­ко так. И за­тем, я хо­тел бы вас по это­му по­во­ду про­сить и об­ра­тить ва­ше вни­ма­ние вот на что: Фри­дри­ху бы­ло бы не очень-то при­ят­но, ес­ли бы в ре­цен­зи­ях ука­зы­ва­лось на его ду­хов­ное род­ство с от­цом. На­про­тив, ни­чем нель­зя бы­ло бы ли­шить его в боль­шей ме­ре му­же­ства и огор­чить…
Клоп­фер.
По­ни­маю… Ста­ло быть, на­до под­черк­нуть свое­об­ра­зие, по­ра­жа­ю­щую са­мо­сто­я­тель­ность… Охот­но… охот­но. Не упо­ми­нать, ста­ло быть, о тра­ди­ции, хо­тя фрау Лео­но­ра обыч­но при­да­ет ей та­кое боль­шое зна­че­ние…
Бюр­штейн.
О тра­ди­ции?.. Раз­ве что в от­но­ше­нии ду­хов­ном, к стрем­ле­нии к эти­че­ско­му со­дер­жа­нию… но не в част­но­стях… не в са­мом про­из­ве­де­нии… Мне ка­жет­ся, вы до­ста­ви­те ему удо­воль­ствие, ес­ли не кос­не­тесь это­го.
Клоп­фер.
Ко­неч­но… ко­неч­но… А осталь­ные про­из­ве­де­ния… дра­ма… эпос?..
Бюр­штейн.
На этот счет я и сам знаю очень ма­ло, а по­ми­мо то­го, он рас­сер­дил­ся бы, ес­ли бы узнал, что я с ва­ми об этом го­во­рил… По­жа­луй­ста, осто­рож­нее… Фри­дрих, как раз, идет сю­да… Ни на что не на­ме­кай­те.
ЧЕТВЕРТОЕ ЯВЛЕНИЕ.
Фри­дрих вхо­дит в дверь сле­ва. Он осмат­ри­ва­ет­ся, слов­но ищет ко­го-то и вна­ча­ле не за­ме­ча­ет Клоп­фе­ра и Бюр­штей­на, ко­то­рые бе­се­до­ва­ли в ни­ше пе­ред сто­лом, стоя по­чти ря­дом. Ему два­дцать че­ты­ре го­да. Ело бес­по­кой­ное, с рез­ки­ми чер­та­ми ли­цо силь­но на­по­ми­на­ет бюст и порт­ре­ты от­ца. В нем чув­ству­ют­ся вспыль­чи­вость и неуве­рен­ность, ко­то­рую он пре­одо­ле­ва­ет толь­ко в ми­ну­ты силь­но­го воз­буж­де­ния. Раз­го­ва­ри­вая, он ред­ко гля­дит со­бе­сед­ни­ку в гла­за и ста­но­вит­ся нелов­ким и нерв­ным, лишь толь­ко ви­дит, что за ним на­блю­да­ют или со­сре­до­то­чи­ва­ют на нем вни­ма­ние. Точ­но так же и те­перь он хо­чет уй­ти, ед­ва лишь за­ме­ча­ет Бюр­штей­на, бе­се­ду­ю­ще­го с незна­ком­цем.
Клоп­фер, быст­ро и ти­хо Бюр­штей­ну.
Пред­ставь­те ме­ня, по­жа­луй­ста!
Бюр­штейн.
Фри­дрих… поз­воль по­зна­ко­мить те­бя с док­то­ром Клоп­фе­ром… дру­гом тво­е­го от­ца…
Клоп­фер, по­спеш­но.
Дру­гом его про­из­ве­де­ний… По­чи­та­те­лем… поз­во­лю я се­бе вы­ра­зить­ся скром­нее. Быть в близ­ком об­ще­нии с ва­шим ба­тюш­кой мне при­хо­ди­лось ред­ко… чрез­вы­чай­но ред­ко… так что я и се­го­дня… Для нас, по­чи­та­те­лей Кар­ла-Ама­дея, осо­бен­ная ра­дость, празд­нич­ный день се­го­дня…
Фри­дрих, тря­сет ему ру­ку, чтобы пре­кра­тить его речь.
Очень бла­го­да­рен вам за доб­рое от­но­ше­ние… ва­шей сто­ро­ны очень… очень лю­без­но бы­ло… взять на се­бя труд… Я… я… я… Бла­го­да­рю вас ис­кренне!..
Клоп­фер.
Мы долж­ны быть бла­го­дар­ны, ко­гда Фри­дрих Франк зна­ко­мит нас с пер­вым сво­им про­из­ве­де­ни­ем. Вы се­бе и не пред­став­ля­е­те, с ка­ким ин­те­ре­сом взи­ра­ют на этот де­бют со всех сто­рон. С ка­ким вол­не­ни­ем… с под­лин­ным вол­не­ни­ем… Я за се­го­дняш­ний день по­лу­чил уже во­семь те­ле­грамм… из Бер­ли­на, Гам­бур­га, Па­ри­жа… с тре­бо­ва­ни­ем от­че­тов.
Бюр­штейн, объ­яс­няя.
Док­тор Клоп­фер вы­сту­па­ет се­го­дня в ро­ли кри­ти­ка и пред­став­ля­ет круп­ней­шие гер­ман­ские га­зе­ты.
Клоп­фер.
Кри­ти­ка, кри­ти­ка! Не го­во­ри­те так, это слиш­ком злое, жест­кое сло­во. Оно от­да­ет ка­ким-то вы­со­ко­ме­ри­ем и непо­гре­ши­мо­стью. Я ведь не поз­во­лю се­бе в от­но­ше­нии столь зна­чи­тель­но­го про­из­ве­де­ния быть кри­ти­ком… Я пи­шу от­че­ты, пе­ре­даю об­щее впе­чат­ле­ние, пы­та­юсь вос­про­из­ве­сти ху­до­же­ствен­ное пе­ре­жи­ва­ние…. Но я, ко­неч­но, не взял бы на се­бя сме­ло­сти…
Фри­дрих.
Я бы вас очень про­сил не быть ко мне в ка­ком бы то ни бы­ло смыс­ле снис­хо­ди­тель­ным, по­то­му что… по­то­му что… ну, по­то­му что это моя пер­вая вещь… и по­то­му…
Бюр­штейн, сно­ва пе­ре­би­вая.
Да… к то­му же, и ра­зу­че­на она недо­ста­точ­но… Гро­ви­ку не уда­лось да­же уст­ро­ить ре­пе­ти­цию… он по­лу­чил ру­ко­пись все­го лишь три дня то­му на­зад… Он со­би­рал­ся, соб­ствен­но го­во­ря, чи­тать ее на­изусть… Впро­чем, вы ведь хо­те­ли с ним то­же пе­ре­го­во­рит!..
Клоп­фер.
Ко­неч­но… ко­неч­но…
Бюр­штейн.
Он уже и ар­ти­сти­че­ской… в ма­лень­кой ком­на­те воз­ле за­ла… По­до­жди­те-ка, Иоган по­ка­жет нам до­ро­гу.
Зо­вет:
Иоган! Про­во­ди­те док­то­ра к гос­по­ди­ну Гро­ви­ку… Про­сти­те, что я вас не про­во­жаю сам, — мне нуж­но еще мно­гим рас­по­ря­дить­ся… Мы еще уви­дим­ся с ва­ми…
Клоп­фер.
Очень бла­го­да­рен…
Об­ра­ща­ясь к Фри­дри­ху.
Вы поз­во­ли­те по­же­лать вам успе­ха… от все­го серд­ца.
Фри­дрих, нерв­но.
Бла­го­да­рю вас, бла­го­да­рю…
По­да­ет ему ру­ку.
Бюр­штейн, про­во­жая Клоп­фе­ра до две­рей.
Ста­ло быть, до сви­да­ния.
ПЯТОЕ ЯВЛЕНИЕ.
Фри­дрих, воз­буж­ден­но рас­ха­жи­вая но ком­на­те, под­хо­дит вплот­ную к Бюр­штей­ну.
Раз­ве это нуж­но… Раз­ве это, в са­мом де­ле, необ­хо­ди­мо?
Бюр­штейн.
Но, Фри­дрих… Неуже­ли ты ду­ма­ешь, что ме­ня за­бав­ля­ет эта роль мед­ве­жье­го во­жа­ка? Где мно­го сла­вы, там мно­го тол­чет­ся лю­дей, а где мно­го лю­дей, там все­гда непри­ят­но­сти. Это­го нель­зя из­бег­нуть…
Фри­дрих.
Я хо­тел из­бег­нуть. Хо­тел уй­ти, а вы ме­ня оклик­ну­ли. Сде­лай­те ми­лость, не де­лай­те это­го боль­ше се­го­дня ве­че­ром.
Бюр­штейн.
Ми­лый Фри­дрих, не я те­бя зо­ву… Ты те­перь ста­но­вишь­ся из­вест­но­стью. На­до те­бе на­чать к это­му при­вы­кать…
Фри­дрих, бур­но.
Но я не мо­гу… не мо­гу… Пой­ми­те же… Вы ведь это ви­ди­те… Я не мо­гу раз­го­ва­ри­вать с людь­ми о нас… о се­бе, о мо­ей ра­бо­те, о мо­ем от­це… Это невы­но­си­мо для ме­ня! И к то­му же, пусть бы я и хо­тел, очень хо­тел, я про­сто на это неспо­со­бен. Это мне не удаст­ся. У ме­ня на­чи­на­ет за­пле­тать­ся язык… в моз­гу об­ра­зу­ет­ся ка­кая-то пу­сто­та… Я ищу слов, учти­вых слов и не мо­гу их подыс­кать, чув­ствуя, как они все, тем вре­ме­нем, на­блю­да­ют ме­ня, жа­лост­ли­во на­блю­да­ют и… и… срав­ни­ва­ют… Про­шу вас, Бюр­штейн, осво­бо­ди­те ме­ня от это­го се­го­дня ве­че­ром, ни­ко­го не пред­став­ляй­те мне… Я ведь при­нуж­даю се­бя быть лю­без­ным… но чув­ствую, как я сме­шон.
Бюр­штейн.
Я сде­лаю все воз­мож­ное, Фри­дрих. Обе­щаю те­бе. Но вполне нам не удаст­ся без это­го обой­тись. Ты, во вся­ком слу­чае, дол­жен бу­дешь пой­ти по­том к Гро­ви­ку и по­бла­го­да­рить его.
Фри­дрих.
Ра­зу­ме­ет­ся… Я и в са­мом де­ле так бла­го­да­рен ему… Он чи­та­ет изу­ми­тель­но… Мне да­же сде­ла­лось не по се­бе, ко­гда я услы­шал свои сти­хи из его уст… Они ста­ли вдруг та­ки­ми ве­ли­че­ствен­ны­ми и силь­ны­ми в рас­ка­тах его го­ло­са… Ко­неч­но, я его по­бла­го­да­рю… но толь­ко на­едине с ним… не в при­сут­ствии всей этой тол­пы ба­ро­несс и па­тро­несс,
Его раз­дра­же­ние уси­ли­ва­ет­ся.
это­го празд­но­го сбро­да, ко­то­рый вы при­во­лок­ли сю­да слу­шать мою по­э­му и ко­то­рый бу­дет раз­ли­вать­ся и рас­те­кать­ся в сво­их пош­лых и бес­смыс­лен­ных вос­тор­гах…
Бюр­штейн, по­хло­пы­вая его по пле­чу.
Вот это так! Это я на­зы­ваю уве­рен­но­стью в по­бе­де. Ты, ста­ло быть, не со­мне­ва­ешь­ся в успе­хе?
Фри­дрих.
Ду­ра­ком вы ме­ня, что ли, счи­та­е­те, Бюр­штейн, ил из­де­ва­е­тесь на­до мною? Вы ду­ма­е­те — я даю се­бя обо­льщать этим лю­дям? Они рас­то­ча­ли мне ком­пли­мен­ты, они вью­на­ми ви­лись во­круг ме­ня еще преж­де, чем я на­пи­сал свою первую стро­ку, и все это толь­ко по­то­му, что ко мне при­лип­ла сла­ва… сла­ва име­ни, ку­со­чек вос­по­ми­на­ния, оско­лок сен­са­ции… толь­ко по­то­му что я — сын че­ло­ве­ка, о ко­то­ром они то­же ни­че­го не зна­ли… толь­ко по­то­му, что я чем-то яв­ля­юсь для их тще­сла­вия и что им при­ят­но из­ли­вать на ме­ня свое вос­хи­ще­ние… Бюр­штейн! я ста­нов­люсь боль­ным, су­ма­сшед­шим, ко­гда ду­маю об этой по­все­днев­ной бол­товне: «ваш ба­тюш­ка» — то, «ваш ба­тюш­ка» — се, и вся­кий мне рас­ска­зы­ва­ет, ко­гда, как и где он его знал, ви­дел, лю­бил, ува­жал, и вся­кий му­чит ме­ня, до­ни­ма­ет и до­пра­ши­ва­ет, ко­гда я, где и как… Все это мне уже из­вест­но, каж­дое их сло­во… Я чи­таю это на их ли­цах, на их гу­бах: вот-вот со­рвет­ся у них с язы­ка во­прос… Я ви­жу за­ра­нее, преж­де чем они это ска­за­ли, как у них скла­ды­ва­ют­ся гу­бы для слов «ваш ба­тюш­ка»… И я раз­дра­жен с пер­во­го же мгно­ве­ния, Бюр­штейн, по­то­му что толь­ко и жду это­го веч­но­го: «ваш ба­тюш­ка». Я знаю, что это бу­дет ска­за­но неми­ну­е­мо, неот­вра­ти­мо, ибо о том, что небо сине, а вче­ра бы­ла гро­за, об этом они ведь не го­во­рят — у них все­гда толь­ко: «Ваш ба­тюш­ка!» И все они го­во­рят мне, как я по­хож на него, и спра­ши­ва­ют, не имею ли я так­же склон­но­сти… И этим-то лю­дям, Бюр­штейн, вы уст­ро­и­ли се­го­дня празд­ник! О, Бюр­штейн, ес­ли бы вы зна­ли, как вы огор­чи­ли ме­ня этим зло­счаст­ным ве­че­ром!
Бюр­штейн.
Не смот­ри на это так тра­гич­но, Фри­дрих: ли­ха бе­да — на­ча­ло.
Фри­дрих.
Мое на­ча­ло — бе­да? Вам ведь сто­и­ло паль­цем ше­вель­нуть, и все по­яви­лось ми­гом, как по вол­шеб­ству: пер­вый ак­тер на­ше­го вре­ме­ни, пуб­ли­ка, кри­ти­ки, вос­торг и вос­хи­ще­ние; все вы­ско­чи­ло у вас, как у Фо­кус­ни­ка из сун­ду­ка, и будь я ду­рак, я бы, в са­мом де­ле, по­ду­мал, что все это — в мою честь! Но я знаю, на что они рас­счи­ты­ва­ют, эти ме­це­на­ты и уна­сле­до­ван­ные по­чи­та­те­ли; я знаю, что они под­сте­ре­га­ют: они на­де­ют­ся, что я жал­ким об­ра­зом про­ва­люсь в со­рев­но­ва­нии с мо­им от­цом, в ко­то­рое вы ме­ня во­гна­ли хлы­стом; они уве­ре­ны что, при со­по­став­ле­нии с ним, я ока­жусь смеш­ным… Ах, как лег­ко, как ужас­но лег­ко это на­ча­ло! О, как жал­ки вы и я, мы все, об­ма­ны­ва­ю­щие друг дру­га…
Бюр­штейн.
Но ведь твой отец…
Фри­дрих, ди­ко.
До­воль­но о мо­ем от­це! До­воль­но! Дай­те мне хоть раз пе­ре­ве­сти ды­ха­ние, не слы­ша слов «Мой отец»! Дай­те хоть один день про­жить, не ду­мая о нем! До­воль­но с ме­ня!
Сту­чит ку­ла­ком по сто­лу.
До­воль­но! До­воль­но! Мне еще про­жуж­жат се­го­дня уши его име­нем. Те­перь я хо­чу от­дох­нуть от него…
Бюр­штейн.
Но, Фри­дрих… сто­ит ли из-за это­го так вол­но­вать­ся…
ШЕСТОЕ ЯВЛЕНИЕ.
Лео­но­ра, по­спеш­но вбе­гая.
Ви­ди­те, Бюр­штейн… Я сра­зу же ска­за­ла, что он все-та­ки при­е­дет, ве­ли­кий гер­цог… Толь­ко что при­шла от него те­ле­грам­ма… Вот она, Фри­дрих; он са­мо­лич­но при­бу­дет с ве­чер­ним по­ез­дом, чтобы про­слу­шать твое про­из­ве­де­ние…
Фри­дрих, про­чи­тав те­ле­грам­му, же­сто­ким то­ном.
Здесь ни­че­го не ска­за­но о том, что он при­бу­дет ра­ди ме­ня… ни сло­ва…
Лео­но­ра.
Да вот же… чи­тай… «Ни­что не мог­ло бы удер­жать ме­ня от при­сут­ствия на ве­че­ре, свя­зан­ном с па­мя­тью и ду­хом до­ро­го­го Кар­ла-Ама­дея Фран­ка».
Фри­дрих.
Кар­ла-Ама­дея Фран­ка. Ме­ня зо­вут Фри­дрих-Ма­рий Франк. Он при­ез­жа­ет не ко мне, и я к нему не по­дой­ду…
Лео­но­ра.
Фри­дрих… Я не по­ни­маю те­бя… Ты не пред­ста­вишь­ся ве­ли­ко­му гер­цо­гу, ста­ро­му дру­гу и по­кро­ви­те­лю тво­е­го от­ца?.. Я се­рьез­но про­шу те­бя…
Фри­дрих, в по­ры­ве дет­ской яро­сти.
А я вас про­сил… дав­но уже, каж­дый день… оставь­те ме­ня в по­кое!.. Я не хо­чу… я не хо­чу… ко все­му это­му иметь ни­ка­ко­го ка­са­тель­ства!.. И без то­го ме­ня ду­шит стыд, что я от­дал вам се­бя для то­го празд­ни­ка сно­бов, ба­ро­несс и па­тро­несс.
То­па­ет но­га­ми.
Я хо­чу спо­кой­ствия, я хо­чу от­дох­нуть! Не же­лаю я это­го пу­сто­сло­вия и этих при­двор­ных ко­ме­дий со вся­ки­ми крон­прин­ца­ми… Не же­лаю я веч­но слы­шать…
Вне­зап­но, из по­след­них сил, раз­ра­жа­ет­ся от­ры­ви­сты­ми кри­ка­ми.
Вы уст­ро­и­ли этот ве­чер… Я не при­ни­маю на се­бя ни­ка­кой от­вет­ствен­но­сти… Пле­вать мне на все… Де­лай­те, что хо­ти­те… Но на ме­ня про­шу не рас­счи­ты­вать.
Быст­ро убе­га­ет в свою ком­на­ту, не дав им обо­им прит­ти в се­бя.
СЕДЬМОЕ ЯВЛЕНИЕ.
Лео­но­ра, в изум­ле­нии.
Что это? Меж­ду ва­ми что-ни­будь про­изо­шло?
Бюр­штейн.
Ни­че­го ре­ши­тель­но. Про­сто — он очень воз­буж­ден. Как ба­рыш­ня пе­ред пер­вым ба­лом.
Лео­но­ра.
Нет, Бюр­штейн, — вы на­прас­но смот­ри­те сквозь паль­цы на его вы­ход­ки. От­кро­вен­но го­во­ря, Фри­дрих мне не нра­вит­ся: я за­ме­чаю у него за по­след­нее вре­мя рас­ту­щую непри­язнь ко все­му, что мы де­ла­ем. За всем этим скры­ва­ет­ся недо­воль­ство, неснос­ное вы­со­ко­ме­рие. Мне ка­жет­ся, в нем слиш­ком силь­но че­сто­лю­бие, — оно в нем еще силь­нее по­чте­ния к от­цу, ко­то­рое нам так нра­ви­лось в нем. Эта пре­зри­тель­ность, эта озлоб­лен­ность…
Бюр­штейн.
Все, что угод­но, толь­ко не вы­со­ко­ме­рие. Вы оши­ба­е­тесь. Я чув­ствую лишь од­но: он очень несча­стен. Он чув­ству­ет се­бя не по се­бе в сво­ем по­ло­же­нии, и, в кон­це кон­цов, я это мо­гу по­нять.
Лео­но­ра.
А я — нет. Ни­чуть не по­ни­маю. Че­го ему нуж­но еще? Че­го ему недо­ста­ет? Ста­вил ли кто-ни­будь пре­гра­ды его ху­до­же­ствен­ным стрем­ле­ни­ям? Не бы­ло ли у него се­мьи, где на ис­кус­ство смот­ре­ли, как на выс­ший смысл жиз­ни? Раз­ве его при­нуж­да­ли к ка­кой-ни­будь оп­ре­де­лен­ной про­фес­сии? Он зна­ет, что нет для нас боль­ше­го сча­стья, чем ви­деть его иду­щим по сто­пам от­ца. Но Фри­дрих на­столь­ко же неуме­рен, на­сколь­ко он не сфор­ми­ро­ван: он ли­шен дис­ци­пли­ны, по­чти­тель­но­сти, со­вест­ли­во­сти; он не уме­ет до­ро­жить тем огром­ным бла­гом, ко­то­рое, без уси­лий с его сто­ро­ны, по­па­ло в его ру­ки: быть сы­ном та­ко­го от­ца и иметь воз­мож­ность спо­кой­но ра­бо­тать…
Бюр­штейн.
У мо­ло­дых лю­дей спо­кой­ствие все­гда ро­дит тре­во­гу. Чем ти­ше во­круг них, тем силь­нее в них внут­рен­ние бу­ри. Мне ка­жет­ся, что я его хо­ро­шо по­ни­маю, — но на-спех, так ска­зать, на-хо­ду, — труд­но объ­яс­нить это как сле­ду­ет. Ско­ро семь ча­сов. Я хо­тел еще на­пом­нить вам: рас­по­ря­ди­лись ли вы уже на­счет при­е­ма ве­ли­ко­го гер­цо­га?
Лео­но­ра.
Да… ко­неч­но… Вы пра­вы… На­до при­го­то­вить ме­ста в пер­вом ря­ду… При нем, ве­ро­ят­но, бу­дут ли­ца сви­ты… На­до сей­час же рас­по­ря­дить­ся… Оста­лись ли еще сво­бод­ные ме­ста? Это бы­ло бы ужас­но… Во вся­ком слу­чае, на­до пре­кра­тить про­да­жу би­ле­тов…
Зво­нит.
Бюр­штейн, по­про­си­те, по­жа­луй­ста, ко мне Кла­риссу.
Бюр­штейн ухо­дит в со­сед­нюю ком­на­ту. Иоган вхо­дит со сто­ро­ны лест­ни­цы.
Лео­но­ра.
Иоган! Его вы­со­че­ство ве­ли­кий гер­цог по­жа­лу­ет сю­да… Ты ведь зна­ешь его?
Иоган.
По­ми­луй­те… трид­цать лет знаю…
По­ка­зы­ва­ет на свою ме­даль.
Его вы­со­че­ство соб­ствен­но­руч­но по­жа­ло­ва­ли.
Лео­но­ра.
Да… ко­неч­но… Как мог­ла я спро­сить!.. Так вот… Ко­гда его вы­со­че­ство подъ­едет, ты сам две­рец ка­ре­ты не от­кры­вай, — слы­шишь, у него есть на то фо­рей­тор, — а бе­ги сей­час же на­верх и до­ло­жи мне… За­меть при этом, сколь­ко лиц в сви­те.
Кла­рисса вхо­дит вме­сте с Бюр­штей­ном.
Я то­гда сей­час же сой­ду по лест­ни­це и по­ве­ду его в за­лу… Кла­рисса… вот и ты… Ты при­мешь и по­ве­дешь гер­цо­ги­ню, в слу­чае, ес­ли она то­же при­бу­дет, — но я это­го не ду­маю… Что еще?.. Да, Иоган, в пер­вый ряд нуж­но по­ста­вить крес­ла, со­всем как то­гда… Его вы­со­че­ство пом­нит все ме­ло­чи… все долж­но быть со­вер­шен­но так же, как на чте­нии Кар­ла… Что еще?.. Ах, да! чуть не по­за­бы­ла глав­но­го… у ме­ня ум за ра­зум за­хо­дит. В преж­нее вре­мя всем этим ве­дал Карл, — он так изу­ми­тель­но умел при­ни­мать… Вот что, Иоган: не про­да­вать боль­ше ни од­но­го вход­но­го би­ле­та… ни од­но­го, ни­ко­му!.. И ни­ко­го не до­пус­кать сю­да на­верх… кто бы ни при­шел, не до­пус­кать! По­нял?
Иоган.
По­нял, су­да­ры­ня.
Лео­но­ра.
Ни­ко­го не пус­кать… Би­ле­тов боль­ше не про­да­вать… Ко­гда его вы­со­че­ство при­бу­дет, ты до­ло­жишь, не прав­да ли? Это все?.. Не за­будь о крес­лах… Впро­чем, за этим я са­ма по­смот­рю… Пой­дем­те, Бюр­штейн… Оста­вай­ся здесь, Кла­рисса! Ес­ли его вы­со­че­ство по­явит­ся в мое от­сут­ствие, ты долж­на его, тем вре­ме­нем, при­нять. Но я сей­час вер­нусь…
ВОСЬМОЕ ЯВЛЕНИЕ.
Лео­но­ра и Бюр­штейн быст­ро ухо­дят вниз по лест­ни­це. Иоган пле­тет­ся за ни­ми. Кла­рисса оста­ет­ся од­на. Ей лет под трид­цать; у нее — про­стое, спо­кой­ное ли­цо и ров­ные, уве­рен­ные дви­же­ния. Она са­дит­ся на ди­ван у сто­ла, бе­рет в ру­ки кни­гу, за­тем вста­ет и на­прав­ля­ет­ся к бо­ко­вой две­ри. Ко­гда она бе­рет­ся за руч­ку, из две­ри вы­ска­ки­ва­ет Фри­дрих, чуть бы­ло не столк­нув­шись с Кла­риссою; в ру­ках у него паль­то и шля­па.
Кла­рисса.
Фри­дрих… а я те­бя ис­ка­ла… что с то­бою?
Фри­дрих, ис­пу­ган­но ози­ра­ясь, ти­хо.
Они ушли?
Кла­рисса.
Кто? Что с то­бою?
Фри­дрих, бро­сая шля­пу и паль­то.
Я со­би­рал­ся еще немно­го прой­тись по ули­цам. Я за­ды­ха­юсь в этом до­ме. Я не мо­гу это­го боль­ше вы­но­сить… Не мо­гу их ви­деть… слы­шать…
Кла­рисса.
Но ко­го же?.. Я те­бя не по­ни­маю…
Фри­дрих.
Всех… всех этих лю­дей, ко­то­рые здесь по­сто­ян­но тол­кут­ся… и Бюр­штей­на, и мать, и весь дом… Я боль­ше не мо­гу, я за­ды­ха­юсь! Ты это­го не по­ни­ма­ешь, ты ведь не его дочь, и к то­му же, ты ушла из до­му, жи­вешь соб­ствен­ной жиз­нью, сво­им му­жем и детьми, но­сишь дру­гое имя: ты не на­гру­же­на мра­мор­ной глы­бою сла­вы, чу­жой сла­вы, не та­щишь ее веч­но на сво­ей спине: ты укры­та, спо­кой­но ухо­дишь в се­бя и в свой дом. Но я, — я веч­но на тор­жи­ще, под веч­ным на­блю­де­ни­ем; во­круг ме­ня веч­ные раз­го­во­ры, вос­хи­ще­ние, рас­спро­сы… О, ес­ли бы мне при­горш­ню су­мра­ка, уго­лок мол­ча­ния, неде­лю, од­ну толь­ко пе­де­лю без­вест­но­сти, безы­мян­но­сти, ощу­ще­ния лег­ко­сти в пле­чах, лег­кой жиз­ни, мо­ей соб­ствен­ной, мо­ей под­лин­ной жиз­ни! Кла­рисса! Я не мо­гу, я не мо­гу это боль­ше вы­но­сить…
Кла­рисса.
Пе­ре­стань, Фри­дрих! Ты от­но­сишь­ся ко всем этим ве­щам слиш­ком се­рьез­но. Прав­да, этот ве­чер и мне по­ка­зал­ся до­воль­но та­ки — как бы это вы­ра­зить­ся — до­воль­но тя­гост­ным, но ты ведь мо­жешь са­мо­го непри­ят­но­го из­бег­нуть…
Фри­дрих.
Ни­ко­гда… ни на се­кун­ду!.. Раз­ве я мо­гу со­рвать с се­бя это ли­цо? Ведь это его ли­цо. Мо­гу ли я сбро­сить с се­бя его имя? Раз­ру­шить этот дом — его дом? Нет, я при­не­сен ему в жерт­ву, мне нет спа­се­нья… Ни­ко­гда не смо­гу я стать для све­та чем-то дру­гим, а не сы­ном Кар­ла-Ама­дея Фран­ка… Сын… сын… сын!.. Веч­ный сын, веч­ное срав­не­ние… веч­но ко­пия, сле­пок, сни­мок, ско­лок, по­сле­дыш… Ни­ко­гда не я сам… все­гда он ме­ня за­сло­ня­ет… каж­дый мой шаг — его тень, каж­дое мое сло­во — его эхо… Я не мо­гу вы­рвать­ся из его сла­вы… И все силь­нее они ме­ня об­те­сы­ва­ют и об­та­чи­ва­ют, чтобы я стал по­хож на него… Я — по­хож на мо­е­го от­ца!.. Раз­ве что, как обе­зья­на по­хо­жа на че­ло­ве­ка…
Кла­рисса.
Но твой отец…
Фри­дрих.
Нет у ме­ня от­ца! Был у ме­ня, мо­жет быть, в преж­нее вре­мя отец, как у всех лю­дей… Те­перь, вме­сто от­ца, у ме­ня ка­мень, па­мят­ник, сла­ва… Как вы­ра­зить этот ужас, ко­гда вы­хо­дишь из сво­е­го до­ма на ули­цу, при­хо­дишь на пло­щадь и ви­дишь, что на ней сто­ит ка­мен­ный отец, па­мят­ник, мо­ну­мент… а ты жив, и про­хо­дишь ми­мо, и лю­ди гля­дят на те­бя и шеп­чут­ся: «Его сын!».. По­сто­ян­но го­во­рят: «Его сын! — его сын!».. От­че­го он так при­стал ко мне?.. Дру­гие вы­бра­сы­ва­ют от­ца из сво­ей жиз­ни вме­сте с дет­ским пла­тьем, и толь­ко я дол­жен веч­но но­сить его на се­бе, веч­но тас­кать за со­бой… Где бы я ни был, там и он… О, как я ее нена­ви­жу, как я нена­ви­жу ее, эту сла­ву, эту про­кля­тую, ужас­ную сла­ву…
Кла­рисса.
Ра­ди со­зда­те­ля, как ты мо­жешь это го­во­рить! Те­бе бы сле­до­ва­ло…
Фри­дрих.
Гор­дить­ся, — я знаю!.. Чув­ство­вать сча­стье при со­зна­нии, что я сын та­ко­го от­ца… Мне ведь об этом тру­бят в уши с утра до ве­че­ра… Ты ду­ма­ешь, я не по­ни­маю сам, как он ве­лик?.. Ду­ма­ешь, я не до­оце­ни­ваю его?.. Ду­ма­ешь, не люб­лю его, от­то­го что из-за него стра­даю?.. О, как я его лю­бил, как лю­бил!.. Мне еще в дет­стве вы­па­ло на до­лю ред­кое сча­стье — воз­мож­ность взи­рать на от­ца, как на бо­га… Но к че­му за­став­ля­ют они ме­ня быть по­хо­жим на него, как раз на него, на недо­ся­га­е­мо­го?.. По­че­му на ме­ня, как раз на ме­ня, воз­ло­же­но со­стя­за­ние с ним? От­че­го дол­жен я встать с ко­лен, и с ним бо­роть­ся… и знать при этом, что ведь ни­ко­гда, ни­ко­гда я его не до­го­ню!.. Ни­ко­гда!..
Кла­рисса.
Но ведь это­го от те­бя ни­кто не тре­бу­ет, Фри­дрих… Дай толь­ко что-ни­будь цен­ное, и лю­ди уже бу­дут бла­го­дар­ны… Не от вся­ко­го же по­эта тре­бу­ют, чтобы он сра­зу стал Кар­лом-Ама­де­ем Фран­ком…
Фри­дрих.
Ни от ко­го, толь­ко от ме­ня! Толь­ко от ме­ня, его сы­на! Остань­ся я по­сред­ствен­но­стью, я был бы сме­шон в гла­зах све­та. Но на ме­ня воз­ло­же­но бре­мя, под ко­то­рым я па­даю… О, дру­гие! Те име­ют пра­во ис­кать, за­блуж­дать­ся, вновь на­хо­дить до­ро­гу, сно­ва те­рять ее, быть по­сред­ствен­ны­ми, я же дол­жен быть со­вер­шен­ным, ина­че я — обе­зья­на сво­е­го от­ца, спе­ку­ли­ру­ю­щая на его сла­ве. Я не смею быть чем-то сред­ним, я дол­жен его пре­взой­ти: ина­че я разо­ча­рую лю­дей, ибо они тре­бу­ют от ме­ня чу­да, имен­но чу­да, чу­да во вто­рой раз, чу­да по­втор­но­го… И все они под­стре­ка­ют ме­на к та­ко­му дерз­но­ве­нию — и мать и Бюр­штейн; мне те­перь яс­но, что они уже дав­но ме­ня для это­го дрес­си­ро­ва­ли, вво­ди­ли че­сто­лю­бие в мою кровь… Вся ат­мо­сфе­ра, ри­ту­ал, тра­ди­ция… весь этот фими­ам долж­ны бы­ли ме­ня одур­ма­нить и… Кла­рисса, это им уда­лось, они во мне разо­жгли ее, эту страсть то­же ска­зать свое сло­во ми­ру, сло­во для че­ло­ве­че­ства, по­доб­но ему… Но ра­зу­ма они мне все-та­ки не за­ту­ма­ни­ли, им это не уда­лось: я не пе­ре­стал по­ни­мать, кто был он и кто я… не пе­ре­стал ви­деть раз­де­ля­ю­щую нас про­пасть, веч­ную, непро­хо­ди­мую.
Пе­ре­во­дит ды­ха­ние и го­во­рит с ти­хим вол­не­ни­ем.
Зна­ешь ли… ино­гда ведь я чув­ствую и в се­бе что-то вро­де си­лы… ка­кую-то та­ин­ствен­ную смут­ную власть, ве­ле­ни­ем ко­то­рой из­вер­га­ют­ся сло­ва из мне са­мо­му чуж­до­го чув­ства… То­гда у ме­ня та­кое ощу­ще­ние, слов­но и я в пра­ве по­пы­тать­ся… Но чуть толь­ко я ступ­лю впе­ред — не мо­гу даль­ше… Она пре­граж­да­ет мне путь — сла­ва… мра­мор­ная глы­ба «отец», хо­лод­ный ка­мень «отец»… и я не мо­гу, не мо­гу ее оп­ро­ки­нуть… Я не мо­гу, я знаю, что он все­гда ока­жет­ся силь­нее… все­гда! О, как я нена­ви­жу ее… как я нена­ви­жу эту сла­ву на мо­ем пу­ти… как нена­ви­жу ее!..
Кла­рисса, под­хо­дя к нему.
Фри­дрих, что с то­бой? Ма­ма бы­ла, дей­стви­тель­но, пра­ва, а я не ве­ри­ла ей. Что с то­бой сде­ла­лось вдруг? Я так все­гда лю­бо­ва­лась то­бою, тво­ей страст­ной лю­бо­вью к от­цу, тем, как ты рас­пус­кал­ся под его лу­ча­ми… как про­ни­кал­ся его ду­хом…
Фри­дрих, дро­жа в неистов­стве.
Из люб­ви, ты ду­ма­ешь? Из люб­ви?.. Лад­но же, я те­бе… я те­бе прав­ду ска­жу, от­че­го… от­че­го я так страст­но сле­до­вал по его сто­пам!.. Ты ду­ма­ешь — из люб­ви?.. Нет, нет и нет… а ра­ди со­гля­да­тай­ства… слы­шишь ли ты? Из лю­бо­пыт­ства… как до­че­ри Ло­та, при­под­няв­шие по­кров над сты­дом сво­е­го от­ца… Да, имен­но так и я хо­тел уви­деть стыд от­ца сво­е­го, вы­ис­кать хоть од­но пят­но, по­греш­ность, непра­во­ту в па­мя­ти о нем, чтобы… не так его бо­ять­ся… не так ума­лять­ся пе­ред ним… не так без­ого­во­роч­но, ужа­са­ю­ще без­ого­во­роч­но, по­кло­нять­ся ему!
Пе­ре­во­дит ды­ха­ние.
Но ни­где, ни­где я ни­че­го не на­шел. По­всю­ду ка­мень, мра­мор неза­пят­нан­ной бе­лиз­ны! Ни­где не вид­но че­ло­ве­ка. Все­гда со­вер­шен­ство, все­гда бог! О, я знаю ее до по­след­ней чер­точ­ки, его жизнь, эту див­но ли­шен­ную тай­ны жизнь, и я го­во­рю те­бе: она чу­до­вищ­но пре­крас­на! Кто при­бли­жал­ся к нему, тот еще и по­ныне за­во­ро­жен его ча­ра­ми: по­смот­ри, по­смот­ри в эхом до­ме — они все, мать, Бюр­штейн, Иоган, они уже не жи­вут соб­ствен­ной жиз­нью, все они — его соб­ствен­ность. Всех он впи­ва­ет в се­бя, все от­да­ют ему свою си­лу, ни­кто не оста­ет­ся сво­бо­ден из тех, кто при­бли­зил­ся к нему, ибо он всем да­вал и ни у ко­го не брал, ни­ко­го за свою ше­сти­де­ся­ти­лет­нюю жизнь не оби­дел; его при­мер их всех очи­стил и воз­ве­ли­чил, ибо непо­гре­шим, без­упре­чен был он с пер­во­го дня до по­след­не­го и как че­ло­век и как по­эт! По­ни­ма­ешь ли ты, по­ни­ма­ешь ли ты те­перь, как ме­ня со­кру­ша­ет этот при­мер, и ес­ли бы ты вдо­ба­вок зна­ла, как я жа­лок, как ис­пол­нен ни­зо­сти…
Кла­рисса.
Пол­но, Фри­дрих… Я ведь знаю те­бя…
Фри­дрих.
Зна­ешь ме­ня? ты? Ни­кто ме­ня не зна­ет… Но я ви­жу, ты не ве­ришь мне… Так я рас­ска­жу те­бе… толь­ко в ви­де при­ме­ра! Од­но­го при­ме­ра!.. Я рас­ска­жу имен­но те­бе, по­то­му что ты жен­щи­на, лю­бя­щая сво­е­го му­жа, и по­то­му что ты доб­рая… Я хо­чу, чтобы ты, по край­ней ме­ре, ты зна­ла, кто я та­кой, несмот­ря на то, что я его сын, сын непо­гре­ши­мо­го… Слу­шай же… Есть один че­ло­век в го­ро­де… во всем све­те, зна­ю­щий ме­ня… лю­бя­щий во мне толь­ко ме­ня са­мо­го… един­ствен­ный че­ло­век… де­вуш­ка… она мне очень близ­ка, очень… но, ко­неч­но, толь­ко втайне… очень близ­ка… мы… она… ну, сло­вом, я не мо­гу об этом го­во­рить… но она для ме­ня все, моя же­на… Моя на­сто­я­щая жизнь — с нею. Ко­гда я вы­хо­жу из это­го до­ма, из этой су­то­ло­ки и при­хо­жу к ней, то на­чи­наю ды­шать… И она, она лю­бит ме­ня… она мне все от­да­ла… ни­ко­гда ни о чем не про­си­ла, ни­че­го не тре­бо­ва­ла… Ты слу­ша­ешь, Кла­рисса, ты слу­ша­ешь ме­ня?
Кла­рисса.
Да… да…
Фри­дрих.
Кла­рисса, эта жен­щи­на, — слу­шай вни­ма­тель­но, — эта жен­щи­на вче­ра впер­вые вы­ра­зи­ла же­ла­ние… впер­вые… и так роб­ко… так за­стен­чи­во, как ре­бе­нок… Она по­до­шла ко мне вче­ра и спро­си­ла, поз­во­лю ли я ей ку­пить се­бе би­лет, — ку­пить, слы­шишь, Кла­рисса, а она бед­на, — чтобы услы­шать мою по­э­му в чте­нии Гро­ви­ка… Поз­во­лю ли я… не по­ме­ша­ет ли она мне… так она чут­ка… А я, Кла­рисса, это­му един­ствен­но­му из всех че­ло­ве­ку, ко­то­рый при­шел бы сю­да дей­стви­тель­но ра­ди ме­ня, един­ствен­но­му че­ло­ве­ку, ко­то­рый зна­ет ме­ня и… и несмот­ря на это ме­ня лю­бит… это­му че­ло­ве­ку я от­ве­тил от­ка­зом… Я да­же со­вер­шил под­лость — о, вы, все вы не име­е­те обо мне пред­став­ле­ния! — я ей со­лгал… буд­то все би­ле­ты рас­про­да­ны… за­пу­гал ее рос­кош­ны­ми туа­ле­та­ми… По­че­му? Из ма­ло­душ­но­го, гнус­но­го стра­ха пе­ред скан­да­лом, пе­ред сплет­ня­ми: не за­по­до­зрит ли кто-ни­будь, не до­га­да­ет­ся ли, чем для ме­ня яв­ля­ет­ся эта жен­щи­на, ко­то­рую я, будь я дей­стви­тель­но че­ло­ве­ком, ввел бы в этот дом и к мо­ей ма­те­ри… Кла­рисса, будь от­кро­вен­на: раз­ве я слиш­ком силь­но вы­ра­зил­ся, ска­зав, что я жал­кий че­ло­век?..
Кла­рисса.
Ко­неч­но… бла­го­род­ным я не мо­гу на­звать этот по­сту­пок, но и не так уж он, по-мо­е­му, тра­ги­чен, как те­бе ка­жет­ся. Я, к со­жа­ле­нию, ду­маю, что боль­шин­ство муж­чин в по­доб­ном по­ло­же­нии по­сту­пи­ли бы, как ты… мо­жет быть, да­же все.
Фри­дрих.
Мо­жет быть, да­же все?.. Но не он… не он…
Кла­рисса.
Кто?
Фри­дрих.
Он… мой отец… Мо­жешь ли ты се­бе пред­ста­вить, чтобы он так по­сту­пил с мо­ей ма­те­рью… чтобы он что-ни­будь скрыл… О, он умел жерт­во­вать со­бою… Он ско­рее раз­ру­шил бы свою жизнь, чем до­ста­вил бы огор­че­ние дру­го­му. И, бла­го­да­ря это­му, толь­ко бла­го­да­ря это­му, он стал тем ди­вом, чу­дом, пе­ред ко­то­рым все мы с за­ми­ра­ни­ем ду­ха сто­им в бла­го­го­ве­нии… и один лишь я — в за­ви­сти и от­ча­я­нии, я — ка­ри­ка­ту­ра его ду­ши… И я знаю все, знаю все, и все-та­ки ни­че­го не де­лаю; нена­ви­жу этот дом и оста­юсь в нем; пре­зи­раю свое про­из­ве­де­ние и поз­во­ляю его чи­тать…
Кла­рисса, пе­ре­би­вая.
Фри­дрих… Они идут. Возь­ми се­бя в ру­ки. Я те­бя по­ни­маю… я мог­ла бы те­бе столь­ко ска­зать… но поз­же, а те­перь сдер­жись.
ДЕВЯТОЕ ЯВЛЕНИЕ.
Лео­но­ра и Бюр­штейн вхо­дят со сто­ро­ны лест­ни­цы.
Лео­но­ра.
Фри­дрих, вот и ты… Я хо­те­ла бы те­бя се­рьез­но по­про­сить пой­ти сей­час же к Гро­ви­ку. Он уже два ра­за справ­лял­ся о те­бе и, по­ви­ди­мо­му, оби­жен, что ты да­же не по­тру­дил­ся при­вет­ство­вать его в на­шем до­ме. Твой отец…
Фри­дрих, блед­нея от гне­ва.
Об от­це мне се­го­дня уже до­ста­точ­но на­по­ми­на­ли.
Лео­но­ра.
Я за­пре­щаю те­бе та­кие за­ме­ча­ния и, преж­де все­го, — пе­ре­би­вать ме­ня. Я хо­чу, с тво­е­го поз­во­ле­ния, ска­зать, что твой отец то­же от­ри­цал чув­ство бла­го­дар­но­сти к ис­пол­ни­те­лям, так как счи­тал свою лич­ность по­гло­щен­ною про­из­ве­де­ни­ем. Но он ни­ко­гда не ре­шал­ся огор­чить ко­го бы то ни бы­ло. Мне бы­ло бы очень груст­но, ес­ли бы на это был спо­со­бен его сын.
Фри­дрих.
Я… я бо­юсь, что се­го­дня ве­че­ром он бу­дет на это спо­со­бен…
Дру­гим, бо­лее уступ­чи­вым то­ном.
Впро­чем… ты пра­ва, ма­ма… Я пой­ду сей­час к Гро­ви­ку… Мне, дей­стви­тель­но, сле­до­ва­ло его при­нять.
Лео­но­ра, то­же спо­кой­нее.
И за­тем я хо­те­ла бы те­бя по­про­сить… Ес­ли ве­ли­кий гер­цог за­хо­чет с то­бою по­бе­се­до­вать, не упрямь­ся и будь мил… Я бы ни­ко­гда не уго­ва­ри­ва­ла те­бя угод­ни­чать, но ве­ли­кий гер­цог — друг на­ше­го до­ма… В преж­нее вре­мя у нас был обы­чай, что по­сле чте­ний он все­гда оста­вал­ся у нас еще на ча­сок… Твой долг, по­доб­но то­му, как это де­лал твой отец, — по­про­сить его то­гда в эти ком­на­ты…
Фри­дрих.
По­жа­луй­ста, ма­ма… возь­ми это на се­бя… Ты здесь хо­зяй­ка до­ма… А я чув­ствую се­бя к это­му непри­зван­ным… Ты ме­ня про­сти… Вы… вы все не по­ни­ма­е­те ме­ня, по­ла­гая, что я не хо­чу при­нять на се­бя все эти обя­зан­но­сти… Я про­сто не мо­гу, не мо­гу… Я не умею иг­рать роль хо­зя­и­на до­ма…
Лео­но­ра.
Я на­хо­жу, что по­ра те­бе это­му на­учить­ся. Ты дол­жен при­вык­нуть к жиз­ни при от­кры­тых две­рях и усво­ить се­бе оп­ре­де­лен­ные ма­не­ры…
Фри­дрих.
Но я не мо­гу… У вас у всех это есть, вы все­гда так уве­ре­ны в се­бе и ни­ко­гда не те­ря­е­тесь… Вы все­гда так сдер­жан­ны, я не ви­жу вас в гне­ве, в стра­хе или в вол­не­нии, ни­что не сби­ва­ет вас с тол­ку… А я… я это­го не умею… Я не умею вы­ска­зы­вать то, что ду­маю… И я про­шу вас: не рас­счи­ты­вай­те на ме­ня, не счи­тай­тесь со мною… ни в чем, ни в ка­ком от­но­ше­нии… не пе­ре­оце­ни­вай­те ме­ня… Ведь в том-то и де­ло, что я во­все не ве­ли­кий че­ло­век, у ме­ня нет ни­ка­кой вы­держ­ки… Мне не ме­сто сре­ди вас… не ме­сто здесь… Я не мо­гу… От­пу­сти­те ме­ня… По­за­будь­те обо мне… Я не хо­чу, чтобы на ме­ня воз­ла­га­ли на­деж­ды… не хо­чу!
Бюр­штейн.
Пе­ре­стань, Фри­дрих, не вы­хо­ди так из се­бя…
Кла­рисса.
Фри­дрих… будь бла­го­ра­зу­мен…
ДЕСЯТОЕ ЯВЛЕНИЕ.
Иоган взбе­га­ет по лест­ни­це со всею по­спеш­но­стью, на ка­кую он толь­ко спо­со­бен. Блед­ный и рас­те­рян­ный, он ози­ра­ет­ся по сто­ро­нам, не зная, к ко­му об­ра­тить­ся.
Лео­но­ра.
Его вы­со­че­ство?
Иоган, бо­яз­ли­во.
Нет… но… но…
Под­хо­дит к ней со­всем близ­ко и шеп­чет ей на ухо несколь­ко слов.
Лео­но­ра, от­пря­нув, ди­ко и гром­ко.
Сю­да?.. Сю­да?.. Ни за что!.. ни за что!.. ни за что!..
Бюр­штейн, по­ра­жен­ный ее вол­не­ни­ем.
Что слу­чи­лось?.. Что с ва­ми?..
Лео­но­ра, как бе­ше­ная.
Ни за что!.. Немед­лен­но от­ка­зать!..
Ярост­но Иога­ну.
Как по­смел ты на­ру­шить мое рас­по­ря­же­ние?.. Это бес­со­вест­но с тво­ей сто­ро­ну… Я ведь ска­за­ла те­бе…
Иоган, со­всем рас­те­ряв­шись.
Но ведь как же… Мог ли я… Я…
Лео­но­ра.
Ты — глу­пая баш­ка… Сту­пай!..
Кла­рисса.
Что слу­чи­лось, ма­ма?..
Бюр­штейн.
Что с ва­ми?..
Фри­дрих, в изум­ле­нии смот­рит на мать.
ОДИННАДЦАТОЕ ЯВЛЕНИЕ.
Мед­лен­но вхо­дит Ма­рия Фоль­кен­гоф — неболь­шо­го ро­ста, оде­тая в чер­ное, да­ма. У нее бла­го­род­ное, спо­кой­ное ли­цо, со сле­да­ми бы­лой кра­со­ты, ти­хий и неж­ный го­лос. Она очень бли­зо­ру­ка и опи­ра­ет­ся на пал­ку. Вой­дя, она оста­нав­ли­ва­ет­ся и несколь­ко бес­по­мощ­но ог­ля­ды­ва­ет­ся, ви­дя, что ни­кто не идет ей на­встре­чу. Дро­жа­щей ру­кою она ищет свой лорнет. Об­щее тя­гост­ное оце­пе­не­ние и глу­хое мол­ча­ние. Иоган, слов­но под­тал­ки­ва­е­мый ка­кою-то си­лою, по­чти­тель­но при­бли­жа­ет­ся к ней, но не ре­ша­ет­ся за­го­во­рить.
Ма­рия, с тру­дом узна­вая его.
Ах, это ты, Иоган… Ты до­ло­жил обо мне?.. Нель­зя ли мне пе­ре­го­во­рить с кем-ни­будь из уст­ро­и­те­лей?
Иоган, неуве­рен­но.
Да… я… Мо­жет быть, гос­по­дин Бюр­штейн? Я по­ла­гаю…
Смот­рит на Бюр­штей­на умо­ля­ю­щим взг­ля­дом.
Бюр­штейн, с тре­вож­ной учти­во­стью.
Раз­ре­ши­те пред­ста­вить­ся: Бюр­штейн… Чем мо­гу вам слу­жить, су­да­ры­ня?
Ма­рия.
Про­сти­те, что я по­бес­по­ко­и­ла вас лич­но… Я, ко­неч­но, са­ма ви­но­ва­та; мне сле­до­ва­ло за­па­стись би­ле­том по те­ле­гра­фу… Но я — при­ез­жая… Узнав толь­ко из га­зе­ты о пер­вом ве­че­ре Фри­дри­ха Фран­ка, я вдруг ре­ши­ла ехать и бо­юсь, что опоз­да­ла… Иоган ска­зал мне, что все би­ле­ты про­да­ны… Но я все же хо­те­ла по­пы­тать­ся…
Бюр­штейн.
Да… Соб­ствен­но го­во­ря…
Он гля­дит на Лео­но­ру, де­ла­ю­щую гнев­но-от­ри­ца­тель­ный жест.
Да, к со­жа­ле­нию, к глу­бо­ко­му со­жа­ле­нию, би­ле­тов боль­ше не оста­лось.
Ма­рия.
В са­мом де­ле?.. Как жаль… Я уж не ду­ма­ла еще раз в жиз­ни сю­да при­е­хать, а тут вдруг пред­ста­вил­ся этот по­вод… И вот я опоз­да­ла… Как жаль… Ста­ло быть, нет ни­ка­кой воз­мож­но­сти, ни­ка­кой?.. Мо­жет быть, мне мог­ли бы дать сто­я­чее ме­сто?.. Час или два я мог­ла бы все-та­ки вы­сто­ять… А боль­ше это ведь и не про­длит­ся… Я, ко­неч­но, не хо­чу быть на­зой­ли­ва, но… это… это мне необ­хо­ди­мо…
Бюр­штейн, рас­те­рян­но.
Я, пра­во, не знаю… Сам я да­же не в пра­ве ре­шить… Мо­жет быть…
Лео­но­ра, вне­зап­но и рез­ко.
Нет, это невоз­мож­но, ни­как невоз­мож­но… Все ме­ста бы­ли сра­зу же рас­пи­са­ны меж­ду дру­зья­ми до­ма… Для по­сто­рон­них ни­че­го нель­зя сде­лать… Я ведь те­бе сра­зу ска­за­ла, Иоган, чтобы ты ни­ко­го не утруж­дал при­гла­ше­ни­ем под­ни­мать­ся на­верх…
Ма­рия, за­го­ра­ет­ся гне­вом, но в то же мгно­ве­нье овла­де­ва­ет со­бою.
Ах… это вы, Лео­но­ра?.. Я вас и не за­ме­ти­ла… Гла­за мои уже ни­ку­да не го­дят­ся. Но я вас узна­ла с пер­вых же слов… Я не яви­лась к вам с прось­бою или с ка­ки­ми-ли­бо при­тя­за­ни­я­ми… Я при­шла, как чу­жая, и хло­по­та­ла я о про­пус­ке, как по­сто­рон­няя… Но вам не сле­до­ва­ло это го­во­рить… Вы…
Лео­но­ра, жест­ко.
Очень со­жа­лею… Я не на­шла бо­лее под­хо­дя­ще­го сло­ва…
Ма­рия, дро­жа от сдер­жи­ва­е­мо­го вол­не­ний.
Вы со­жа­ле­е­те… со­жа­ле­е­те… Вам при­дет­ся об этом, по­жа­луй, еще боль­ше по­жа­леть!.. Дру­гие, ка­жет­ся мне, смо­гут луч­ше ре­шить, та­кая ли уж я по­сто­рон­няя, ка­кою вы ме­ня хо­ти­те тут счи­тать… так ли уж я на­зой­ли­ва, что ме­ня из до­ма Кар­ла Фран­ка го­нят, как со­ба­ку… Быть мо­жет, ко­гда-ни­будь еще вы­яс­нит­ся, кто бы­ла дей­стви­тель­но на­зой­ли­вой… Ах, так вот она, сфе­ра «са­мо­от­ре­чен­ной доб­ро­ты» и тра­ди­ция «свет­лой че­ло­веч­но­сти», — как се­го­дня пи­са­ли в га­зе­тах… О, прочь от­сю­да!.. Где вы­ход?.. где?..
Бюр­штейн, опе­шив.
В бли­жай­шее вре­мя со­сто­ит­ся, по всей ве­ро­ят­но­сти, пуб­лич­ное по­вто­ре­ние ве­че­ра… Я поз­во­лю се­бе, в этом слу­чае…
Ма­рия.
Бла­го­да­рю… Бла­го­да­рю… В по­вто­ре­нии я не нуж­да­юсь… Это­го при­е­ма с ме­ня до­воль­но… до­воль­но… Где?.. Ты здесь, Иоган?.. Пой­дем, по­мо­ги мне сой­ти по лест­ни­це, — мне труд­но хо­дить… Ах ты, бед­ня­га, опять по­лу­чил из-за ме­ня на­го­няй… Да, нель­зя ста­реть, нель­зя, ес­ли не хо­чешь ис­тлеть в па­мя­ти лю­дей… Пой­дем, спа­си­бо те­бе!
Иоган хо­чет по­ве­сти под ру­ку Ма­рию Фоль­кен­гоф. Но тут впе­ред вы­хо­дит неожи­дан­но Фри­дрих, сле­див­ший за этой сце­ной с быст­ро на­рас­тав­шим в нем гне­вом и вол­не­ни­ем.
Фри­дрих.
Про­сти­те, су­да­ры­ня… Я дол­жен, от име­ни это­го до­ма, при­не­сти вам из­ви­не­ние… Я не имею че­сти вас знать, но слы­шу, что вы мне… что вы хо­те­ли ока­зать мне честь сво­им при­сут­стви­ем на мо­ем ве­че­ре, что вы толь­ко ра­ди это­го пред­при­ня­ли пу­те­ше­ствие… Са­мо со­бой ра­зу­ме­ет­ся, что ме­сто бу­дет вам пре­до­став­ле­но.
Бюр­штейн, де­ла­ет дви­же­ние ру­кою.
Фри­дрих, энер­гич­но.
По­вто­ряю: это ра­зу­ме­ет­ся са­мо со­бою, ибо я ве­лю ско­рее уда­лить кри­ти­ков и празд­ных слу­ша­те­лей… И я уве­рен, что дей­ствую в ду­хе от­ца, не до­пус­кая, чтобы кто-ли­бо ушел огор­чен­ным из его до­ма.
Ма­рия, оста­но­вив­шись в вол­не­нии.
Ах… вы так… вы так…
Под­хо­дит бли­же и го­во­рит взвол­но­ван­но.
Вы так по­хо­жи на него!.. И го­лос!.. Со­всем его го­лос… Да, вы Фри­дрих Франк…
Овла­де­вая со­бою.
Я вам очень бла­го­дар­на и охот­но при­ня­ла бы ва­ше ми­лое при­гла­ше­ние… Вы пра­вы: та­ко­во бы­ло мое же­ла­ние — без огор­че­ния и толь­ко с доб­рым вос­по­ми­на­ни­ем по­ки­нуть этот дом… Но те­перь оно уже ис­пол­ни­лось: я ви­де­ла вас, го­во­ри­ла с ва­ми, и вы… от­нес­лись ко мне ина­че, чем дру­гие… Боль­ше я вас утруж­дать не хо­чу… Я вам очень бла­го­дар­на… бла­го­да­рю вас, Фри­дрих Франк.
Фри­дрих.
Но те­перь уж я про­шу вас остать­ся и при­сут­ство­вать на мо­ем ве­че­ре. Так ма­ло лю­дей при­дет сю­да се­го­дня ра­ди ме­ня, что я не хо­чу ли­шать­ся тех, кто, дей­стви­тель­но, мною ин­те­ре­су­ет­ся. Про­шу вас, ока­жи­те мне честь сво­им при­сут­стви­ем… Поз­воль­те мне по­ве­сти вас в зал… Вы, я уве­рен, не за­хо­ти­те от­ка­зать мне в этой ра­до­сти.
Пред­ла­га­ет ей ру­ку.
Ма­рия, взяв его под ру­ку.
Как вы ко мне доб­ры… Спа­си­бо… Ни­ко­гда я не мог­ла се­бе пред­ста­вить, что вам слу­чит­ся еще раз быть опо­рою этой дрях­лой ру­ке…
Ухо­дит, опи­ра­ясь на ру­ку по­чти­тель­но под­дер­жи­ва­ю­ще­го ее Фри­дри­ха, через глав­ную дверь, ни на ко­го не гля­дя и ни с нем не про­ща­ясь.
ДВЕНАДЦАТОЕ ЯВЛЕНИЕ.
Лео­но­ра, по­блед­нев от гне­ва, ко­гда Фри­дрих пред­ло­жил ру­ку Ма­рии Фоль­кен­гоф, сто­ит несколь­ко мгно­ве­ний при­сло­нясь к ок­ну и вдруг раз­ра­жа­ет­ся злоб­ны­ми кри­ка­ми.
Иоган! Я при­ка­за­ла те­бе ни­ко­го не впус­кать! Я знаю, что ты трид­цать лет жи­вешь в до­ме и что это даст те­бе из­вест­ные пра­ва. Но я за­пре­щаю те­бе, раз на­все­гда, не ис­пол­нять мо­их при­ка­за­ний! Ес­ли те­бе не по­до­ба­ет слу­шать­ся или ты не хо­чешь слу­шать, что те­бе го­во­рят, то ни­кто те­бя не дер­жит здесь…
Кла­рисса.
Ма­ма, да что ты…
Лео­но­ра.
Я за­пре­щаю в мо­ем до­ме вме­ши­вать­ся в мои рас­по­ря­же­ния! Мо­жешь у се­бя до­ма де­лать, что хо­чешь! А здесь при­ка­зы­ваю я! Все вы про­тив ме­ня вос­ста­ли, — о наг­лой бес­такт­но­сти Фри­дри­ха я уж и не го­во­рю. Но ты не суй­ся в де­ла, ко­то­рых не по­ни­ма­ешь, и сту­пай луч­ше к го­стям! И ты Иоган — марш вниз! На свое ме­сто!
Кла­рисса ухо­дит, об­ме­няв­шись изум­лен­ны­ми взг­ля­да­ми с Бюр­штей­ном. Иоган со­би­рал­ся что-то ска­зать, но опус­ка­ет го­ло­ву и сле­ду­ет за нею.
ТРИНАДЦАТОЕ ЯВЛЕНИЕ.
Бюр­штейн.
Фрау Лео­но­ра, вы, мо­жет быть, и на ме­ня на­бро­си­тесь… Но я дол­жен при­знать­ся, что ни­че­го ре­ши­тель­но не по­нял… ни ва­ше­го вол­не­ния… ни всей этой сце­ны… В пер­вый раз, с тех пор как я вас знаю, вы те­ря­е­те, в мо­ем при­сут­ствии, власть над со­бою…
Лео­но­ра.
Я не вы­но­шу бес­со­вест­ных лю­дей!.. Как по­сме­ла она пе­ре­шаг­нуть этот по­рог… под­нять­ся сю­да, в мои ком­на­ты!..
Бюр­штейн.
Но… Я ведь ни­че­го не знаю… Кто же эта да­ма?..
Лео­но­ра.
Эта «да­ма»? Кто она? Раз­ве вы не узна­ли ее?
Бюр­штейн.
Нет… Кто?..
Лео­но­ра.
Уж не хо­ти­те ли вы ме­ня убе­дить, что вы, до­ве­рен­ный и друг мо­е­го му­жа, как вы лю­би­те ве­ли­чать се­бя, не зна­е­те Ма­рию Фоль­кен­гоф…
Бюр­штейн, по­ра­жен­ный слов­но мол­ни­ей.
Фоль­кен­гоф?.. Ма­рия Фоль­кен­гоф?.. Ма­рия?..
Лео­но­ра.
Да, Ма­рия!.. Ма­рия!.. Я ви­жу, что она, как буд­то, вам не во­все уж чу­жая.
Бюр­штейн, все еще вне се­бя от изум­ле­ния.
Но поз­воль­те… Как же это мо­жет быть?.. Ведь это пря­мо непо­сти­жи­мо!
Лео­но­ра.
Вы, ка­жет­ся, на­чи­на­е­те по­ни­мать мое воз­буж­де­ние…
Бюр­штейн.
Но… Фрау Лео­но­ра… ра­ди со­зда­те­ля… Вы ведь го­во­ри­ли все­гда, что она умер­ла?..
Лео­но­ра.
Для ме­ня она умер­ла.
Бюр­штейн.
Умер­ла за мо­рем, в Аме­ри­ке?..
Лео­но­ра.
А вот ви­ди­те… она здрав­ству­ет и чув­ству­ет се­бя очень бод­ро… Она про­ник­ла в мой дом… Мой сын по­вел ее под ру­ку в боль­шой зал, где со­бра­лись все дру­зья, и пред­ста­вит ее все­му об­ще­ству… Это про­из­ве­дет сен­са­цию… На­ши доб­рые дру­зья бу­дут крайне за­ин­те­ре­со­ва­ны… Впро­чем, я ви­жу, и вам не тер­пит­ся… Вам то­же хо­те­лось бы по­бе­жать вниз… Сде­лай­те ми­лость… По­жа­луй­ста, сту­пай­те ту­да, — я ни­ко­го не дер­жу… По­сле­дуй­те при­ме­ру мо­е­го ве­ли­ко­леп­но­го сы­на!..
Бюр­штейн, не слу­шая ее.
Ма­рия Фоль­кен­гоф… Это непо­сти­жи­мо… неве­ро­ят­но… Мне и в го­ло­ву не при­хо­ди­ло… Это ужас­но, ужас­но!.. Как мог­ли вы дер­жать ме­ня и та­ком за­блуж­де­нии, ес­ли зна­ли… Как мог­ли вы утвер­ждать, что ее нет в жи­вых?..
Лео­но­ра, жест­ким то­ном.
Я ду­ма­ла, что вас осве­до­мил Карл… Вы ведь хра­ни­тель его тайн… или, во вся­ком слу­чае, охот­но иг­ра­е­те та­кую роль…
Бюр­штейн, при­хо­дя в бе­шен­ство.
Про­шу вас бро­сить ва­ши кол­ко­сти. Пра­во, те­перь не вре­мя для по­доб­ных шу­ток. Вы бы луч­ше по­ста­ра­лись, в со­здав­шем­ся по­ло­же­нии, со­вла­дать со сво­им дур­ным на­стро­е­ни­ем. До­воль­но и то­го, что вы так нек­ста­ти за­де­ли чув­стви­тель­ность этой несчаст­ной жен­щи­ны! Бы­ло ли это ум­но — пре­до­став­ляю су­дить вам са­мой. Что ж, про­дол­жай­те шу­тить, ес­ли вам угод­но!.. Ско­ро вы уви­ди­те… Я по­нял очень яс­но, что она ска­за­ла…
Лео­но­ра, при­хо­дя в бес­по­кой­ство.
О чем вы это?..
Бюр­штейн.
О том, что эта жен­щи­на, на­ко­нец-то, рас­ска­жет прав­ду; о том, что ва­ша раз­дра­жи­тель­ность, по сча­стью, вы­ве­ла ее из то­го без­мол­вия, в ко­то­ром она, по непо­нят­ной при­чине, пре­бы­ва­ла…
Лео­но­ра.
Вы ду­ма­е­те, что она…
Бюр­штейн.
Она все рас­ска­жет! Все! Все! Не обо­льщай­тесь боль­ше: Ма­рия Фоль­кен­гоф те­перь за­го­во­рит, и она пра­ва, кля­нусь, она бу­дет пра­ва, раз в до­ме Кар­ла Фран­ка ее на­зы­ва­ют по­сто­рон­нею… О, это бу­дет кру­ше­ни­ем, по­зо­ром, нес­лы­хан­ным по­зо­ром!.. А я-то, ду­рак, поз­во­лял се­бя мо­ро­чить и мо­ро­чил дру­гих… О, ка­кой по­зор, ка­кой стыд!.. Ка­кой ненуж­ный и бес­смыс­лен­ный по­зор!
Лео­но­ра.
Пусть она го­во­рит, что хо­чет. Ни­кто ей не по­ве­рит.
Бюр­штейн.
Все! Все по­ве­рят ей! Раз­ве вы не чув­ству­е­те все­об­ще­го по­до­зре­ния?.. А это недав­нее за­ме­ча­ние Фран­ца Мей­сте­ра о том, что бы­ли, по­ви­ди­мо­му, до­пу­ще­ны ошиб­ки, ко­то­рые, на­до на­де­ять­ся, вско­ре бу­дут ис­прав­ле­ны… А за­тем… у нее ведь долж­ны быть пись­ма… его пись­ма…
Лео­но­ра.
У нее боль­ше нет пи­сем. Она их со­жгла.
Бюр­штейн.
От­ку­да вы это зна­е­те?
Лео­но­ра.
Так она обе­ща­ла. В сво­ем по­след­нем пись­ме к нему.
Бюр­штейн.
И вы это­му ве­ри­те? Жен­щи­ны обе­ща­ют та­кие ве­щи, но не де­ла­ют их. Пи­сем и до­ку­мен­тов та­ких лю­дей, как Карл-Ама­дей Франк, не сжи­га­ют… Это сде­ла­ла толь­ко од­на жен­щи­на… Толь­ко она бы­ла так бе­ше­но че­сто­лю­би­ва… А я, я дал се­бя уго­во­рить…
Лео­но­ра.
Я са­ма от­ве­чаю за свое по­ве­де­ние. На мне ле­жа­ла обя­зан­ность со­хра­нить об­раз это­го един­ствен­но­го че­ло­ве­ка в чи­сто­те для его на­ро­да, и я бы­ла вы­нуж­де­на… ра­ди это­го… на неко­то­рые по­ступ­ки…
Бюр­штейн.
По­ступ­ки?.. Ложь с на­ча­ла до кон­ца!.. У вас… у вас на со­ве­сти все… Вам при­дет­ся за это от­ве­тить… Я сам был од­ним из об­ма­ну­тых… Я сам был в неве­де­нии, да­же ко­гда ду­мал, что все знаю… Вам… вам од­ной при­дет­ся оправ­ды­вать­ся… Вы умыш­лен­но за­ста­ви­ли ме­ня лгать… из-за ва­шей неисто­вой рев­но­сти и вла­сто­лю­бия, ко­то­рое стре­мит­ся по­ра­бо­тить да­же мерт­ве­ца, по­доб­но то­му, как оно ста­ра­лось его скру­тить при жиз­ни… Вы… толь­ко вы…
ЧЕТЫРНАДЦАТОЕ ЯВЛЕНИЕ.
Фри­дрих, во­шед­ший во вре­мя по­след­них слов.
Бюр­штейн! В ка­ком тоне вы го­во­ри­те с мо­ей ма­те­рью?..
Сму­щен­ное мол­ча­ние.
Во­об­ще, что здесь про­ис­хо­дит?.. За две ком­на­ты я слы­шу кри­ки, меж­ду тем, как вни­зу го­сти уже ждут… Я ви­жу, как на ста­рую жен­щи­ну на­бра­сы­ва­ют­ся, как на бро­дя­чую со­ба­ку… и при этом умал­чи­ва­ют о чем-то, ве­дут се­бя та­ин­ствен­но… Я то­же в пра­ве знать, что про­ис­хо­дит в этом до­ме!
По­мол­чав.
Кто эта да­ма?
Бюр­штейн.
Спро­си свою мать. Она те­бе мо­жет объ­яс­нить это луч­ше всех.
Лео­но­ра.
В свое вре­мя. Те­перь у вас есть дру­гая за­бо­та. Это не так важ­но.
Фри­дрих.
Для ме­ня важ­но все, что ка­са­ет­ся мо­е­го от­ца… А осо­бен­но все то, что, как я чув­ствую, хо­тят от ме­ня ута­ить… Я не поз­во­ляю что-ли­бо скры­вать от ме­ня… Кто эта да­ма?
Лео­но­ра.
А я не поз­во­ляю при­ка­зы­вать мне! И еще не ско­ро поз­во­лю! Эк­за­ме­нуй ко­го хо­чешь…
Фри­дрих.
Я же­лаю это знать и узнаю. Я ви­жу, она во все по­свя­ще­на…
Лео­но­ра, быст­ро.
Она те­бе что-ни­будь ска­за­ла?
Фри­дрих.
Нет… но я ведь ви­жу, что она зна­ет Иога­на… го­во­рит ему «ты»… на­зы­ва­ет те­бя но име­ни… И за­тем, все вы в та­ком смя­те­нии… А ведь ме­ня учи­ли, что это дом от­кры­тых две­рей… Сле­до­ва­тель­но, я в пра­ве…
ПЯТНАДЦАТОЕ ЯВЛЕНИЕ.
Иоган, вбе­гая.
Его вы­со­че­ство ве­ли­кий гер­цог подъ­е­хал!
Лео­но­ра, ра­ду­ясь по­во­ду.
Пой­дем­те, Бюр­штейн… Ве­ли­те на­чи­нать… Я пой­ду его встре­тить.
По­спеш­но вы­хо­дят в глав­ную дверь. Иоган на­прав­ля­ет­ся сле­дом за нею.
Фри­дрих, удер­жи­вая его.
Иоган… по­стой… Я хо­чу те­бя кое о чем спро­сить… Иоган, по­слу­шай, — те­перь мы од­ни, все они за­ня­ты, — по­слу­шай, мой слав­ный… ты в до­ме — един­ствен­ный с кем я мо­гу го­во­рить об от­це, по­то­му что ты лю­бил его са­мо­го, а не его сла­ву, по­то­му что ты был ему, дей­стви­тель­но, дру­гом… И по­это­му они те­бя не лю­бят, на­ши но­вые дру­зья… По­слу­шай, Иоган… Все они из­бе­га­ют от­ве­та, но ты мне ска­жешь от­кро­вен­но, не прав­да ли, кто эта да­ма?
Иоган, бо­яз­ли­во.
Да как же мне ска­зать вам… ес­ли ма­ма­ша…
Фри­дрих.
Я уже не ре­бе­нок… Мы взрос­лые лю­ди и долж­ны друг дру­гу до­ве­рять… Но, мо­жет быть, у те­бя нет ко мне до­ве­рия?..
Иоган.
По­ми­луй­те!.. Вы ведь зна­е­те…
Фри­дрих.
То­гда ска­жи мне пря­мо: кто эта жен­щи­на?
Иоган.
Да ведь это… это… фрау Фоль­кен­гоф.
Фри­дрих.
Фоль­кен­гоф?.. Фоль­кен­гоф?.. Ни­ко­гда не слы­шал… Нет, по­го­ди… Я как буд­то что-то вспо­ми­наю, очень от­да­лен­ное… Фоль­кен­гоф?.. В ран­нем дет­стве я, как буд­то, слы­шал эго имя… Фоль­кен­гоф?.. Ма­рия… Не прав­да ли, Ма­рия Фоль­кен­гоф?
Иоган ки­ва­ет утвер­ди­тель­но го­ло­вою.
Фри­дрих.
Те­перь я смут­но при­по­ми­наю… Ко­гда отец еще жил… — я слы­шал… По­го­ди… те­перь я знаю… На пись­мен­ном сто­ле бы­ла фо­то­гра­фия… и на ней над­пись: «Ма­рия»… А! вот по­че­му это стран­ное ощу­ще­ние… Как толь­ко по­яви­лась эта жен­щи­на, мне по­чу­ди­лось, буд­то я дав­но ее ви­дел, очень дав­но… Я по­чув­ство­вал сход­ство и не знал, с кем… Так вот оно что… Вот по­че­му… Ах, как яс­но ви­жу я те­перь этот порт­рет, а ведь с тех пор я ни ра­зу его не ви­дел… Он ис­чез с той по­ры со сто­ла… А они мне го­во­ри­ли, все­гда го­во­ри­ли, что со дня его смер­ти все оста­ви­ли нетро­ну­тым… Стран­но… стран­но…
Он по­гру­жа­ет­ся в меч­та­тель­ное раз­ду­мье, по­том об­ра­ща­ет­ся вдруг к Иога­ну.
Ты дав­но ее зна­ешь?
Иоган ки­ва­ет го­ло­вою.
Фри­дрих.
Еще до же­нить­бы от­ца?
Иоган ки­ва­ет.
Фри­дрих.
По Бре­ме­ну?
Иоган де­ла­ет от­ри­ца­тель­ный жест.
Фри­дрих.
По Гам­бур­гу?.. По Фло­рен­ции?..
Иоган сно­ва де­ла­ет от­ри­ца­тель­ный жест.
Фри­дрих.
Так где же?.. Боль­ше отец мой ни­где ведь не был до сво­е­го об­ру­че­ния?.. По­го­ди… нет… Так где же, ска­жи?..
Иоган.
В Ши­льоне.
Фри­дрих.
В Ши­льоне?.. Ко­гда же отец был в Ши­льоне?.. Об этом ни­где не упо­ми­на­ет­ся… Ни у Бюр­штей­на… ни в пись­мах… ни в днев­ни­ке… Стран­но!.. И все же… по­го­ди-ка, по­го­ди… Ши­льон?.. круг­лая баш­ня у Же­нев­ско­го озе­ра, не прав­да ли?
Иоган ки­ва­ет го­ло­вой.
Фри­дрих.
Те­перь она вста­ет пе­ре­до мною вполне от­чет­ли­во… А ведь ис­чез­ла и эта кар­ти­на… Она ви­се­ла сле­ва над пись­мен­ным сто­лом… как раз над порт­ре­том… Как стран­но… И я си­дел у от­ца на ко­ле­нях, и он рас­ска­зы­вал мне… об од­ном уз­ни­ке, ко­то­рый ног­тя­ми про­рыл се­бе лест­ни­цу в камне… О, как я это пом­ню!.. Это ме­ня взвол­но­ва­ло, и я спро­сил его: «Ты был там то­же уз­ни­ком?» А он улыб­нул­ся: «Нет… там я был сво­бод­ным, в пер­вый раз!» Как все это вдруг ожи­ло в мо­ей па­мя­ти… И ведь мне это не снит­ся… Иоган, не прав­да ли, ты ее то­же ви­дел, эту кар­ти­ну?..
Иоган ки­ва­ет го­ло­вою.
Фри­дрих.
И ее нет… Она ис­чез­ла… со вре­ме­ни его кон­чи­ны — ис­чез­ла… От­че­го они все это скры­ва­ют?.. O, я чув­ствую, что они скры­ва­ют нечто боль­шее… Они хо­тят что-то по­хо­ро­нить, убить, но я чув­ствую: оно жи­во… Тай­на… и у них есть тай­на… От­кры­тые две­ри, про­зрач­ные сте­ны, но под по­ро­гом что-то схо­ро­не­но… что-то от­цов­ское, че­го мне знать нель­зя, что-то им при­над­ле­жа­щее, о чем я не дол­жен по­до­зре­вать… И она, эта жен­щи­на, к это­му при­част­на… Фоль­кен­гоф, Ма­рия Фоль­кен­гоф?..
Иоган.
Вы толь­ко ни­че­го им не го­во­ри­те…
Фри­дрих.
Нет, Иоган… Все ска­жет­ся са­мо со­бою… Как стран­но, что эта жен­щи­на при­е­ха­ла как раз се­го­дня, в день мо­е­го де­бю­та… У ме­ня бы­ло та­кое ощу­ще­ние, слов­но я вдруг услы­шал его го­лос, ко­то­рый зву­чал по-ино­му, и его об­раз…
Он оста­нав­ли­ва­ет­ся пе­ред порт­ре­том от­ца.
Уди­ви­тель­ная вещь: с той ми­ну­ты, как я знаю, что тут есть тай­на, мне лег­че ды­шать. И я сра­зу все по­нял, лишь толь­ко уви­дел ее: она ко мне по­до­шла, как ес­ли бы ме­ня ис­ка­ла… Стран­но… стран­ный день…
ЯВЛЕНИЕ ШЕСТНАДЦАТОЕ.
Бюр­штейн по­спеш­но вхо­дит, за­и­ка­ет­ся.
Фри­дрих… ве­ли­кий гер­цог… он хо­чет с то­бою го­во­рить… преж­де все­го, он спро­сил о те­бе… Умо­ляю те­бя… не упрямь­ся те­перь… сде­лай мне одол­же­ние, пой­дем к нему вниз.
Фри­дрих, спо­кой­но и ве­се­ло.
По­че­му же мне к нему не пой­ти?.. С удо­воль­стви­ем.
Бюр­штейн, опе­шив.
Да?.. Я толь­ко ду­мал… Мы опа­са­лись… Ты был рань­ше так взвол­но­ван… Что слу­чи­лось?
Фри­дрих.
Ах, мы вол­ну­ем­ся из-за пу­стя­ков, и пу­стяк же мо­жет нас, в свою оче­редь, успо­ко­ить… Да, я по­чти ве­сел, ми­лый Бюр­штейн… Ви­ди­те, бы­ва­ют та­кие стран­ные слу­чай­но­сти…
Оста­нав­ли­ва­ет­ся пе­ред порт­ре­том от­ца.
По­смот­ри­те… Ты­ся­чу раз про­хо­дил я ми­мо это­го порт­ре­та, а се­го­дня в пер­вый раз ви­жу, как во­круг его рта иг­ра­ет усмеш­ка… еле за­мет­ная усмеш­ка… ка­кая бы­ва­ет у тех, кто дер­жит что-ни­будь в сек­ре­те… и ко­то­рую по­ни­ма­ешь толь­ко то­гда, ко­гда сам… сам уме­ешь так неза­мет­но усме­хать­ся… Ви­ди­те, Бюр­штейн, это я толь­ко что за­ме­тил, и это ме­ня об­ра­до­ва­ло. Итак, я го­тов! Пой­дем­те к ве­ли­ко­му гер­цо­гу.
На сле­ду­ю­щий день, по­сле обе­да. Про­стая, уз­кая ком­на­та в се­мей­ном пан­си­оне. На сто­ле — ва­за с боль­шим бу­ке­том бе­лых роз. В уг­лу — по­лу­от­кры­тый боль­шой до­рож­ный че­мо­дан.
ПЕРВОЕ ЯВЛЕНИЕ.
Ма­рия Фоль­кен­гоф ле­жит на ди­ване и спит. Раз­да­ет­ся стук в дверь, по­вто­ря­ет­ся несколь­ко раз и все на­стой­чи­вее. Спя­щая по­сте­пен­но про­буж­да­ет­ся. Сно­ва стук. Она вста­ет.
Вой­ди­те!
Гор­нич­ная.
Про­сти­те, су­да­ры­ня, что по­ме­ша­ла… Один гос­по­дин ждет в ко­ри­до­ре и спра­ши­ва­ет, мо­же­те ли вы его при­нять.
Ма­рия.
Я?.. я?.. Не ошиб­ка ли это?.. По­до­жди­те-ка ми­нут­ку, я еще не со­всем оч­ну­лась… Кто он?
Гор­нич­ная по­да­ет ей на под­но­се ви­зит­ную кар­точ­ку.
Ах, мой лорнет… где он… так я ни­че­го не ви­жу.
Гор­нич­ная пе­ре­да­ет ей лорнет, взяв его со сто­ла.
Бла­го­да­рю вас.
Гля­дит на кар­точ­ку.
Бюр­штейн?.. Док­тор Гер­ман Бюр­штейн?.. Ах, вот что!.. Что ему по­на­до­би­лось?.. Ну, что ж… про­си­те вой­ти… По­до­жди­те ми­ну­ту — мне на­до се­бя немно­го при­ве­сти в по­ря­док… Вот так, те­перь мож­но.
Бюр­штейн, вхо­дя в дверь, ко­то­рую от­кры­ла пе­ред ним де­вуш­ка.
Про­шу про­стить за бес­по­кой­ство, су­да­ры­ня… Док­тор Бюр­штейн!.. Я имел удо­воль­ствие вче­ра вам пред­ста­вить­ся… Я не по­ме­шал?
Ма­рия.
Нет, нет… по­жа­луй­ста.
Бюр­штейн сму­щен­но кла­ня­ет­ся. На­сту­па­ет мол­ча­ние, ко­то­рое ста­но­вит­ся по­сте­пен­но тя­гост­ным.
Ма­рия.
Не при­ся­де­те ли, гос­по­дин док­тор?
Бюр­штейн.
Бла­го­да­рю вас… очень бла­го­да­рен.
Са­дит­ся.
Вам, быть мо­жет, по­ка­жет­ся сме­лым, что я без при­гла­ше­ния поз­во­лил се­бе явить­ся сю­да… Я был… я не имел вче­ра воз­мож­но­сти… мне бы­ло так невы­ра­зи­мо тя­гост­но, что я вче­ра не мог сра­зу ис­пол­нить ва­ше же­ла­ние… Я при­шел толь­ко для то­го, чтобы это вам объ­яс­нить.
Ма­рия, спо­кой­но, но от­нюдь но лю­без­но.
Но ведь мне да­ли пре­крас­ное ме­сто, луч­ше­го я не мог­ла и же­лать.
Бюр­штейн.
Это… это ме­ня очень ра­ду­ет… Я для то­го толь­ко и при­шел… Я ис­пы­ты­вал по­треб­ность за­явить вам лич­но, что к это­му… ин­ци­ден­ту я со­вер­шен­но непри­ча­стен… Мне хо­те­лось бы, чтобы вы не за­блуж­да­лись на­счет мо­е­го от­но­ше­ния к нему… Нам бы­ло бы тя­гост­но, ес­ли бы от это­го ве­че­ра у вас со­хра­нил­ся ка­кой-ли­бо непри­ят­ный оса­док…
Ма­рия.
Про­сти­те, я вас пре­рву, гос­по­дин док­тор… Я не знаю, пра­виль­но ли по­ни­маю вас. Го­во­ри­те ли вы от се­бя, под вли­я­ни­ем соб­ствен­ных ощу­ще­ний, или на вас воз­ло­же­но ка­кое-ни­будь по­ру­че­ние?..
Бюр­штейн.
О нет… ни­сколь­ко… Про­сто, у ме­ня бы­ла по­треб­ность…
Ма­рия.
Я спро­си­ла так по­то­му, что вы ска­за­ли: «нам» бы­ло бы тя­гост­но…
Бюр­штейн.
Мы, ви­ди­те ли… мы так объ­еди­не­ны в этом до­ме из­вест­ною общ­но­стью, тра­ди­ци­ей… Это, так ска­зать, во­шло у нас, вслед­ствие общ­но­сти, в при­выч­ку… Про­сти­те, что я так непра­виль­но вы­ра­зил­ся.
Ма­рия.
Ах, вот как!.. Я, впро­чем, ина­че и не ду­ма­ла… Ме­ня изу­мил бы дру­гой от­вет.
Бюр­штейн мол­чит. Ма­рия не при­хо­дит ему на по­мощь. Мол­ча­ние сно­ва ста­но­вит­ся тя­гост­ным.
Нет, имен­но это… имен­но это хо­тел я вам ска­зать, — что прит­ти сю­да бы­ло для ме­ня лич­ною, ис­клю­чи­тель­но лич­ною по­треб­но­стью… Я ведь толь­ко вче­ра ве­че­ром узнал, слиш­ком позд­но узнал, кто вы.
Ма­рия.
Про­сти­те, я вас еще раз пре­рву… Кто же я та­кая?
Бюр­штейн.
Но, су­да­ры­ня… Я не знаю, из­вест­но ли вам, в ка­ких от­но­ше­ни­ях я был с по­кой­ным; я по­свя­тил всю свою жизнь ис­сле­до­ва­нию его твор­че­ства… ему, толь­ко ему… Я изу­чаю мель­чай­шие по­дроб­но­сти его жиз­ни, и вся­кий, кто был ему ко­гда-ли­бо бли­зок, пред­став­ля­ет со­бою для ме­ня от­кро­ве­ние. Са­мо со­бой ра­зу­ме­ет­ся, что ко­гда я услы­шал вче­ра о ва­шем при­ез­де, то пер­вым мо­им по­буж­де­ни­ем бы­ло вас разыс­кать… На­ше по­яв­ле­ние — ведь это для ме­ня со­бы­тие, ни с чем несрав­ни­мое пе­ре­жи­ва­ние.
Ма­рия.
Ста­ло быть, я, по ва­ше­му мне­нию, бы­ла близ­ка Кар­лу-Ама­дею Фран­ку? Стран­но! Что вну­ши­ло вам та­кое пред­по­ло­же­ние?
Бюр­штейн.
Но по­ми­луй­те, су­да­ры­ня… Что за скром­ность! Я ис­сле­до­ва­тель его жиз­ни, и знаю… знаю все зна­че­ние…
Ма­рия.
Вот как?.. Вы зна­е­те?.. С ка­ких же пор из­вест­но нам это зна­че­ние?..
Бюр­штейн, за­пи­на­ясь.
С тех пор, как… Я, ра­зу­ме­ет­ся, дав­но уже знал… но толь­ко от­ры­воч­но… Мне недо­ста­ва­ло об­щей кар­ти­ны… Я знал толь­ко… в об­щих чер­тах…
Ма­рия.
Я спра­ши­ваю об этом лишь по­то­му, что чи­та­ла ва­шу био­гра­фию, да­же неод­но­крат­но, все че­ты­ре то­ма… Она ведь очень, очень по­дроб­на… По­ис­ти­не по­ра­зи­тель­но, как на­счет по­пу­гая и со­ба­ки Кар­ла вам уда­лось уста­но­вить день их по­яв­ле­ния в до­ме и сколь­ко бы­ло за них упла­че­но про­дав­цу… Она очень по­дроб­на, ва­ша био­гра­фия, там, где она хо­чет быть по­дроб­ною. Но я не мо­гу при­пом­нить, чтобы хоть од­ной стро­кой, во всем сво­ем со­чи­не­нии, вы упо­мя­ну­ли о том, что со­об­ща­е­те мне те­перь, — о том, что и… име­ла осо­бен­ное зна­че­ние в жиз­ни Кар­ла-Ама­дея Фран­ка. Неуже­ли я это про­гля­де­ла?
Бюр­штейн.
Био­гра­фия… Ах, мне тя­же­ло, что вы о ней го­во­ри­те… Ни­кто не зна­ет луч­ше ме­ня, как она не-пол­на и преж­дев­ре­мен­на. Это толь­ко эс­киз… глав­ный же труд я под­го­тов­ляю уже в те­че­ние мно­гих лет… Имен­но по­это­му ва­ши разъ­яс­не­ния бы­ли бы для ме­ня те­перь бес­ко­неч­но цен­ны. Вот по­че­му я об­ра­ща­юсь имен­но к вам…
Ма­рия.
От­че­го же ко мне? То, что я знаю о се­бе, из­вест­но так­же фрау Лео­но­ре, ко­то­рой вы в пре­ди­сло­вии по­е­те та­кой вос­тор­жен­ный гимн, ри­суя ее бес­при­страст­ною сви­де­тель­ни­цею его жиз­ни. Как знать, не при­страст­на ли я уже в на­сто­я­щее вре­мя… Ес­ли бы вы об­ра­ти­лись ко мне де­сять, два­дцать лет то­му на­зад, то­гда еще, по­жа­луй… Но ведь я не по­лу­чи­ла от вас ни од­но­го от­кры­то­го пись­ма… Ныне я вторг­лась бы в ва­ше со­чи­не­ние с боль­шим… да, с боль­шим че­сто­лю­би­ем. Так уж луч­ше мне остать­ся по­сто­рон­нею, как ме­ня на­зва­ли вче­ра. Нет, от мо­е­го со­труд­ни­че­ства вам, как био­гра­фу, на­до от­ка­зать­ся, раз на­все­гда!
Бюр­штейн.
По­сле ска­зан­но­го ва­ми, я ви­жу, что не мо­гу на­де­ять­ся на ис­пол­не­ние мо­ей прось­бы… Я, ко­неч­но, со­вер­шил непро­сти­тель­ную ошиб­ку, на­пе­ча­тав это со­чи­не­ние, в ко­то­ром, во­об­ще, мно­го невер­но­го.
Ма­рия.
Очень мно­го… гос­по­дин Бюр­штейн… Вы спо­кой­но мог­ли бы ска­зать: по­чти все.
Бюр­штейн.
Ваш при­го­вор по­кры­ва­ет ме­ня сты­дом. Но я не мо­гу, к со­жа­ле­нию, счи­тать его неспра­вед­ли­вым… Я не мо­гу вам объ­яс­нить, как… как все это про­изо­шло, и по­че­му в мой труд вк­ра­лось так мно­го неточ­но­стей. Мне са­мо­му это те­перь непо­нят­но. Я знаю толь­ко, что на ва­ше до­ве­рие рас­счи­ты­вать не мо­гу, и мне… мне сто­ил мно­го тру­да се­го­дняш­ний мой ви­зит к вам. Я знал, что мне при­дет­ся сто­ять пе­ред ва­ми при­сты­жен­ным, как я те­перь стою, но я это сде­лал… ра­ди мо­е­го бу­ду­ще­го тру­да, ко­то­ро­му я от­дал свою жизнь. Я на­де­ял­ся по­лу­чить от вас неко­то­рые… фак­ти­че­ские дан­ные, до­ныне оста­вав­ши­е­ся мне неиз­вест­ны­ми…
Ма­рия.
Что вы ра­зу­ме­е­те под фак­ти­че­ски­ми дан­ны­ми? Я вас не вполне по­ни­маю…
Бюр­штейн.
Неко­то­рые… соб­ствен­но­руч­ные до­ку­мен­ты Кар­ла-Ама­дея Фран­ка… или, или, мо­жет быть, пись­ма…
Ма­рия.
Пись­ма ко мне?
Бюр­штейн.
Но ведь у вас долж­ны быть… за столь­ко лет… их долж­на быть це­лая сот­ня, ес­ли не боль­ше.
Ма­рия.
У ме­ня нет боль­ше пи­сем.
Бюр­штейн, взвол­но­ван­но.
Ста­ло быть, вы их в са­мом де­ле со­жгли? О, как мог­ли вы… как мог­ли вы это сде­лать!.. Пись­ма Кар­ла-Ама­дея Фран­ка!.. Ведь это, долж­но быть, та­кое ве­ли­ко­ле­пие!
Ма­рия.
Что на­ве­ло вас на мысль, что я эти пись­ма со­жгла?
Бюр­штейн.
Но… ведь вы пи­са­ли…
Ма­рия, по­ры­ви­сто вста­ет.
Бла­го­да­рю вас, док­тор Бюр­штейн! Все же ваш ви­зит ока­зал­ся не вполне бес­по­лез­ным. Для ме­ня, по край­ней ме­ре. Те­перь для нас обо­их по­ло­же­ние яс­но, и для вас, и для ме­ня. Я знаю те­перь, за­чем вы при­шли и че­го хо­ти­те. Нам нече­го боль­ше в прят­ки иг­рать. Вы или Лео­но­ра про­чи­та­ли мои пись­ма к Кар­лу, хо­тя по­сле его смер­ти я три ра­за тре­бо­ва­ла их об­рат­но, и вы мне лга­ли, буд­то они уни­что­же­ны. Те­перь я знаю, кто их уни­что­жил. Вы оба, та­ким об­ра­зом, зна­ли всю прав­ду и вы из­вра­ти­ли ее, как из­вра­ти­ли всю жизнь Кар­ла-Ама­дея Фран­ка, — или как вам угод­но вы­ра­жать­ся, «иде­а­ли­зи­ро­ва­ли» ее. Лео­но­ра в сво­ей бе­ше­ной рев­но­сти по­шла на об­ман, нес­лы­хан­ный по сво­ей дер­зо­сти, и те­перь, дро­жа, как бы я его не раз­об­ла­чи­ла, по­сла­ла вас ко мне. Пись­ма! Да, пись­ма, — вот вы че­го бо­и­тесь, и вам хо­те­лось бы вы­ве­дать, со­жже­ны ли они и мо­же­те ли вы спо­кой­но про­дол­жать лга­нье. Вот за­чем вы при­шли, Гер­ман Бюр­штейн, толь­ко за этим!
Бюр­штейн по­ры­ва­ет­ся что-то ска­зать.
Ма­рия.
Те­перь я знаю все, и вы то­же сей­час узна­е­те все, что на­до. Успо­кой­те, ес­ли мо­же­те, фрау Лео­но­ру, но ска­жи­те ей, что пись­ма не со­жже­ны. Один раз в жиз­ни я со­лга­ла, ко­гда обе­ща­ла их сжечь, — в то вре­мя, кля­нусь, та­ко­во бы­ло мое ис­крен­нее на­ме­ре­ние, но у ме­ня не хва­ти­ло по­том сил, — ру­ка моя не под­ня­лась на это де­ло, и серд­це про­тив него вос­ста­ло… Но вы… вы лга­ли сот­ни раз! Нет, пись­ма не со­жже­ны, Гер­ман Бюр­штейн, и все они еще у ме­ня… все, все, все! Быть мо­жет, в до­ме ве­ли­ких иде­а­лов и тра­ди­ций сжи­га­ют пись­ма Кар­ла-Ама­дея Фран­ка, кром­са­ют его днев­ни­ки и под­де­лы­ва­ют их, ра­ди гер­ман­ско­го на­ро­да и, ра­зу­ме­ет­ся, ра­ди Лео­но­ры Франк. Я это­го не сде­ла­ла. Я бы­ла бед­на всю жизнь и оста­лась бед­ной. На­шлись лю­ди, не до­ве­ряв­шие гос­по­ди­ну Бюр­штей­ну; они разыс­ка­ли ме­ня и пред­ла­га­ли мне пач­ки кре­ди­ток вза­мен пи­сем или вос­по­ми­на­ний, но я скры­ва­ла их, мол­ча­ла трид­цать лет и ско­рее умер­ла бы от го­ло­да, чем от­да­ла бы их вам или дру­гим… Я пред­по­чла бы от­дать мою жизнь, мою жал­кую жизнь, чем ту, ко­то­рая неко­гда бы­ла мо­ей. Все эти пись­ма у ме­ня: ни од­на стро­ка, ни од­но сло­во, ни один неис­пи­сан­ный ли­сток не утра­чен! Все они у ме­ня, все, все, все!..
Она под­хо­дит к сун­ду­ку, вы­ни­ма­ет из него ла­рец и дро­жа­щей ру­кою вк­ла­ды­ва­ет клю­чик в сква­жи­ну.
Все, но я ско­рее умру, чем вы­дам хо­тя бы од­но сло­во; я ско­рее дам се­бе ру­ку сжечь, чем хо­тя бы один ли­сток.
Она от­кры­ва­ет ла­рец и вы­бра­сы­ва­ет бу­ма­ги на стол.
Вот они… все, на­чи­ная от пер­во­го, ко­то­рое он на­пи­сал мне со­рок че­ты­ре го­да то­му на­зад, и кон­чая по­след­ним, пи­сан­ным ка­ран­да­шом, на смерт­ном од­ре… Я уже не раз­би­раю их как сле­ду­ет… гла­за мои слиш­ком сла­бы, но я их знаю на­изусть, — так ча­сто их чи­та­ла, од­на, по но­чам… Паль­ца­ми я чув­ствую и от­ли­чаю каж­дое из них в от­дель­но­сти. О, мои пись­ма, мои де­ти, все, что у ме­ня оста­лось!.. Вот она, тет­радь с его юно­ше­ски­ми сти­ха­ми… ру­ко­пись «Ге­ро и Ле­андр», о ко­то­рой вы лже­те, буд­то он уни­что­жил ее… Вот она, мне по­свя­щен­ная, у вас укра­ден­ная для ме­ня… для ме­ня!..
Бюр­штейн, ослеп­лен­ный ужа­сом и вос­тор­гом.
«Ге­ро и Ле­андр»!.. У вас… у вас ру­ко­пись… и сти­хо­тво­ре­ния… неопуб­ли­ко­ван­ные…
Ма­рия.
Прочь!.. Не смей­те гля­деть на них! Не смей­те при­бли­жать­ся. Они мои, толь­ко мои!.. Ни­че­го не до­ста­нет­ся вам, ни­че­го! Ни­че­го не удаст­ся вам под­де­лать, ис­кром­сать, обо­лгать!.. Неуже­ли вам все­го ма­ло?.. Ни­че­го! Хо­тя бы вы у ме­ня в но­гах ва­ля­лись… Слиш­ком дол­го вы из­мы­ва­лись на­до мною…
Бюр­штейн.
Но, су­да­ры­ня…
Ма­рия.
Ни­че­го… Слиш­ком дол­го я мол­ча­ла… два­дцать лет… Я боль­ше мол­чать не мо­гу, я долж­на об этом крик­нуть… Мир дол­жен услы­шать это, весь мир!.. Жизнь мою я за­гу­би­ла для него, гла­за свои ис­пор­ти­ла ноч­ною ра­бо­тою, паль­цы ис­ко­ло­ла ши­тьем, вы­гнать да­ла се­бя, как со­ба­ка, жи­ла там, в Аме­ри­ке… Но по­хо­ро­нить се­бя я не дам… Вы ду­ма­ли, что я умер­ла, от­то­го что я мол­ча­ла, и уже по­пи­ра­ли но­гой мое имя… Вы ме­ня огра­би­ли… от­то­го что я не обо­ро­ня­лась… Но это, это по­след­нее, я не дам вам украсть, не дам…
Бюр­штейн.
За­кли­наю вас… это не моя ви­на…
Ма­рия.
Но и не моя, кля­нись!.. Я при­е­ха­ла, чтобы за­клю­чить мир… хо­те­ла еще раз по­се­тить мо­ги­лу… уви­деть Фри­дри­ха… О, я ведь так уста­ла, и толь­ко от­дох­нуть я хо­те­ла ду­шою, один толь­ко день… Но она ме­ня про­гна­ла, вы­тол­ка­ла из до­ма… Она, украв­шая у ме­ня все… и его са­мо­го, и его тво­ре­ния… все… А те­перь еще во­ра под­сы­ла­ет ко мне в дом… хо­те­ла бы вы­ку­пить у ме­ня эти бу­ма­ги, не так ли?.. Или вы­ма­нить сло­ва­ми, — вы, мо­жет быть, на­ме­ре­ны оп­ле­сти слад­ки­ми ре­ча­ми ста­рую ду­ру, ко­то­рая все от­да­ла и мол­ча­ла, вы ста­не­те ей льстить, чтобы по­хи­тить у нее по­след­нее?.. Но я ни­че­го боль­ше не от­дам, слы­ши­те, мразь вы эта­кая!.. Ни­че­го!.. Слиш­ком уж мно­го от­да­ла я этой дес­пот­ке… слиш­ком мно­го… Ах!..
У нее кру­жит­ся го­ло­ва, и она хва­та­ет­ся за стол.
Бюр­штейн, под­ска­ки­вая, под­дер­жи­ва­ет ее.
По­жа­луй­ста, успо­кой­тесь… Я вполне по­ни­маю ва­ше вол­не­ние… Но вы за­блуж­да­е­тесь…
Ма­рия, тя­же­ло ды­ша.
Бла­го­да­рю вас, мне лег­че… Это бес­смыс­лен­но с мо­ей сто­ро­ны… но это долж­но бы­ло ко­гда-ни­будь про­рвать­ся на­ру­жу… Слиш­ком дол­го я мол­ча­ла… Впро­чем, даль­ней­ший наш раз­го­вор бес­по­ле­зен. Я хо­чу те­перь толь­ко по­коя, еще немно­го ми­ра… По­жа­луй­ста, ухо­ди­те… Бла­го­да­рю вас за хло­по­ты, — но вы са­ми по­ни­ма­е­те, что это бы­ло бы неле­по… Ска­жи­те са­ми, вы мне чу­жой че­ло­век… ска­жи­те са­ми: раз­ве эти пись­ма, это мое по­след­нее до­сто­я­ние, бы­ли бы в без­опас­но­сти в этом до­ме?.. Ска­жи­те са­ми.
Бюр­штейн мол­чит.
Ма­рия.
От­ве­чай­те же… Ска­жи­те прав­ду…
Бюр­штейн.
Бо­юсь… что нет.
Ма­рия, глу­бо­ко вздох­нув.
Бла­го­да­рю вас за то, что вы, по край­ней ме­ре, на этот раз бы­ли со мною прав­ди­вы.
Бюр­штейн.
Я не хо­чу вас доль­ше за­дер­жи­вать… Но поз­воль­те… поз­воль­те мне ска­зать еще толь­ко од­но… Я за­слу­жил этот по­зор… Я знаю, я знал все­гда, что мы со­вер­ши­ли пре­ступ­ле­ние по от­но­ше­нию к од­ной че­ло­ве­че­ской жиз­ни… Но имен­но по­это­му дол­жен я вам ска­зать… как… как это мог­ло слу­чить­ся… Я по­сту­пил в дом мо­ло­день­ким сту­ден­том, в ка­че­стве сек­ре­та­ря… По­сте­пен­но ме­ня по­свя­ща­ли в бо­лее важ­ные ве­щи… Я был ослеп­лен по­кло­не­ни­ем, опья­нен доб­ро­тою… был так счаст­лив, что ме­ня тер­пят, и ко­гда мне, по­сле его смер­ти, по­ру­чи­ли со­став­ле­ние био­гра­фии, я сде­лал все, что мне ука­за­ли… Я пи­тал без­гра­нич­ное до­ве­рие… я ду­мал, что так и на­до пи­сать. Толь­ко впо­след­ствии у ме­ня за­ро­ди­лось по­до­зре­ние, но бы­ло уже слиш­ком позд­но, ме­ня оп­ле­ли… Мы уже ра­бо­та­ли, соб­ствен­но го­во­ря, толь­ко над тем, чтобы за­ма­зы­вать тре­щи­ны… воз­вра­та не бы­ло… вот по­че­му я, в сущ­но­сти, ни­ко­гда не от­да­вал се­бе от­че­та, как про­ви­ни­лись мы пе­ред па­мя­тью о вас… Толь­ко вче­ра, ко­гда я вас уви­дел, услы­шал ва­ше имя, мне ста­ло яс­но то, че­го я и сам не по­до­зре­вал… Че­ло­век ведь сжи­ва­ет­ся с соб­ствен­ной ло­жью… Но я дал се­бе клят­ву… до­воль­но те­перь! Как бы это ни бы­ло труд­но, я нач­ну сыз­но­ва, я это­го боль­ше на се­бя не возь­му…
Стук в дверь.
Ма­рия.
Кто там? Вой­ди­те!
Гор­нич­ная, с ви­зит­ной кар­точ­кой.
К вам один гос­по­дин…
Ма­рия.
Что за чу­де­са? Дол­гие го­ды я жи­ла, как в гро­бу и вдруг ме­ня вы­ры­ва­ют те­перь из мо­ги­лы. Се­го­дня утром здесь уже был Иоган, при­нес эти ро­зы, доб­рый ста­рик, а те­перь… Где мой лорнет?
Чи­та­ет кар­точ­ку и гнев­но вос­кли­ца­ет.
Ах! Вто­рой по­сол!.. Ну, и то­ро­пит­ся же она! Как я ра­да ее ис­пу­гу! На­ко­нец-то, и она, она то­же!
Бюр­штей­ну.
Вы го­во­ри­ли мне, что при­шли без ее ве­до­ма? Я по­чти по­ве­ри­ла вам, лег­ко­вер­ная ду­ра, но те­перь ви­жу, что од­но­го посла бы­ло ма­ло.
Гор­нич­ной.
Про­си­те!
Бюр­штейн.
Я не по­ни­маю вас…
ВТОРОЕ ЯВЛЕНИЕ.
Фри­дрих вхо­дит так­же с цве­та­ми в ру­ках.
Я, су­да­ры­ня…
За­ме­ча­ет Бюр­штей­на. Оба сму­ще­ны.
Я не пред­по­ла­гал…
Бюр­штейн.
Фри­дрих… ты… ка­ки­ми судь­ба­ми?..
Ма­рия, недо­вер­чи­во.
Вы не сго­во­ри­лись?
Фри­дрих.
Нет… Ни­сколь­ко… на­про­тив… ес­ли бы я мог пред­по­ло­жить…
Он, сно­ва сму­ща­ет­ся. По­том, слов­но ре­шив­шись уй­ти, кла­дет цве­ты на стол.
Про­сти­те, что по­ме­шал… Я ви­жу, что при­шел нек­ста­ти… Я не пред­по­ла­гал… Я поз­во­лю се­бе еще раз на­ве­дать­ся, ес­ли раз­ре­ши­те… Мо­жет быть, зав­тра…
Ма­рия.
Нет… по­жа­луй­ста, оста­вай­тесь… Зав­тра вы бы ме­ня уже не за­ста­ли: я бу­ду уже да­ле­ко… и на­все­гда… Док­тор Бюр­штейн и я уже обо всем пе­ре­го­во­ри­ли… Меж­ду на­ми, ка­жет­ся, нет боль­ше ни­ка­кой недо­го­во­рен­но­сти…
Смот­рит на Бюр­штей­на.
Бюр­штейн.
Ко­неч­но… ко­неч­но… Мне при­хо­дит­ся вас толь­ко еще теп­лее по­бла­го­да­рить за то, что вы ме­ня так бла­го­склон­но при­ня­ли… Со­всем не по за­слу­гам бла­го­склон­но…
Неуве­рен­но взг­ля­нув на Фри­дри­ха.
Фри­дрих… ты ведь при­дешь се­го­дня?.. Гро­вик хо­тел быть…
Фри­дрих.
Нет, я не при­ду. У ме­ня есть неот­лож­ные де­ла пе­ре­дай­те об этом, по­жа­луй­ста, ма­ме…
Бюр­штейн, нерв­но.
Хо­ро­шо… хо­ро­шо…
Ищет свою шля­пу.
Я… бла­го­да­рю вас еще раз, су­да­ры­ня… Мне мо­жет быть, не вполне уда­лось вы­ра­зить свои мыс­ли… Я поз­во­лю се­бе еще на­пи­сать вам… Про­шу вас толь­ко…
Со­вла­дав с со­бою.
Пре­мно­го вам бла­го­да­рен…
Быст­ро ухо­дит.
ТРЕТЬЕ ЯВЛЕНИЕ.
Фри­дрих, гля­дит ему с изум­ле­ни­ем вслед.
Стран­но… Та­ким я его еще ни­ко­гда не ви­дел… Он был ведь все­гда так са­мо­уве­рен, так из­во­рот­лив… Неуже­ли он?.. Про­сти­те, это нескром­но с мо­ей сто­ро­ны… Про­сти­те… я… я…
Ма­рия.
Са­ди­тесь, по­жа­луй­ста. Не хо­ти­те ли чаю?
Фри­дрих.
О, бла­го­да­рю вас, бла­го­да­рю! Я не со­би­ра­юсь дол­го вас за­дер­жи­вать, су­да­ры­ня, и, преж­де все­го, дол­жен про­сить вас не сер­дить­ся на ме­ня за этот неожи­дан­ный ви­зит… Я по­чув­ство­вал толь­ко… по­треб­ность по­бла­го­да­рить вас за то, что вы лич­но по­жа­ло­ва­ли на мое чте­ние.
Ма­рия.
Нет… бла­го­да­рить долж­на я. Это был для ме­ня ис­клю­чи­тель­ный ве­чер, до ко­то­ро­го я и не на­де­я­лась до­жить. Ко­гда со­ста­ришь­ся, то вся­кую неожи­дан­ность при­ни­ма­ешь, как по­да­рок… а тут я ока­за­лась вдруг в ста­ром до­ме и слу­ша­ла ва­шу по­э­му… Те­перь же, здесь, ко­гда я со­знаю се­бя за­бы­той и за­те­рян­ной на све­те, ко мне в го­сти при­хо­ди­те вы, Фри­дрих Франк… Не мо­гу вы­ра­зить, как это все мне стран­но и как ра­дост­но в то же вре­мя…
Фри­дрих.
Да… ме­ня влек­ло… Я хо­тел вам…
По­ры­ви­сто вста­ет и го­во­рит твер­дым го­ло­сом.
Вы­слу­шай­те ме­ня. Пусть это вам по­ка­жет­ся да­же смеш­ным, но я дол­жен быть от­кро­ве­нен. Вы толь­ко что ска­за­ли, ко­гда здесь был Бюр­штейн, что у вас та­кое чув­ство, слов­но я при­шел с ка­ким-то на­ме­ре­ни­ем… Это сму­ти­ло ме­ня… У ме­ня… у ме­ня нет ни­ка­ко­го оп­ре­де­лен­но­го на­ме­ре­ния: ме­ня при­ве­ло к вам из­вест­ное бес­по­кой­ство, ка­кая-то по­треб­ность, ко­то­рую… ко­то­рую я сам не мо­гу се­бе вполне объ­яс­нить. Мо­жет быть, с мо­ей сто­ро­ны ди­ко, что я го­во­рю это так от­кро­вен­но…
Ма­рия.
На­про­тив, ни­что не мог­ло бы мне быть при­ят­нее, Фри­дрих Франк. Я, дей­стви­тель­но, на мгно­ве­нье за­по­до­зри­ла, что меж­ду ва­шим ви­зи­том и мис­си­ей Бюр­штей­на есть связь…
Фри­дрих.
Нет… нет… Про­шу вас не сме­ши­вать нас… Я не имею по­ня­тия о том, за­чем при­хо­дил Бюр­штейн… Я ни­че­го об этом не знаю… Я знаю толь­ко, я впер­вые узнал, что тут есть ве­щи, ко­то­рые от ме­ня скры­ва­ют… есть тай­на, к ко­то­рой ме­ня не под­пус­ка­ют… И по­это­му я хо­чу узнать, узнать от вас… что у вас об­ще­го с ни­ми… узнать, кто вы.
Ма­рия.
Кто… я?… не бог весть кто, ди­тя мое! Ста­рая жен­щи­на. Ку­сок про­шло­го. Нечто, уже жи­ву­щее не столь­ко в этом ми­ре, сколь­ко в ином.
Фри­дрих.
Нет, в вас есть си­ла, жи­вая власть. Вас бо­ят­ся, вас лю­бят… Та­ким я еще ни­ко­гда не ви­дел Иога­на. та­ким он был толь­ко в тот день, ко­гда сто­ял у гро­ба от­ца… И мать я та­кою ни­ко­гда не ви­дел: она все­гда уме­ет со­бою вла­деть… А как ушел от­сю­да Бюр­штейн!.. Над все­ми эти­ми людь­ми вы име­е­те власть, и она ис­хо­дит, я чув­ствую это, от мо­е­го от­ца; и эту власть вы уже про­стер­ли и на ме­ня, ибо ме­ня к вам по­тя­ну­ло… ибо его жизнь как-то спле­те­на с мо­ею, боль­ше чем вы пред­по­ла­га­е­те… Кто вы?.. Кем вы бы­ли?.. Я знаю вас и все-та­ки не знаю… Ед­ва вы во­шли, ме­ня по­ра­зи­ло ва­ше ли­цо: оно всплы­ло пе­ре­до мною, как дет­ское вос­по­ми­на­ние… сна­ча­ла, как сон, а по­том — от­чет­ли­во и яс­но…
Ма­рия.
Но, ди­тя мое, как мог­ли бы вы ме­ня пом­нить?.. Боль­ше два­дца­ти лет жи­ву я там, за оке­а­ном…
Фри­дрих.
И все-та­ки я вас узнал. Я вспом­нил вас по порт­ре­ту, ко­то­рый ви­дел ре­бен­ком. Это бы­ла фо­то­гра­фия в зо­ло­той рам­ке, уже по­туск­нев­шая. Вы там в кри­но­лине, с тем­ны­ми во­ло­са­ми. Я пом­ню ва­ше ли­цо. Порт­рет сто­ял у от­ца на пись­мен­ном сто­ле… Как ча­сто, как ча­сто я ви­дел его!
Ма­рия.
Сто­ял… на его сто­ле, ска­за­ли вы… Это­го… я не зна­ла… не на­де­я­лась…
Фри­дрих.
До по­след­не­го дня его жиз­ни! Как ча­сто я ви­дел его.
Ма­рия, взвол­но­ван­но.
Все-та­ки, зна­чит… Спа­си­бо, спа­си­бо вам, Фри­дрих Франк, за эти сло­ва.
Фри­дрих.
По­том он ис­чез… По­том и я утра­тил па­мять о вас… Но вче­ра, ко­гда вы при­шли и я вас узнал, то уви­дел са­мо­го се­бя сно­ва на ко­ле­нях у от­ца… по­чув­ство­вал та­кую бли­зость к нему… не зная по­че­му… ни­че­го не зная про вас… толь­ко ва­ше имя…
Ма­рия.
Они вам ни­че­го не ска­за­ли?
Фри­дрих.
Ни­че­го… Ни­че­го… ни сло­ва!
Ма­рия.
Ни­ко­гда не го­во­ри­ли вам обо мне?.. А он, го­во­ри­те вы, до по­след­не­го дня хра­нил мой порт­рет?..
Фри­дрих.
Ни­че­го не го­во­ри­ли… И по­это­му я смот­рю на их мол­ча­ние, как на вы­зов. Я знаю, что она мне нуж­на, необ­хо­ди­ма, эта прав­да… необ­хо­ди­ма, чтобы по­нять то­го, кем я сам се­бя ощу­щаю, и… не ощу­щаю, в то же вре­мя… Ска­жи­те, ска­жи­те мне, кем бы­ли вы мо­е­му от­цу?
Ма­рия.
Кем я бы­ла ва­ше­му от­цу?.. Как это вы­ра­зить?.. Раз­ве зна­ет че­ло­век, что он со­став­ля­ет для дру­го­го… Ино­гда, по­жа­луй, бре­мя, лю­бовь, гнет и тор­моз… Ведь все так пе­ре­ме­ша­но в жиз­ни двух лю­дей… Са­ми они ед­ва ли зна­ют… И вот при­хо­дит ре­бе­нок, и под­ни­ма­ет ру­ки, и спра­ши­ва­ет: кем бы­ли вы мо­е­му от­цу?.. Кем я бы­ла ему? Ино­гда, быть мо­жет, мно­гим, ино­гда — ни­чем… Бы­ло вре­мя…
Она не мо­жет от вол­не­ния про­дол­жать свою речь, за­тем по­ры­ви­сто под­хо­дит к сто­лу и до­ста­ет из-под раз­бро­сан­ных лист­ков ру­ко­пись.
Вот… чи­тай… здесь… мо­жет быть, он сам го­во­рит…
Фри­дрих в рас­ту­щем вол­не­нии, с ра­дост­ным и, в то же вре­мя, гнев­ным вос­тор­гом пе­ре­ли­сты­вая ру­ко­пись.
«Ге­ро и Ле­андр»?!. Его ру­ко­пись… по­черк от­ца?.. Она у вас… а мне го­во­ри­ли, что он уни­что­жил ее и день вен­ча­ния… Как мог­ли они… они го­во­ри­ли мне…
Ма­рия.
Да, че­го толь­ко они не го­во­ри­ли!..
Фри­дрих.
Его ру­ко­пись!.. Най­де­на вновь… су­ще­ству­ет… не уни­что­же­на!.. Ши­льон, 1861… Ши­льон?.. Отец пи­сал это в Ши­льоне?.. А они го­во­ри­ли: во Фло­рен­ции… Сти­хо­тво­ре­ние на ти­туль­ном ли­сте… Я не знаю это­го сти­хо­тво­ре­ния… Вам… вам по­свя­щен­ное… мож­но мне про­честь его… мож­но?
Ма­рия, при­сло­нив­шись к стене, с за­кры­ты­ми гла­за­ми.
Про­чти­те его!.. Про­чти­те вслух… чтобы мне еще раз услы­шать его в зву­ках ва­ше­го… его го­ло­са…
Фри­дрих, дро­жа­щим го­ло­сом, на­чи­на­ет чи­тать.
FB2Library.Elements.Poem.StanzaItem
FB2Library.Elements.Poem.StanzaItem
Ма­рия, меч­та­тель­но по­вто­ряя по­след­нюю стро­ку.
В ве­ках при­зна­тель­ность нетлен­на!
Фри­дрих, пыл­ко.
Но ведь это… это чу­до­вищ­ное за­блуж­де­ние… вам… вам по­свя­ще­на эта по­э­ма!.. А я, мы все… весь свет ду­мал, что мо­ей ма­те­ри… С дет­ских лет бла­го­го­вей­но взи­рал я на нее, как на ту, чья жизнь по­слу­жи­ла кан­вою для этой веч­ной по­э­мы… А она вдох­нов­ле­на ва­ми! Ва­ми!
Вска­ки­вая.
Дай­те мне… дай­те мне эту ру­ко­пись! На один толь­ко час!
Ма­рия.
Но за­чем?
Фри­дрих.
Я дол­жен им по­ка­зать ее! Пусть они зна­ют!
Ма­рия.
Ка­кой же вы ре­бе­нок!.. Вы ду­ма­е­те, ва­ша мать… не зна­ет это­го так же… как я…
Фри­дрих.
Она зна­ла… она… зна­ет это? и Бюр­штейн то­же?
Бур­но.
Но, в та­ком слу­чае, это об­ман! Ложь, ко­то­рая во­пи­ет к небу! Так вот как… вот как они хра­нят от­цов­скую па­мять?!. О, те­перь я по­ни­маю их бо­язнь, их ис­пуг!.. Те­перь я знаю все… но ведь я все­гда знал, все­гда чув­ство­вал это… О, те­перь мне все ста­но­вит­ся яс­ным… Но как они дерз­ну­ли так под­де­лать его сло­ва, его жи­вые сло­ва?.. На-смерть рас­топ­тать жизнь, ко­то­рая бы­ла ему до­ро­га!..
Ма­рия.
Да, на-смерть рас­топ­тать, Фри­дрих Франк, это вы прав­ду ска­за­ли. Они ме­ня па-смерть раз­да­ви­ли, за­жи­во втоп­та­ли в зем­лю, раз­би­ли над­гроб­ную пли­ту с мо­им име­нем, чтобы ни­кто не узнал, кем я бы­ла… Но вы это узна­е­те, вы, его сын, узна­е­те, как мно­го они скры­ли… все, все… О, эти пол­ные от­ча­я­ния го­ды без­вест­но­сти… О, эти пер­вые го­ды за­бот и страш­ной ни­ще­ты… ко­гда це­лы­ми но­ча­ми мы си­де­ли, зи­мою, в нетоп­лен­ной ком­на­те… он — за ра­бо­тою, а я — за ши­тьем, по­ка у ме­ня не за­сты­ва­ли паль­цы и гла­за не за­ту­ма­ни­ва­лись сле­за­ми… Так си­де­ли мы… и это дли­лось го­ды, — чтобы толь­ко за­ра­бо­тать несколь­ко ма­рок и чтобы он мог про­дол­жать уче­ние… Мы го­ло­да­ли, чтобы ско­пить де­нег на эк­за­мен, пфен­ниг за пфен­ни­гом… Мою по­след­нюю юб­ку от­нес он в за­клад, чтобы по­пы­тать сча­стье в иг­ре… Ах ведь он все­гда но­сил­ся с безум­ной меч­тою сра­зу раз­бо­га­теть, вы­рвать­ся из ни­ще­ты, до­бить­ся воз­мож­но­сти тво­рить… И ко­гда я по­том по­лу­чи­ла неболь­шое на­след­ство от тет­ки, мы уеха­ли в Швей­ца­рию, в Ши­льон, и там он впер­вые по­чув­ство­вал се­бя сво­бод­ным, там со­здал он свои ве­ли­кие про­из­ве­де­ния… из мо­ей кро­ви, из мо­их но­чей он со­тво­рил их. Это — мои де­ти… и у ме­ня их от­ня­ли, укра­ли… раз­да­ви­ли ме­ня на-смерть… как па­у­ка, как мерз­кое и гряз­ное жи­вот­ное, вы­ме­ли ме­ня мет­лою из его тво­ре­ний… из па­мя­ти… вы­гна­ли ме­ня из до­му, как чу­жую…
Фри­дрих.
Ра­ди со­зда­те­ля… в три­ло­гии… это ви­де­ние в но­чи, тень над его пись­мен­ным сто­лом… скрип нож­ниц, про­скаль­зы­ва­ю­щий в сти­хо­тво­ре­ние… эти пре­крас­ней­шие из его сти­хов…
Ма­рия.
Они — мои, мои! Как и эти пись­ма! Как «Ге­ро и Ле­андр»! И все они у ме­ня укра­ли… все! Как и его са­мо­го!
Фри­дрих.
По­стой­те… од­но мгно­ве­нье… Дай­те мне прит­ти в се­бя… Все это на ме­ня об­ру­ши­лось так вне­зап­но… По­стой­те.
Быст­ро хо­дит взад и впе­ред, по­том вдруг оста­нав­ли­ва­ет­ся.
Но как мог­ли вы мол­чать? Как тер­пе­ли этот об­ман?
Ма­рия.
Я мол­ча­ла… по­то­му что не мог­ла это пред­ста­вить се­бе… Как и вы, я ду­ма­ла все­гда, что это невоз­мож­но… все­гда на­де­я­лась, что бу­дет день, ко­гда кто-ни­будь встанет и ска­жет: «Прав­ду! Мы тре­бу­ем прав­ды! Ра­ди жи­во­го че­ло­ве­ка!..» Но они все глуб­же за­ры­ва­ли ме­ня в зем­лю, все боль­ше лжи ва­ли­ли на ме­ня, по­ка… по­ка я не ста­ла за­ды­хать­ся от омер­зе­ния… Мне на­до бы­ло крик­нуть: «На по­мощь!» — но я не хо­те­ла… Я не пе­ре­ста­ва­ла на­де­ять­ся, что кто-то явит­ся…
Фри­дрих.
И он явил­ся! Кля­нусь сво­ей жиз­нью, он явил­ся! Не хо­чу я знать ни от­ца, ни ма­те­ри, ни от­че­го до­ма пред ли­цом это­го дол­га!.. Я хо­чу быть сы­ном че­ло­ве­ка, а не ле­ген­ды… Кля­нусь жиз­нью, вы вос­крес­не­те, Ма­рия Фоль­кен­гоф! Я упла­чу этот долг!.. Но те­перь вы все долж­ны мне ска­зать, всю прав­ду… Те­перь я уже не про­шу, я тре­бую это­го. Ска­жи­те мне все от­кро­вен­но: отец мой по­ки­нул вас?
Ма­рия.
Не бу­дем об этом го­во­рить.
Фри­дрих.
Вы ле­ле­я­ли его юность, вы про­шли с ним сквозь ни­ще­ту, сквозь тя­же­лые го­ды, а он по­ки­нул вас, ед­ва лишь стал сво­бо­ден?
Ма­рия.
Не бу­дем об этом го­во­рить. Вы его сын, и я не бу­ду вас про­тив него вос­ста­нав­ли­вать.
Фри­дрих.
Но мне все долж­но быть яс­но. Мне это необ­хо­ди­мо. Я хо­чу знать че­ло­ве­ка, ко­то­рый был мо­им от­цом: его скры­ли от ме­ня, от­дай­те мне его. Я знаю, он по­сту­пил с ва­ми дур­но…
Ма­рия.
Не со­би­ра­е­тесь ли вы быть су­дьею сво­е­го от­ца? Я его об­ви­ни­тель­ни­цей быть не хо­чу. Ни за что! Ни за что! Я ви­жу, вы его не лю­би­те…
Фри­дрих.
Я лю­бил его и хо­чу его лю­бить, — так же лю­бить, как я его по­чи­таю. Уже мно­го лет бо­рюсь я за него и за эту лю­бовь. Но мне пре­гра­ди­ли до­ро­гу к нему ло­жью и ле­ген­да­ми… слиш­ком воз­вы­си­ли его на­до мною, сде­ла­ли слиш­ком чу­жим… Не бой­тесь прав­дою раз­ру­шить пе­ре­до мною его об­раз… На­про­тив!.. Я хо­чу его узнать, хо­чу узнать се­бя в нем… Го­во­ри­те же, го­во­ри­те! У вас его от­ня­ла моя мать?..
Ма­рия.
Оставь­те в по­кое свою мать! Она его то­же лю­би­ла.
Фри­дрих.
Нет, я же­лаю это знать! От­че­го он по­ки­нул вас?.. Кто в этом ви­но­ват?..
Ма­рия.
Не бу­дем го­во­рить об этом… Я не хо­чу!
Фри­дрих.
Нет, я спра­ши­ваю! Я спра­ши­ваю: кто ви­но­ват?
Ма­рия, взвол­но­ван­но.
Кто ви­но­ват?.. Кто ви­но­ват в том, что он ме­ня по­ки­нул?.. Кто?
Вне­зап­но, про­сти­рая к нему ру­ку.
Ты! ты ви­но­ват!
Фри­дрих, от­шат­нув­шись.
Я?
Ма­рия.
Ты!.. Ты один!.. Толь­ко ты!.. Ко­гда твоя мать по­яви­лась, я сра­зу по­чув­ство­ва­ла ее же­лез­ную во­лю, я зна­ла, что это бу­дет борь­ба на жизнь и на смерть… О, жен­щи­ны чув­ству­ют друг дру­га в муж­чине, ко­то­ро­го лю­бят… Но и я бы­ла силь­на в ту по­ру… Она бы­ла мо­ло­же, а на мне уже ле­жа­ли те­ни ни­ще­ты… Она бы­ла бо­га­та, име­ла воз­мож­ность осво­бо­дить от за­бот жив­ше­го в нем ху­дож­ни­ка, дать ему то, о чем он с юно­сти меч­тал: сво­бо­ду жиз­ни… Она бы­ла от­важ­на и силь­на, бро­си­ла сво­е­го му­жа, при­ня­ла на се­бя пре­зре­ние об­ще­ства… О, как пре­крас­но, как ве­ли­че­ствен­но от­да­ва­лась она сво­ей стра­сти!.. Но все же, Фри­дрих… все же, и я бы­ла силь­на; я кор­ня­ми врос­ла в его жизнь… Ни­ко­гда бы она не взя­ла его у ме­ня… ни­ко­гда… ни­ко­гда… Но тут — по­явил­ся ты… и то­гда она ста­ла силь­нее… то­гда ее пра­во воз­об­ла­да­ло над мо­им… Толь­ко то­бою она по­бе­ди­ла, толь­ко то­бою.
Фри­дрих.
Я… я был ви­но­ват… И вы… вы не сер­ди­тесь на ме­ня?
Ма­рия.
Мне сер­дить­ся на те­бя, Фри­дрих?.. На те­бя! Раз­ве ты… ты ни­ко­гда не спра­ши­вал… кто… кто твоя крест­ная мать?
Фри­дрих смот­рит мол­ча на нее.
Ма­рия.
Ни­ко­гда не спра­ши­вал, от­че­го да­ли те­бе имя Фри­дрих-Ма­рий? Ты и мой ре­бе­нок… Эти ру­ки под­ня­ли те­бя из ку­пе­ли, эти ста­рые ру­ки…
Фри­дрих.
Вы — моя крест­ная?.. Но ведь вы ска­за­ли… что отец по­ки­нул вас из-за ме­ня… Как же мог­ли вы еще…
Ма­рия.
У нас от­но­ше­ния сло­жи­лись свое­об­раз­нее, чем обыч­но у лю­дей… В тво­ем от­це бы­ли очень силь­ны чув­ства со­стра­да­ния и спра­вед­ли­во­сти… По­ки­нув ме­ня, он не хо­тел оста­вить, ме­ня со­всем… да и твоя мать не хо­те­ла ме­ня все­го ли­шить… Мы по­пы­та­лись то­гда со­здать, на ос­но­ве друж­бы, нечто та­кое, что бы­ло вы­ше че­ло­ве­че­ских сил; мы ду­ма­ли, что, неза­ви­си­мо от об­ла­да­ния, воз­мож­ны еще дру­гие от­но­ше­ния, иное един­ство… Ведь лю­бовь бы­ла еще в нас жи­ва, и мы ду­ма­ли, что друж­ба оста­нет­ся там, где рань­ше бы­ло нечто боль­шее… Мы жи­ли вме­сте… еще один год про­ве­ла я за­тем в ва­шем до­ме… Но это не кле­и­лось… не кле­и­лось… Мы бы­ли недо­ста­точ­но силь­ны…
Фри­дрих.
Вы жи­ли у нас?.. О, я чув­ствую… Я все по­ни­маю те­перь… Как все схо­дит­ся те­перь од­но с дру­гим, как од­но осве­ща­ет дру­гое… Я чув­ствую те­перь его жизнь в его сти­хах, ко­то­рые мне бы­ли так дол­го неяс­ны, в его сти­хах о по­ки­ну­той… Я чув­ствую их жа­ло­бы, боль и от­ча­я­нье… Как они мне по­нят­ны те­перь!.. Но раз­ве не ужас­но и то, что мож­но яс­но со­зна­вать непра­во­ту свою, как и он, и все же впасть в грех; что мож­но так чув­ство­вать чу­жое стра­да­ние — и быть его ви­нов­ни­ком?
Ма­рия.
Мо­жет быть, то­гда толь­ко и зна­ешь, в чем непра­во­та, ко­гда бы­ва­ешь неправ. Каж­до­му по­зна­нию пред­ше­ству­ет ви­на.
Фри­дрих.
Но на­до в ней при­знать­ся, чтобы сло­ва не бы­ли ло­жью пе­ред людь­ми! А он за ни­ми при­та­ил­ся, он спря­тал­ся за сво­и­ми про­из­ве­де­ни­я­ми и сто­ял пе­ред людь­ми в мерт­вой мас­ке, ка­мен­ный и пре­крас­ный. Но я все­гда это знал, все­гда: это не бы­ло ли­цо че­ло­ве­ка, и по­то­му-то я боль­ше не в си­лах был его лю­бить. О, как я чув­ство­вал, как со­зна­вал, со смут­ною враж­деб­но­стью в кро­ви, что он ве­лик, но что он не че­ло­ве­чен!
Ма­рия.
Ху­дож­ник, ка­ким был твой отец, ни­ко­гда не мог быть все­це­ло с людь­ми: он дол­жен был над ни­ми воз­вы­шать­ся. Мы, мо­жет быть, по­стра­да­ли, но ис­куп­ле­ни­ем слу­жат его тво­ре­ния. Ни­что не да­ет­ся да­ром в этом ми­ре. Все­гда пла­тят от­дель­ные лич­но­сти за то, что по­лу­ча­ют бес­чис­лен­ные мас­сы.
Фри­дрих.
Вы оправ­ды­ва­е­те его по сво­ей доб­ро­те: вы — жен­щи­на. Но я муж­чи­на и хо­чу спра­вед­ли­во­сти. Не по­то­му, что я чи­ще, — кто по­ни­ма­ет луч­ше ме­ня, что мож­но быть дур­ным, жал­ким и пре­зрен­ным, же­лая, вме­сте с тем, добра, — но по­то­му, что на нем ле­жит ви­на, за ко­то­рую он не за­пла­тил, а я — его на­след­ник. Те­перь я пер­вый вос­ста­ну про­тив него…
Ма­рия.
Фри­дрих, не будь ре­бен­ком… Ед­ва успев узнать тай­ну, ты уже хо­чешь быть су­дьею… Ты неспра­вед­лив, а толь­ко го­ряч… Зна­ешь ли, я ви­жу, я чую в те­бе ка­кую-то нена­висть к от­цу…
Фри­дрих де­ла­ет взвол­но­ван­ный жест.
Ма­рия.
Нет, не нена­висть… но ис­ка­жен­ную лю­бовь… а это, по­жа­луй, еще боль­нее… По­че­му ты ва­лишь на него всю ви­ну за раз­рыв со мною?.. Я это­го не по­терп­лю, я не дам воз­ник­нуть но­вой ле­ген­де вза­мен преж­ней… Все­гда все ви­но­ва­ты в каж­дой вине.
Фри­дрих.
Но не вы!.. Кто несча­стен, на том ни­ко­гда нет ви­ны… Вы не ви­но­ва­ты…
Ма­рия.
Мо­жет быть, не пе­ред ним, Фри­дрих, а пе­ред со­бою, и жиз­нью… Да, ес­ли я те­перь оди­но­ка, то это не его, а моя ви­на… Я не хо­чу, чтобы ты су­дил его неспра­вед­ли­во… Я ста­ну на его за­щи­ту, я не вы­дам его те­бе… ско­рее се­бя… ско­рее се­бя са­мое!..
Ти­хо, взвол­но­ван­но, но твер­до.
Я — ста­рая жен­щи­на, Фри­дрих, и пе­ред то­бою не сты­жусь. С то­бой я мо­гу го­во­рить, по­то­му что мы ви­дим друг дру­га в по­след­ний раз, и я го­во­рю как бы с то­го све­та… Ты дол­жен узнать и мою ви­ну… ту ви­ну, в ко­то­рой обыч­но не при­зна­ет­ся че­ло­век… И я бы­ла невер­на жен­щине, во мне жи­ву­щей… Я мог­ла бы… я мог­ла бы быть ма­те­рью… от него… За­дол­го до то­го, как по­яви­лась твоя мать, у нас дол­жен был ро­дить­ся ре­бе­нок, у от­ца тво­е­го и ме­ня…
Умол­ка­ет.
Фри­дрих де­ла­ет дви­же­ние.
Ма­рия.
Ты ме­ня по­ни­ма­ешь… Это — моя ви­на, ко­то­рой жизнь не про­ща­ет че­ло­ве­ку… Ви­на моя, как жен­щи­ны, как… ма­те­ри… Я бы­ла не так сме­ла, как твоя мать, ко­то­рая по­шла на все, на пре­зре­ние и по­зор, толь­ко бы стать ма­те­рью его ре­бен­ка… Я бо­я­лась труд­ной жиз­ни… Мы бы­ли то­гда бед­ны… я бо­я­лась. Но бо­язнь — ви­на… Моя, моя ви­на, ко­то­рой нет ис­куп­ле­ния…
Фри­дрих.
Вы толь­ко что ска­за­ли: «Все все­гда ви­но­ва­ты в каж­дой вине». Толь­ко по доб­ро­те при­ни­ма­е­те вы эту ви­ну на се­бя… Ра­ди ко­го вы это сде­ла­ли?.. Для него и этим по­жерт­во­ва­ли?.. Он это­го по­тре­бо­вал?..
Ма­рия.
Ни­ко­гда он это­го не тре­бо­вал. Ни­ко­гда не го­во­рил мне об этом.
Фри­дрих.
Но хо­тел… Вы это чув­ство­ва­ли все­гда и при­нес­ли ему эту жерт­ву… как и все дру­гие?
Ма­рия.
От­ку­да в те­бе эта су­ро­вость? От­че­го ты хо­чешь очер­нить сво­е­го от­ца, — я чув­ствую, что ты до­би­ва­ешь­ся это­го лю­бой це­ною, и не по­ни­маю по­че­му. Не хо­чешь ли ты стать су­дьею от­ца, су­дьею че­ло­ве­ка, ко­то­рый был в этом так непо­хож на те­бя: он был ве­лик и там, где счи­тал се­бя недо­стой­ным; он и то­гда был добр, ко­гда ви­нил се­бя… Это прав­да: я зна­ла, что это его тя­го­ти­ло, что он был так угне­тен за­бо­та­ми… Это­го ты не мо­жешь по­стиг­нуть: ты вы­рос, не зная за­бот… А он сво­бо­ду лю­бил боль­ше все­го, и лю­ди, в сущ­но­сти, име­ли для него зна­че­ние толь­ко в той ме­ре, в ка­кой они жи­ли для него, а не для се­бя… Но ведь в этом со­сто­я­ло мое сча­стье, жить толь­ко для него, — для это­го ведь со­зда­на я жен­щи­ной… А он поль­зо­вал­ся людь­ми для че­ло­ве­че­ства… Нет, Фри­дрих, это чуж­до те­бе, ты не мо­жешь по­стиг­нуть, как это, та­ин­ствен­но у него со­че­та­лось: ни пе­ред ка­кою жерт­вою не от­ша­ты­вал­ся он ра­ди сво­е­го твор­че­ства, а трус­ли­во от­но­сил­ся к мел­ким жиз­нен­ным неудоб­ствам во имя это­го же твор­че­ства… Он го­тов был дать се­бя сжечь и кам­ня­ми по­бить за свою ве­ру и ма­ло­душ­но из­бе­гал ма­лень­ких непри­ят­но­стей… Он от­дал бы свою жизнь за ме­ня и все же не ре­шал­ся хо­дить со мною по ули­цам, по­то­му что ме­ня зна­ли в го­ро­де, как швею… Он спря­тал ме­ня, это прав­да, и в жиз­ни сво­ей и в сво­их про­из­ве­де­ни­ях, но все же кто лю­бил так силь­но, как он! Как мо­жешь ты это по­нять, ты, маль­чик, все еще по­ла­га­ю­щий, что меж­ду доб­ром и злом, меж­ду му­же­ством и ма­ло­ду­ши­ем, меж­ду ис­ти­ной и ло­жью ле­жит глу­бо­кая про­пасть… а ведь они от­де­ле­ны друг от дру­га толь­ко тон­кою ме­жою, еле раз­ли­чи­мою во мра­ке… Нет, этой жиз­ни ты не мо­жешь по­стиг­нуть… Для это­го ты слиш­ком мо­лод… Это чуж­до те­бе.
Фри­дрих, услы­шав ее по­след­ние сло­ва, на­чи­на­ет вдруг дро­жать.
Чуж­до?..
Хрип­ло.
Это мне чуж­до?.. Мне!
Кри­чит.
Мне!.. мне чуж­до это?..
Ма­рия, под­бе­гая к нему.
Что с то­бою?
Фри­дрих в ужа­се по­тря­сая ру­ка­ми.
Я… я узнаю се­бя!.. По­зор, что я узнаю се­бя в нем, но не в его ве­ли­чии… а в его ме­лоч­но­сти, трус­ли­во­сти и скрыт­но­сти!..
Ма­рия.
Что с то­бою?.. Фри­дрих!.. Фри­дрих!
Фри­дрих.
Те­перь… те­перь я чув­ствую это: я его сын… В жал­ком я ему по­до­бен, а пы­тал­ся упо­до­бить­ся в ве­ли­ком!.. Но есть еще вре­мя… еще не позд­но… я еще мо­гу…
Ма­рия.
Фри­дрих… успо­кой­ся… по­дой­ти ко мне…
Фри­дрих, бро­са­ясь к ее но­гам.
Кто по­слал мне вас?.. Как зна­ме­нье, вы осве­ти­ли мрак во­круг ме­ня… И я это чув­ство­вал втайне! Как толь­ко вы по­яви­лись на по­ро­ге, ме­ня по­влек­ло к вам… Я по­чу­ял, что у вас — власть, си­ла мо­е­го от­ца, власть мо­ей соб­ствен­ной жиз­ни… О, как все в мо­ей ду­ше про­яс­ни­лось! Как я по­ни­маю се­бя, сы­на и муж­чи­ну, ви­нов­но­го и без­вин­но­го, как и он… Слу­шай­те же, слу­шай­те ме­ня!.. Пе­ред ва­ми нет у ме­ня тайн… пе­ред ва­ми вся моя ду­ша от­кры­ва­ет­ся на­встре­чу ма­те­рин­ско­му чув­ству… С ва­ми я мо­гу го­во­рить сво­бод­но… на­ко­нец-то, сво­бод­но… По­слу­шай­те!.. Здесь, в го­ро­де, есть у ме­ня один че­ло­век, та­кой же мне близ­кий, как вы бы­ли близ­ки мо­е­му от­цу… втайне, по­то­му что и у ме­ня в кро­ви бо­язнь пе­ред людь­ми… жал­кая, пре­зрен­ная бо­язнь пе­ред их взг­ля­да­ми, ре­ча­ми… да­же пе­ред мо­ей ма­те­рью… И вот, вме­сто то­го, чтобы вый­ти сме­ло впе­ред и стать на за­щи­ту той, ко­то­рая, в са­мые тя­же­лые ча­сы, бы­ла мне опо­рою… вме­сто это­го, я пря­чу ее… И эта жен­щи­на… те­перь она… она то­же… Ну, вы ме­ня по­ни­ма­е­те!.. Толь­ко несколь­ко дней как я узнал это и я ис­пу­гал­ся, вме­сто то­го, чтобы ис­пы­тать гор­дость и ра­дость… У ме­ня бы­ло толь­ко од­но немое же­ла­ние, та­кое же, как мо­е­го от­ца… чтобы она… чтобы она ме­ня от это­го осво­бо­ди­ла… Ни­ко­гда я это­го не го­во­рил, но те­перь… те­перь я знаю, что я хо­тел это­го всею злою си­лою мо­ей бо­яз­ни… Толь­ко о се­бе я ду­мал, о сво­их непри­ят­но­стях… Ни ра­зу я не по­ду­мал об этой жен­щине, ни на од­но мгно­ве­нье, и, мо­жет быть, то­же со­чи­няю сти­хи о са­мо­от­вер­жен­ной доб­ро­те… О, кто по­слал мне вас, чтобы вы от­кры­ли мне гла­за на эту жизнь, чтобы я узнал се­бя в об­ра­зе мо­е­го от­ца?.. Как яс­но со­знаю я те­перь свою ви­ну!.. О, как я ее чув­ствую, как я бла­го­да­рен… Как бес­ко­неч­но я вам бла­го­да­рен!..
Ма­рия, за­крыв гла­за, неж­но по­гла­жи­ва­ет его по во­ло­сам.
«Как я вам бла­го­да­рен»… «Как я те­бе бла­го­да­рен»… Ска­жи это еще раз… сво­им… его го­ло­сом.
Фри­дрих.
Как… я… те­бе… бла­го­да­рен…
Ма­рия, ти­хо.
Ах… как я это слы­шу!.. Два­дцать лет не слы­ша­ла я этих слов… О, ми­лый… О, ми­лый мой…
Сно­ва гла­дит ему во­ло­сы.
Но хо­чешь ли ты ме­ня по­слу­шать­ся, Фри­дрих?..
Фри­дрих.
Да… да…
Ма­рия.
Я это чув­ствую: меж­ду то­бою и от­цом есть тяж­ба… что-то в те­бе вос­ста­ет про­тив него, а меж­ду тем, столь­ко об­ще­го есть меж­ду ва­ми… вы так близ­ки друг дру­гу… Ты не лю­бишь его…
Фри­дрих.
Я хо­чу его лю­бить и чув­ствую, что на эту лю­бовь я спо­со­бен впер­вые. Дру­гие лю­ди вос­ста­но­ви­ли ме­ня про­тив него… но я его ощу­щаю слиш­ком силь­но… а те­перь, с то­го мгно­ве­нья, как я знаю… что и он был гре­хо­вен… я мо­гу… я сно­ва мо­гу его лю­бить… бла­го­да­ря вам… бла­го­да­ря вам… и его вине…
Ма­рия.
Ты дол­жен его лю­бить… та­ким, ка­ким он был… ка­ким бы он ни был… но дей­ствен­но лю­бить… до­ка­зать свою лю­бовь… Слу­шай ме­ня, Фри­дрих… Я… я ска­жу те­бе что-то… Я… я еще не знаю, ка­ким ты бу­дешь по­этом… но невы­ра­зи­мо труд­но бу­дет те­бе срав­нять­ся с ним, по­то­му что он ве­лик, он един­ствен­ный че­ло­век эпо­хи… Тя­же­ло твое на­сле­дие… но ты мо­жешь, ты мо­жешь быть луч­ше его… Ты мо­жешь быть луч­ше к этой жен­щине, чем он был ко мне… Толь­ко так… толь­ко так ты мо­жешь ис­ку­пить его ви­ну. Ты по­нял ме­ня?
Фри­дрих.
Да… да…
Ма­рия.
Будь му­же­ствен! Ко­гда я бы­ла бо­яз­ли­ва, я по­сту­па­ла дур­но… В тру­со­сти ко­ре­нит­ся все зло… Будь че­ло­ве­чен там, где пе­ред то­бою че­ло­век… Быть мо­жет, ни од­но сти­хо­тво­ре­ние не сто­ит жи­во­го че­ло­ве­ка… Рас­ка­ять­ся ни­ко­гда не позд­но… Го­во­рю те­бе это по сво­е­му опы­ту: не остав­ляй те­перь эту жен­щи­ну од­ну… В та­кие ча­сы злой дух вла­де­ет жен­ским серд­цем…
Фри­дрих.
Нет… Кля­нусь вам: ни пред од­ним че­ло­ве­ком я не про­ви­нюсь со­зна­тель­но… Ско­рее бро­шу твор­че­ство, ис­кус­ство, но не по­ки­ну то­го, кто ме­ня под­дер­жи­вал в тя­же­лые ми­ну­ты… И я не бо­юсь… Ес­ли они это­го не поз­во­лят, я уй­ду… О, я ведь нена­ви­жу этот дом и го­род, где я клей­мен его име­нем… я не хо­чу доль­ше жить там, в этой ле­ген­де… Я хо­чу вы­рвать­ся из это­го чу­жо­го тво­ре­ния: быть са­мим со­бою… со­бою дол­жен я стать… Прочь от­ту­да… прочь… к вам!.. Вы долж­ны стать мне на­став­ни­цей, вы все зна­е­те, вы из-за все­го… Вы бу­де­те мне ука­зы­вать путь… вы бу­де­те мне ма­те­рью…
Ма­рия.
Нет, ди­тя мое, не со мною… Я ста­ра, а ты мо­лод… Уже и от­цу тво­е­му я ста­ла од­на­жды в тя­гость… Я не мог­ла бы вы­не­сти вто­рич­ный уход… Иди ты один… и стань сво­бод­ным… До­воль­но с ме­ня и то­го, что мне еще до­ве­лось пе­ре­жить этот час… Дай ра­дость этой жен­щине, об­ра­дуй од­но­го че­ло­ве­ка, и я бу­ду удо­вле­тво­ре­на.
Фри­дрих.
Да, толь­ко это ме­ня тер­за­ло… Ни­ко­гда еще не до­став­лял я под­лин­ной ра­до­сти ни од­но­му че­ло­ве­ку, а в этом — смысл всей жиз­ни… Как знать, суж­де­но ли мне, по­доб­но от­цу, дать бес­чис­лен­ным лю­дям ве­ли­кие пе­ре­жи­ва­ния… но по­да­рить сча­стье хо­тя бы од­но­му че­ло­ве­ку — это уже мно­го, это да­ет сво­бо­ду… О, как мно­го спас я бла­го­да­ря вам, от ка­ких ужа­сов убе­рег­ли вы ме­ня!.. От­ца мо­е­го ощу­щаю я те­перь, свою связь с ним и род­ство; впер­вые сквозь сла­ву раз­ли­чаю я его ду­шу, и люб­лю его… люб­лю за то, что он был мал сре­ди сво­е­го ве­ли­чия, и за то, что он вас лю­бил… О, что вы со мною сде­ла­ли за этот час! Ес­ли бы я мог за это все вас от­бла­го­да­рить, впер­вые, как его на­след­ник…
Ма­рия.
Ты это уже сде­лал Фри­дрих… Как ра­дост­но мне все про­шлое с той ми­ну­ты, как ты добр ко мне… Но те­перь будь добр и к ней… к той, ко­то­рая бы­ла добра с то­бою… От­дай се­бя од­но­му че­ло­ве­ку, и тем са­мым ты бу­дешь твор­цом… Но рас­ска­жи мне те­перь о ней… Я хо­чу к ней пой­ти… еще раз быть тем, чем я бы­ла тво­е­му от­цу… Еще раз, преж­де чем са­ма уй­ду… по­то­му что и это, и это — по­вто­ре­ние…
Фри­дрих.
Да, пой­дем­те… О, как я бла­го­да­рен нам! Но сна­ча­ла рас­ска­жи­те мне об от­це. Он воз­ро­дил­ся во мне, и сам я воз­ро­дил­ся с той ми­ну­ты, как узнал его и се­бя в нем… Угас­ла ле­ген­да, ко­то­рой ме­ня учи­ли про­тив во­ли мо­ей, как де­тям дол­бят скуч­ные уро­ки… Те­перь я в жиз­ни ощу­щаю его, в его жиз­ни и в сво­ей… О, как я люб­лю его!.. Как люб­лю его!.. О, рас­ска­жи­те, рас­ска­жи­те мне о нем!
Де­ко­ра­ция пер­во­го дей­ствия. Слу­га и гор­нич­ная, под на­блю­де­ни­ем Иога­на, вы­но­сят на лест­ни­цу до­рож­ные ве­щи.
ПЕРВОЕ ЯВЛЕНИЕ.
Кла­рисса.
Иоган, ты уж по­за­боть­ся, по­жа­луй­ста, чтобы все это сей­час же до­ста­ви­ли на вок­зал. Я бо­юсь опоз­дать на по­езд.
Лео­но­ра.
Опоз­да­ешь — то­же не бе­да. Через два ча­са идет дру­гой. Твоя то­роп­ли­вость мне непо­нят­на и по­чти оскор­би­тель­на. По­сле дол­гой раз­лу­ки по­го­сти­ла у нас несколь­ко недель — и убе­га­ешь, слов­но те­бя го­нят.
Кла­рисса.
Но ведь ты зна­ешь ма­ма, что муж ме­ня ждет. А за­тем — де­ти! Ло­тар каш­лял, ко­гда я уез­жа­ла, и я очень бес­по­ко­юсь. Ес­ли бы не Фри­дрих, я бы и со­всем не при­ез­жа­ла… Кста­ти, где Фри­дрих? Я чуть бы­ло не за­бы­ла с ним по­про­щать­ся.
Лео­но­ра.
Это рав­но­ду­шие, по­ви­ди­мо­му, обо­юд­ное. Фри­дрих то­же не очень-то ин­те­ре­су­ет­ся ни тво­им при­ез­дом ни отъ­ез­дом, да и ко все­му в до­ме он стал до­воль­но без­раз­ли­чен. В этом вы, впро­чем, по­хо­жи друг на дру­га: у вас есть вре­мя толь­ко для са­мих се­бя. За эти два дня мне с то­бою и чет­вер­ти ча­са не уда­лось по­го­во­рить как сле­ду­ет.
Кла­рисса.
Не я ви­но­ва­та в этом, ма­ма. Не я при­гла­ша­ла всех этих ви­зи­те­ров, ре­пор­те­ров и фо­то­гра­фов… Да и мож­но ли спо­кой­но бе­се­до­вать в му­зее, а этот дом, — ты ведь это и са­ма чув­ству­ешь, — при­над­ле­жит в боль­шей ме­ре дру­гим лю­дям, чем нам… При­ез­жай луч­ше ты к нам на ка­ни­ку­лы: де­ти бу­дут так ра­ды.
Лео­но­ра.
А дом кто бу­дет ох­ра­нять? На июнь ме­сяц на­зна­чен съезд, еже­год­ник еще не от­пе­ча­тан: кто это сде­ла­ет, кто обо всем по­за­бо­тит­ся? Я! Толь­ко я! Ты ду­ма­ешь, Фри­дрих мне хоть сколь­ко-ни­будь по­мо­га­ет, при­ни­ма­ет хо­тя бы из­ред­ка по­се­ти­те­лей? На­про­тив: я все­гда долж­на сгла­жи­вать его рез­ко­сти. Вол­ком хо­дит он по ком­на­там, ни од­но­му го­стю не ска­жет при­вет­ли­во­го сло­ва. К про­из­ве­де­ни­ям от­ца он так же рав­но­ду­шен, как и ко всем нам.
Кла­рисса.
Что ты го­во­ришь, ма­ма! Про­сто, как вся­кий де­я­тель­ный че­ло­век, он за­нят сво­ею внут­рен­нею жиз­нью, и у него мно­го вре­ме­ни от­ни­ма­ет пре­одо­ле­ние труд­но­стей, ко­то­рые он встре­ча­ет. Да и все вы об­ра­ща­е­тесь с ним непра­виль­но: вы хо­ти­те из него сде­лать то, чем он сам быть не хо­чет; вы не да­е­те ему рас­ти сво­бод­но, все вре­мя втис­ки­ва­е­те его в фор­му его от­ца, а это мо­жет над­ло­мить и бо­лее силь­но­го че­ло­ве­ка.
Лео­но­ра.
Ты его не зна­ешь. Он стал со­всем дру­гим за по­след­ние два го­да.
Кла­рисса.
Я его по­ни­маю. Я умею с ним го­во­рить, по­то­му что ни в чем его не уго­ва­ри­ваю и ни от че­го не от­го­ва­ри­ваю. И он это зна­ет. Но вы, Бюр­штейн и ты, вы хо­ти­те его пе­ре­де­лать и не чув­ству­е­те, что он уже пе­ре­рос ва­ше вли­я­ние. Он хо­чет жить сво­им бу­ду­щим, а не ва­шим про­шлым. Впро­чем, это все­гда так бы­ва­ет: сна­ча­ла де­ти не да­ют ро­ди­те­лям сво­бо­ды, а по­том ро­ди­те­ли — де­тям… На­до бы­ло те­бе ви­деть, что вы­тво­рял Ло­тар, ко­гда услы­шал, что я со­би­ра­юсь уехать… О, гос­по­ди, уже на­ча­ло один­на­дца­то­го!.. Мне на­до ехать… У ме­ня нет боль­ше вре­ме­ни… Где же Фри­дрих?
Лео­но­ра.
Да, у вас нет вре­ме­ни, ни­ко­гда ни у ко­го нет вре­ме­ни…
ВТОРОЕ ЯВЛЕНИЕ.
Иоган вхо­дит.
Лео­но­ра.
Иоган, сей­час же по­про­си сю­да Фри­дри­ха. Сест­ра его уез­жа­ет и не мо­жет доль­ше ждать.
Иоган.
Мо­ло­до­го ба­ри­на нет до­ма.
Лео­но­ра.
Вот ви­дишь, как я его свя­зы­ваю… В де­сять ча­сов утра он бе­рет шля­пу и паль­то и ухо­дит без це­ре­мо­ний… Прит­ти ска­зать мне доб­рое утро или по­про­щать­ся со сво­ей сест­рою — это ему да­же в го­ло­ву не при­хо­дит… Его эго­изм…
Кла­рисса.
Не ви­ни его, ма­ма, не ви­ни! Я лич­но охот­но его про­щаю. Ска­жи ему толь­ко, чтобы он по­ско­рее при­е­хал к нам и пе­ре­дай ему мой по­це­луй… Ну, вот, те­перь мне по­ра! Не про­во­жай ме­ня, по­жа­луй­ста… вни­зу на лест­ни­це так хо­лод­но.
Лео­но­ра.
Толь­ко до две­рей.
Про­во­жа­ет ее.
Будь здо­ро­ва.
Кла­рисса.
До сви­да­нья, до­ро­гая.
Об­ни­ма­ет ее и быст­ро ухо­дит.
ТРЕТЬЕ ЯВЛЕНИЕ.
Лео­но­ра.
Ко­гда ушел Фри­дрих?
Иоган.
Я мо­ло­до­го ба­ри­на се­го­дня еще не ви­дел.
Лео­но­ра.
Что это зна­чит? Ко­гда ты при­нес ему зав­трак?
Иоган.
Я… я… Мо­ло­до­го ба­ри­на се­го­дня не бы­ло к зав­тра­ку.
Лео­но­ра.
Не бы­ло?.. Что ты пле­тешь!.. Зна­чит ли это, что он се­го­дня не но­че­вал до­ма?..
Иоган.
Не мо­гу знать.
Лео­но­ра.
Не мо­жешь знать!.. Это еще что за но­во­сти!.. Фри­дрих не воз­вра­ща­ет­ся до­мой, и мне об этом ни­че­го не го­во­рят!.. Ко­гда ты его ви­дел в по­след­ний раз?
Иоган.
Вче­ра днем мо­ло­дой ба­рин ушел и с тех пор не воз­вра­щал­ся.
Лео­но­ра.
И ты мне об этом не до­ло­жил?
Иоган.
Я по­за­был… я…
Лео­но­ра.
Ты все за­бы­ва­ешь… или хо­чешь за­бы­вать… Ко­ли ты слиш­ком стар, чтобы пом­нить свои обя­зан­но­сти, или ду­ма­ешь, что мо­жешь сам все ре­шать, то… то… я это­го не по­терп­лю. Как толь­ко Фри­дрих при­дет, ты сей­час же при­шлешь его ко мне на­верх.
Хо­дит взвол­но­ван­но взад и впе­ред. Иоган про­дол­жа­ет сто­ять в ожи­да­нии.
Ну что? Что те­бе еще?
Иоган.
Я со­би­рал­ся до­ло­жить вам кое о чем… Но луч­ше в дру­гой раз… вы очень встре­во­же­ны.
Лео­но­ра, оста­нав­ли­ва­ясь.
Нет! Со­всем нет! Что ты хо­чешь ска­зать, Иоган?
Иоган.
Не из­воль­те гне­вать­ся на ме­ня, су­да­ры­ня… Поз­воль­те мне про­сить вас… Вы, су­да­ры­ня, пра­виль­но ска­зать из­во­ли­ли… го­ло­ва моя уже пло­хо ра­бо­та­ет, я чув­ствую сам… Тре­тье­го дня со­рок лет ис­пол­ни­лось с тех пор, как я по­сту­пил в дом к ва­ше­му ба­тюш­ке… Мне ско­ро семь­де­сят стукнет… Я уже тре­тье­го дня со­би­рал­ся это ска­зать… но хо­те­лось мне еще быть на пер­вом ве­че­ре мо­ло­до­го ба­ри­на.
Лео­но­ра.
Не со­би­ра­ешь­ся ли ты уй­ти, Иоган?
Иоган.
Я ви­жу сам, — не кле­ит­ся у ме­ня боль­ше де­ло… Все мне так труд­но да­ет­ся… Ино­гда я за­сы­паю, си­дя; стар я ста­нов­люсь, са­ми ви­ди­те, су­да­ры­ня, а мо­ло­до­му ба­ри­ну я боль­ше не ну­жен… Я, ра­зу­ме­ет­ся, здесь оста­нусь, в этом го­ро­де, и все­гда, ко­гда боль­шой бу­дет ве­чер, бу­ду при­хо­дить по­мо­гать… Но так, мне ка­жет­ся, даль­ше де­ло не пой­дет.
Лео­но­ра.
Пол­но, Иоган! Вче­ра я те­бе ска­за­ла нелас­ко­вое сло­во, так ты, вид­но, из-за это­го… Но ты ведь зна­ешь, у ме­ня не бы­ло в мыс­лях оби­деть те­бя… Столь­ко на ме­ня те­перь сра­зу об­ру­ши­лось непри­ят­но­стей… Ты прав, мне сле­до­ва­ло пом­нить этот день… Со­рок лет!.. Ты ви­дишь, я то­же ста­ла за­быв­чи­ва… Но это не мо­жет слу­жить при­чи­ною, Иоган…
Иоган.
Нет, су­да­ры­ня, вы не по­ду­май­те… Я толь­ко чув­ствую, что стал стар и нена­мно­гое го­ден… Так уж луч­ше не ждать, по­ка те­бе это ска­жут. Сам чув­ству­ешь луч­ше все­го, ко­гда на­чи­на­ешь дру­гим ста­но­вить­ся по­пе­рек до­ро­ги…
Лео­но­ра.
Сам чув­ству­ешь луч­ше все­го, ко­гда на­чи­на­ешь…
Со вздо­хом.
Ты, по­жа­луй, прав, бо­лее прав, чем ду­ма­ешь. Нуж­но уметь во-вре­мя кон­чать; это боль­шое ис­кус­ство… Но, что те­бя ка­са­ет­ся, де­ло не так спеш­но. Мы об этом по­тол­ку­ем с то­бою. По­верь мне, Иоган, это мне бу­дет очень тя­же­ло. Я не мо­гу се­бе пред­ста­вить этот дом без те­бя… Несколь­ко дней оста­вай­ся еще со мною, — те­перь у ме­ня столь­ко непри­ят­но­стей… А по­том по­смот­рим… Итак, еще несколь­ко дней…
Иоган.
Ра­зу­ме­ет­ся, ра­зу­ме­ет­ся, су­да­ры­ня! Мне ведь и са­мо­му так тя­же­ло. Ко­гда я по­ду­маю…
ЧЕТВЕРТОЕ ЯВЛЕНИЕ.
Вхо­дит Бюр­штейн, очень спо­кой­но и мед­лен­но. У него необы­чай­но се­рьез­ное и по­чти тор­же­ствен­ное вы­ра­же­ние ли­ца.
Лео­но­ра ра­зу же ста­но­вит­ся энер­гич­ной, как и рань­ше.
Вот и вы, Бюр­штейн! На­ко­нец-то! Со вче­раш­не­го дня вы без ве­сти про­па­ли. Я си­де­ла с Гро­ви­ком од­на за сто­лом, сын мой то­же не со­бла­го­во­лил по­жа­ло­вать. По­ло­же­ние бы­ло до-нель­зя непри­ят­ное: я уж и не зна­ла, что ска­зать. Но уж вы та­кие лю­ди! Все ис­че­за­ют, ко­гда нуж­ны… все по­ки­да­ют ме­ня… Вот те­перь и Иоган ту­да же: го­во­рит, что хо­чет уй­ти.
Бюр­штейн.
Что ты, Иоган! Что слу­чи­лось?
Иоган.
Мне ско­ро семь­де­сят лет. Тре­тье­го дня ис­пол­ни­лось со­рок, что я в до­ме… так уж по­ра…
Бюр­штейн.
Семь­де­сят лет! По те­бе нель­зя ска­зать. Стран­но, ни­ко­гда не за­ме­ча­ешь по дру­гим, а толь­ко по са­мо­му се­бе, что вре­мя про­хо­дит… Но неуже­ли нель­зя ина­че?. Это так до­сад­но… Дом без ста­ро­го Иога­на!
Иоган.
Ко­гда-ни­будь на­до ведь… Так уж луч­ше во вре­мя…
Бюр­штейн.
Как жаль! Но мы оста­нем­ся, ко­неч­но, доб­ры­ми дру­зья­ми,
Жмет ему ру­ку.
мой слав­ный ста­рик!
Иоган.
ко­неч­но, гос­по­дин док­тор, ко­неч­но…
Лео­но­ра.
Не прав­да ли, ко­гда Фри­дрих при­дет, ты при­шлешь его ко мне сей­час же.
Иоган.
Слу­шаю, су­да­ры­ня!
Ухо­дит.
ПЯТОЕ ЯВЛЕНИЕ.
Бюр­штейн, гля­дя ему вслед.
Жаль! В са­мом де­ле, жаль! У ме­ня та­кое впе­чат­ле­ние, как ес­ли бы часть сте­ны об­ва­ли­лась в до­ме…
Лео­но­ра.
Я не мо­гу его за это по­ри­цать. Он стар, по­чти неспо­со­бен ра­бо­тать и не хо­чет жить из ми­ло­сти. Этот про­стой, ти­хий че­ло­век ска­зал мне толь­ко что прав­ди­вое сло­во: «Луч­ше все­го зна­ешь сам, ко­гда на­чи­на­ешь ста­но­вить­ся дру­гим по­пе­рек до­ро­ги». Я это так хо­ро­шо по­ни­маю, так чув­ствую на са­мой се­бе, что ис­пы­ты­ва­ешь, ко­гда все во­круг де­ла­ет­ся чу­жим… Здесь, в до­ме, все ста­но­вит­ся пу­стее, все хо­лод­нее… Это, в са­мом де­ле, му­зей, как се­го­дня ска­за­ла Кла­рисса, — ком­на­ты, сплошь устав­лен­ные мерт­вы­ми ве­ща­ми… И, мо­жет быть, са­ма я с ни­ми вме­сте уже умер­ла и толь­ко не знаю это­го… Но оста­вим это, есть ве­щи по­важ­нее ме­ня… По­слу­шай­те, Бюр­штейн: Фри­дрих се­го­дня не при­шел до­мой но­че­вать, и я его с то­го ве­че­ра боль­ше не ви­де­ла. Я пе­ре­ста­ла по­ни­мать, что с ним про­ис­хо­дит, но чув­ствую, что его воз­му­ще­ние про­тив ме­ня все уси­ли­ва­ет­ся и на­чи­на­ет пе­ре­хо­дить все гра­ни­цы при­ли­чия. Не зна­е­те ли вы слу­чай­но, где он? Вы го­во­ри­ли с ним?
Бюр­штейн.
Да… вче­ра.
Лео­но­ра.
Вче­ра? Он ведь не воз­вра­щал­ся до­мой.
Бюр­штейн.
Не здесь.
Лео­но­ра.
Где же?
Бюр­штейн.
У… фрау Фоль­кен­гоф.
Лео­но­ра.
Вы?.. вы бы­ли у Фоль­кен­гоф?.. И он… Что это зна­чит?.. Вы вме­сте иде­те к этой осо­бе, не ска­зав мне об этом ни сло­ва?
Бюр­штейн.
Мы не вме­сте по­шли, а каж­дый по соб­ствен­но­му по­буж­де­нию… И оба мы бы­ли удив­ле­ны, ко­гда встре­ти­лись там.
Лео­но­ра.
Удив­ле­ны!.. Охот­но ве­рю… Я то­же удив­ле­на! Очень удив­ле­на, мяг­ко вы­ра­жа­ясь… Мой сын у этой осо­бы… и вы… На­де­юсь, я в пра­ве спро­сить, что вас к ней при­ве­ло…
Бюр­штейн.
Я на­ве­стил ее в ва­ших… в на­ших об­щих ин­те­ре­сах. Вы ведь зна­е­те, о чем речь.
Лео­но­ра.
О пись­мах?
Бюр­штейн.
Да.
Лео­но­ра, сде­лав над со­бою уси­лие, по­сле па­у­зы.
Они ведь со­жже­ны?
Бюр­штейн.
Нет…
Лео­но­ра.
Не со­жже­ны?
Бюр­штейн.
Нет. Все они це­лы.
Лео­но­ра.
Это она вам на­роч­но ска­за­ла, по­то­му что вы не скры­ли сво­е­го стра­ха.
Бюр­штейн.
Я сам дер­жал их в ру­ках. Сот­ни пи­сем…
Лео­но­ра, по­мол­чав.
Она вам их не от­да­ла?
Бюр­штейн.
Нет. Я ее, впро­чем, по­ни­маю. Мы сде­ла­ли ма­ло, чтобы за­слу­жить ее до­ве­рие.
Лео­но­ра хо­дит взад и впе­ред.
Ну, что ж… Это не име­ет боль­шо­го зна­че­ния… Пусть де­ла­ет с ни­ми, что хо­чет. Карл пи­сал все­гда толь­ко ко­рот­кие пись­ма… Это не име­ет осо­бен­но­го зна­че­ния.
Бюр­штейн.
Я, к со­жа­ле­нию, не раз­де­ляю ва­ше­го оп­ти­миз­ма и по­ла­гаю, что пись­ма эти име­ют огром­ное зна­че­ние. Я ду­маю да­же, что нам сле­ду­ет бо­ять­ся их опуб­ли­ко­ва­ния..
По­мол­чав.
У нее хра­нят­ся так­же юно­ше­ские сти­хо­тво­ре­ния Кар­ла и… ру­ко­пись «Ге­ро и Ле­анд­ра».
Лео­но­ра, по­ра­жен­ная.
Ру­ко­пись… «Ге­ро и Ле­анд­ра»… Это невоз­мож­но… Карл го­во­рил ведь, что сжег ее…
Бюр­штейн.
Но я дер­жал ее в ру­ках.
Лео­но­ра.
Он го­во­рил ведь…
Бюр­штейн.
Я ду­маю — про­сти­те ме­ня, Фрау Лео­но­ра, но это так труд­но вы­ска­зать, — я ду­маю, что Карл был в этом во­про­се с ва­ми не вполне от­кро­ве­нен… Да и пе­ре­пис­ка его с фрау Фоль­кен­гоф дли­лась, по­ви­ди­мо­му, доль­ше, чем мы ду­ма­ли… Вот по­че­му я и по­ла­гаю, что ее опуб­ли­ко­ва­ние го­то­вит не толь­ко све­ту… бо­юсь, что и нам… мно­го неожи­дан­но­стей. Я ведь ни­че­го об этом не по­до­зре­вал… Прав­да, по­свя­ще­ние бы­ло на­пе­ча­та­но в кор­рек­тур­ном от­тис­ке, ко­то­рый мы… ну, ко­то­рый боль­ше не су­ще­ству­ет… но я ду­маю, что в пись­мах най­дет­ся еще мно­гое, очень мно­гое, что бу­дет для нас еще тя­гост­нее…
Лео­но­ра в бес­по­кой­стве рас­ха­жи­ва­ет по ком­на­те. Вдруг она оста­нав­ли­ва­ет­ся и го­во­рит со­всем дру­гим сры­ва­ю­щим­ся го­ло­сом.
Что нам де­лать, Бюр­штейн, ска­жи­те, что нам де­лать?.. По­мо­ги­те мне, я со­всем по­те­ря­лась!.. Со всех сто­рон ва­лят­ся на ме­ня бе­ды… Что нам де­лать?
Бюр­штейн.
По­слу­шай­те, фрау Лео­но­ра! Я все об­ду­мал… Но, преж­де все­го, са­ди­тесь-ка ря­дом со мною, успо­кой­тесь и оставь­те вся­кую го­ряч­ность. На­ше по­ло­же­ние очень небла­го­при­ят­ное, го­во­рю вам это пря­мо. Вы по­пы­та­лись со­вер­шить нечто сверх­че­ло­ве­че­ское: вы за­хо­те­ли ве­ли­ко­го че­ло­ве­ка, Кар­ла — Ама­дея Фран­ка, ко­то­ро­го мы оба так страст­но лю­би­ли имен­но по­то­му, что так близ­ко зна­ли его, — вы за­хо­те­ли это­го че­ло­ве­ка по­ка­зать ми­ру не та­ким, ка­ким он был, а ка­ким, в сво­ей люб­ви, вы его се­бе ри­со­ва­ли, ка­ким вы хо­те­ли его ви­деть и ка­ким вам хо­те­лось пред­ста­вить его че­ло­ве­че­ству. Мы мно­гое иде­а­ли­зи­ро­ва­ли, — мир обо­зна­чит это бо­лее су­ро­вым тер­ми­ном, — но я знаю, что все вы де­ла­ли, в ко­неч­ном сче­те, ра­ди него…
Лео­но­ра.
И ра­ди Фри­дри­ха. Я хо­те­ла, чтобы он мог взи­рать на от­ца, как на без­упреч­ный об­ра­зец.
Бюр­штейн.
Вы со­зда­ли ле­ген­ду од­ной жиз­ни, — мы ведь го­во­рим те­перь от­кры­то, — но ныне жизнь ста­ла силь­нее ле­ген­ды. Вот уже два­дцать пять лет див­люсь я ва­шей энер­гии, ва­шей непо­ко­ле­би­мой си­ле. Но ни­ко­гда не до­во­ди­лось ей сто­ять пе­ред бо­лее свя­той обя­зан­но­стью. Ни­ко­гда си­ла не бы­ла так нуж­на, как в это мгно­ве­нье. Со­бе­ри­тесь же те­перь со все­ми си­ла­ми — и усту­пи­те.
Лео­но­ра де­ла­ет жест.
Бюр­штейн.
Мы с ва­ми тяж­ко про­ви­ни­лись. Мы под­та­со­вы­ва­ли фак­ты, мы лга­ли…
Лео­но­ра.
Я ни­ко­гда не лга­ла!
Бюр­штейн.
Ну, в та­ком слу­чае, я лгал под ва­шим вну­ше­ни­ем. Но имей­те в ви­ду, что свет ни­ко­гда не бу­дет про­во­дить столь тон­ких раз­ли­чий. Мы за­пу­та­лись вме­сте. Ко­гда мерт­вые вос­кре­са­ют, то бли­зит­ся страш­ный суд. А Ма­рия Фоль­кен­гоф вос­крес­ла.
Лео­но­ра, по­мол­чав.
Ну… вы ви­ди­те, я спо­кой­но слу­шаю вас… Что, по-ва­ше­му, долж­ны мы сде­лать?..
Бюр­штейн.
Вы долж­ны к ней пой­ти.
Лео­но­ра.
Я?
Бюр­штейн.
Вы! Имен­но вы! И долж­ны за­клю­чить с нею мир. Не на­до, чтобы ле­ген­ду раз­ру­ши­ли стра­сти, раз­ру­шим ее луч­ше са­ми сво­ею спра­вед­ли­во­стью. Ес­ли мы своев­ре­мен­но по­ка­ем­ся, то по­ве­де­ние на­ше бу­дет еще сколь­ко-ни­будь… из­ви­ни­тель­но. Мы мо­жем за­явить, что по мо­ти­вам ин­тим­но­го свой­ства, что во вни­ма­ние к по­ныне здрав­ству­ю­щим осо­бам мы не име­ли воз­мож­но­сти вполне точ­но об­ри­со­вать жизнь Кар­ла-Ама­дея Фран­ка и что толь­ко те­перь, с раз­ре­ше­ния за­ин­те­ре­со­ван­ных лиц и на ос­но­ва­нии со­об­щен­ных нам ма­те­ри­а­лов, мы ока­за­лись в со­сто­я­нии… или что-ни­будь в этом ро­де. Но в этом слу­чае, фрау Лео­но­ра, мы долж­ны все на­чать сыз­но­ва. И без умол­ча­ний, без рев­но­сти. Толь­ко прав­ду. Не счи­та­ясь ни­ма­ло с на­ми са­ми­ми, не счи­та­ясь и с об­ще­ством. И я дол­жен при­знать­ся вам, что для ме­ня счаст­ли­вым бу­дет тот день, ко­гда я смо­гу уни­что­жить на­пи­сан­ную мною био­гра­фию и при­сту­пить к но­вой.
Лео­но­ра.
До это­го нам еще да­ле­ко. Раз­ве вы на­де­е­тесь, что она от­даст нам пись­ма? Ни од­ной стро­ки не пре­до­ста­вит она нам. Ни­ко­гда!
Бюр­штейн.
Это­го я не знаю. Но вы обя­за­ны сде­лать эту по­пыт­ку и, преж­де все­го, обя­за­ны про­сить про­ще­ния. Мне очень не хо­чет­ся вас огор­чать, но я дол­жен ска­зать, что вче­раш­няя бе­се­да ме­ня глу­бо­ко по­тряс­ла, и ко­гда вслед за­тем, позд­но но­чью, я про­смот­рел свои за­мет­ки, то яс­но по­нял, что мы сде­ла­ли и что она вы­стра­да­ла из-за нас. Она об­на­ру­жи­ла по­чти нече­ло­ве­че­скую си­лу, ес­ли так дол­го мол­ча­ла и… ща­ди­ла нас… Да, дру­го­го сло­ва я не на­хо­жу… По­это­му усту­пи­те и за­клю­чи­те мир! Пе­ред ли­цом се­рьез­ных ре­ше­нии вы все­гда вы­ка­зы­ва­ли сме­лость и стре­ми­тель­ность. Будь­те та­кою и те­перь и от­ка­жи­тесь от сво­ей гор­до­сти.
Лео­но­ра.
Не из гор­до­сти, а из ува­же­ния к па­мя­ти Кар­ла я не мо­гу на это пой­ти. Я по­стро­и­ла эту жизнь в том ви­де, в ка­ком он хо­тел ее про­жить. Я са­ма жи­ла лишь для то­го, чтобы на­род ви­дел его та­ким, ка­ким он был в глу­бине сво­ей ду­ши, несмот­ря ни на что. Я хо­те­ла, чтобы все мел­кое в его ха­рак­те­ре умер­ло вме­сте с на­ми, а его под­лин­ный дух про­дол­жал жить в его тво­ре­ни­ях и, ес­ли хо­ти­те, в бла­го­род­ной ле­ген­де; я хо­те­ла, чтобы имя Кар­ла-Ама­дея Фран­ка бы­ло так­же сим­во­лом ве­ли­кой и ред­кой чи­сто­ты в ис­кус­стве жиз­ни. И за это я бе­ру на се­бя от­вет­ствен­ность и от это­го не от­ка­жусь. Этот чи­стый об­раз я хо­чу со­хра­нить ми­ру до по­след­не­го мо­е­го вздо­ха, и дру­го­го об­ра­за лю­ди не долж­ны ви­деть, по­то­му что ни­ко­гда не смо­гут охва­тить его в це­лом… Не хо­ти­те же вы, чтобы он по­ка­зал­ся им ис­ка­те­лем сча­стья… ко­ры­сто­люб­цем, веч­но стре­мив­шим­ся к на­жи­ве, веч­но до­би­вав­шим­ся обес­пе­чен­но­го по­ло­же­ния… че­ло­ве­ком, де­сять лет быв­шим на со­дер­жа­нии у этой швеи?..
Бюр­штейн.
Веч­но это вы­со­ко­ме­рие! Веч­но эта нена­висть! Кто зна­ет луч­ше вас, что Карл все­гда жил на чу­жие день­ги? Уж не ду­ма­е­те ли вы, в са­мом де­ле, что зо­ло­то из бан­кир­ской кон­то­ры ва­ше­го от­ца чи­ще гро­шей этой жен­щи­ны? Вы зна­е­те, что Карл ско­рее про­дал бы свою ду­шу, чем свое твор­че­ство, что слу­жить ему, при­но­сить се­бя ему в жерт­ву долж­ны бы­ли все лю­ди, да­же са­мые близ­кие, — но к этой сво­бо­де, к сво­бо­де твор­че­ства он от­но­сил­ся как к свя­тыне, и по­ни­мал ее в та­ком вы­со­ком смыс­ле, ко­то­рый оправ­ды­ва­ет все… Нет, фрау Лео­но­ра, вы еще бо­ре­тесь толь­ко ра­ди се­бя, ра­ди сво­ей рев­но­сти, ра­ди то­го, чтобы не ста­ло из­вест­ным, что он де­лил свою жизнь меж­ду ва­ми дву­мя… И я го­во­рю вам — вы бу­де­те по­беж­де­ны в этой борь­бе. Луч­ше бу­дет, ес­ли это узна­ют от вас, чем во­пре­ки ва­шей во­ле. По­это­му усту­пи­те, со­гла­си­тесь на мир.
Лео­но­ра.
А ес­ли она мне пи­сем не от­даст?
Бюр­штейн.
То­гда про­си­те ее об этом. От­кинь­те гор­дость! Вы по­лу­чи­ли все­го до­ста­точ­но: и тор­же­ства, и люб­ви, и сла­вы — и те­перь усту­пи­те. Ина­че все по­гиб­ло.
Лео­но­ра.
Еще не все. Вы оши­ба­е­тесь. Так де­ше­во де­ла сво­ей жиз­ни я не уступ­лю. Ав­тор­ское пра­во при­над­ле­жит мне… Ни­кто не сме­ет без мо­е­го раз­ре­ше­ния опуб­ли­ко­вы­вать неиз­дан­ные пись­ма Кар­ла… Я про­сто ве­лю на­ло­жить на них арест… Я имею на это пра­во.
Бюр­штейн.
В те­че­ние де­ся­ти… два­дца­ти лет, а по­том — кто за­щи­тит ва­ше имя, ва­шу за­пят­нан­ную честь?
Он вдруг вста­ет.
Впро­чем, бу­дем от­кро­вен­ны, фрау Лео­но­ра. Поз­воль­те вам ска­зать, что су­ще­ству­ет еще один сви­де­тель… по­ми­мо этих пи­сем. Пусть да­же огонь уни­что­жил бы эти лист­ки, но вы про­ти­во­сто­и­те те­перь не толь­ко Ма­рии Фоль­кен­гоф, но и… мне. Я боль­ше не ваш со­рат­ник. Се­го­дня утром, преж­де чем к вам пой­ти я уже дал рас­по­ря­же­ние пре­кра­тить пе­ча­та­ние но­во­го из­да­ния. Ес­ли я по­мог со­зда­нию ле­ген­ды, то я же и раз­ру­шу. Это­му на­до раз на­все­гда по­ло­жить ко­нец. Я не мо­гу по­сту­пить ина­че.
Лео­но­ра.
Зна­чит, и вы, Бюр­штейн, про­тив ме­ня?
Бюр­штейн.
Не про­тив вас, а за труд мо­ей жиз­ни. Я не мо­гу доль­ше участ­во­вать в этой… иде­а­ли­за­ции, с тех пор, как знаю, что она чуть бы­ло не раз­би­ла од­ну чу­жую жизнь. Я не хо­чу боль­ше пи­сать в по­тем­ках, как вор, по­сто­ян­но дро­жа­щий, что его на­кро­ют, и пер­вым ра­дост­ным днем для ме­ня бу­дет тот, ко­гда я смо­гу ска­зать: я был неправ. Раз­ве вы не чув­ству­е­те, фрау Лео­но­ра, как этот дом, со вре­ме­ни его смер­ти, за­ра­жен бо­яз­нью и тай­ною, как он пахнет пле­се­нью, ло­жью и злы­ми вос­по­ми­на­ни­я­ми?.. Ведь бу­дет на­сла­жде­ньем рас­пах­нуть ок­на на­стежь. А эта иг­ра в прят­ки с Фри­дри­хом, эта бо­язнь сви­де­те­лей?.. А помни­те ли вы еще, как мы при­хо­ди­ли в тре­пет от каж­до­го на­ме­ка, как мы бы­ли счаст­ли­вы, ко­гда нам уда­лось за день до бер­лин­ско­го аук­ци­о­на вы­ку­пить пе­ре­пис­ку с бап­ти­стом Шре­де­ром?.. Нет, нет, нет, я не хо­чу боль­ше о дро­жать, я хо­чу быть сво­бод­ным и чест­но ра­бо­тать над сво­ею кни­гой, ни­ко­му не при­чи­няя обид. Толь­ко, то­гда мы ста­нем сво­бод­нее друг с дру­гом, пе­ре­ста­нем быть ско­ван­ны­ми, как ра­бы, об­щею ви­ною… Мы смо­жем ды­шать… смо­жем смот­реть без бо­яз­ни на его лик.
По­ка­зы­ва­ет на порт­рет.
ШЕСТОЕ ЯВЛЕНИЕ.
Фри­дрих вхо­дит. Он немно­го бле­ден, но очень спо­ко­ен, не об­на­ру­жи­вая сво­ей обыч­ной по­ры­ви­сто­сти.
Здрав­ствуй, ма­ма. Доб­рое утро, Бюр­штейн.
Бюр­штейн.
Доб­рое утро, Фри­дрих.
Лео­но­ра по­во­ра­чи­ва­ет­ся к нему спи­ною и не от­ве­ча­ет.
Фри­дрих.
Что с то­бой, ма­ма?
Лео­но­ра, рез­ко.
Твой отец, ко­то­рый, на­де­юсь, еще име­ет в тво­их ла­зах из­вест­ный ав­то­ри­тет, — боль­ше ты ведь уже ни­ко­го не по­чи­та­ешь, — имел обык­но­ве­ние, ко­гда ему при­хо­ди­лось обе­дать вне до­ма, а тем бо­лее но­че­вать, со­об­щать мне об этом пред­ва­ри­тель­но.
Фри­дрих.
Но, Бюр­штейн… Я ведь про­сил вас пре­ду­пре­дить ма­му, что не при­ду до­мой.
Бюр­штейн.
Ах, да… про­сти ме­ня!.. Я со­всем за­был ска­зать по те­ле­фо­ну… Да и сам сю­да не за­хо­дил… прав­да!.. Я был так за­нят…
Лео­но­ра.
Да, все вы уди­ви­тель­но за­ня­ты, и все­гда толь­ко со­бою. Я это чув­ствую. Рань­ше я то­же име­ла прав знать, ку­да ты идешь…
Фри­дрих.
Я со­всем не ви­жу при­чи­ны это скры­вать. Я на­ве­стил свою… крест­ную.
Лео­но­ра де­ла­ет дви­же­ние.
Фри­дрих.
Я счи­тал это тем бо­лее сво­ей обя­зан­но­стью, что она при­е­ха­ла сю­да толь­ко для то­го, чтобы про­слу­шать мое про­из­ве­де­ние и… встре­ти­ла в этом до­ме не со­всем лас­ко­вый при­ем.
Лео­но­ра.
Ты в пер­вый раз вы­пол­ня­ешь свой долг го­сте­при­им­ства…
Фри­дрих.
Я счел это сво­им дол­гом, со­вер­шен­но вер­но, и по­ла­гал, что тем са­мым чту па­мять мо­е­го от­ца, ко­то­ро­го, как вы ме­ня все­гда уве­ря­ли, ни­что не му­чи­ло боль­ше, чем со­зна­ние, что он огор­чил — и бес­по­лез­но — ка­ко­го-ни­будь че­ло­ве­ка… впро­чем, я по­ла­гаю, что об­су­дить эти ве­щи луч­ше бы­ло бы без вся­кой раз­дра­жи­тель­но­сти. Я, со сво­ей сто­ро­ны, вполне на это го­тов, и это име­ет для ме­ня зна­че­ние, по­то­му что я… дол­жен те­бе кое о чем со­об­щить.
Лео­но­ра.
Ко­неч­но, о Фрау Фоль­кен­гоф…
Фри­дрих.
Нет. Она не да­ва­ла мне ни­ка­ко­го по­ру­че­ния та­ко­го ро­да. Мое со­об­ще­ние ка­са­ет­ся ис­клю­чи­тель­но ме­ня са­мо­го. Прав­да, встре­ча с этой глу­бо­ко ува­жа­е­мой мною осо­бой со­дей­ство­ва­ла в зна­чи­тель­ной ме­ре мо­е­му ре­ше­нию. Я со­вер­шен­но яс­но чув­ствую те­перь мно­гое, что рань­ше ощу­щал толь­ко неопре­де­лен­но, я впер­вые чув­ствую ка­кое-то пря­мое и чи­стое от­но­ше­ние к ок­ру­жа­ю­ще­му и… преж­де все­го к мо­е­му от­цу. Эта ис­клю­чи­тель­ная жен­щи­на…
Лео­но­ра.
Мо­жешь со­кра­тить вступ­ле­ние. В чем де­ло? Го­во­ри пря­мо.
Фри­дрих.
Мне бы­ло бы же­ла­тель­но, чтобы мое со­об­ще­ние не на­толк­ну­лось на твое про­ти­во­дей­ствие с пер­вых же слов. Мне очень хо­те­лось бы го­во­рить с то­бою сво­бод­но. Вы от ме­ня — я дав­но это чув­ство­вал, а те­перь я это знаю — мно­гое скры­ва­ли. У каж­до­го из нас бы­ли свои сек­ре­ты, и нам сле­до­ва­ло бы, ду­ма­ет­ся мне, по­ло­жить это­му ко­нец. Итак, — го­во­ря пря­мо, как ты это­го же­ла­ешь, — я пред­по­ла­гаю в бли­жай­шее вре­мя всту­пить в брак.
Лео­но­ра, вско­чив.
Ты… ты шу­тишь?
Фри­дрих.
Ни­ко­гда еще в жиз­ни я не был на­стро­ен се­рьез­нее, чем те­перь, и про­шу те­бя за­ра­нее счи­тать мое ре­ше­ние непре­лож­ным.
Лео­но­ра.
Ты хо­чешь… же­нить­ся… ты?..
Она по­дав­ля­ет в се­бе по­рыв гне­ва. По­сле па­у­зы, вполне овла­дев со­бою, она про­дол­жа­ет хо­лод­но.
Я ви­жу, что с неко­то­рых пор ты при­ни­ма­ешь свои ре­ше­ния неза­ви­си­мо от мо­ей во­ли, ты да­же ви­дишь в ней неко­то­рый тор­маз. К со­жа­ле­нию, твоя са­мо­сто­я­тель­ность вы­ра­жа­ет­ся по­ка­мест толь­ко в ре­ше­ни­ях… Но я об этом не хо­чу го­во­рить… Поз­во­ле­но ли мне, но край­ней ме­ре… по­чти­тель­ней­ше… спро­сить… с кем ты столь вне­зап­но же­ла­ешь по­вен­чать­ся?
Фри­дрих.
С фрой­лайн Кест­нер.
Лео­но­ра, вски­пев.
С Кест­нер?.. с учи­тель­ни­цей му­зы­ки?.. с до­че­рью?..
Фри­дрих.
Ни­кто не от­ве­ча­ет за сво­е­го от­ца ни в доб­ром ни и дур­ном.
Лео­но­ра.
Бюр­штейн, вы слы­ши­те…
Сме­ет­ся.
Это су­ма­сшед­ший дом! Су­ма­сшед­ший дом! Сын Кар­ла-Ама­дея Фран­ка же­нит­ся на… Су­ма­сшед­ший дом… И при этом ка­кая непо­ко­ле­би­мость в тоне: «Я хо­чу… я ре­шил… я на­ме­рен!» Ме­ня со­всем не спра­ши­ва­ют… Мне толь­ко со­об­ща­ют ми­мо­хо­дом, для со­блю­де­ния фор­мы. И ра­зу­ме­ет­ся, это долж­но про­изой­ти немед­лен­но… В два­дцать пять лет ведь, неко­гда ждать… Все долж­но быть сде­ла­но немед­лен­но…
Фри­дрих.
Как мож­но ско­рее. Я мед­лить не со­би­ра­юсь.
Лео­но­ра.
Ты не со­би­ра­ешь­ся? Очень жаль… но мне эта ма­не­ра и этот темп не под­хо­дят… Я не мо­гу при­ми­рить­ся с этим вы­бо­ром и с тво­ей ре­бя­че­ской са­мо­сто­я­тель­но­стью… И со­всем на это не со­глас­на… Я по­ла­гаю, что на­до ду­мать не толь­ко о се­бе, но и о сво­их обя­зан­но­стях, ко­то­рые на нас воз­ла­га­ет на­ше имя, на­ше по­ло­же­ние.
Фри­дрих.
При­нять та­кое ре­ше­ние ме­ня как раз и по­бу­ди­ли мои обя­зан­но­сти.
Лео­но­ра.
У те­бя есть обя­зан­но­сти но от­но­ше­нию к тво­е­му от­цу, к тво­е­му име­ни… к нам, а не к этой осо­бе…
Фри­дрих.
В та­ком слу­чае, мне при­дет­ся го­во­рить еще яс­нее… Как раз в этом до­ме и пе­ред ва­ми… у ме­ня есть обя­зан­но­сти по от­но­ше­нию к этой жен­щине… мо­раль­ные обя­зан­но­сти… и, кро­ме них, та един­ствен­ная обя­зан­ность, ко­то­рая за­став­ля­ет че­ло­ве­ка че­сти… дать жен­щине свое имя…
Лео­но­ра.
И это… это ты сме­ешь?.. Та­кую… та­кую осо­бу ты хо­чешь вве­сти в этот дом?.. Ты сме­ешь?..
Фри­дрих.
Это, мо­жет быть, бы­ло бы мне труд­но… тре­тье­го дня… еще вче­ра… Но я пе­ре­стал ко­ле­бать­ся… с той ми­ну­ты, как узнал… что мой отец так же ис­пол­нил по­доб­ную же обя­зан­ность… хо­тя был свя­зан еще и дру­ги­ми.
Лео­но­ра, от­шат­нув­шись и вся по­белев.
Что… что это зна­чит?
Фри­дрих.
Нет на­доб­но­сти все объ­яс­нять… Ты это зна­ешь, и я то­же те­перь знаю. Я ду­маю… мы по­ни­ма­ем друг дру­га…
Лео­но­ра.
Нет! Нет! Мы друг дру­га не по­ни­ма­ем. Су­ще­ству­ют ве­щи, ко­то­рых я не по­ни­маю, по­то­му что не хо­чу их по­ни­мать, и срав­не­ния, ко­то­рых я не по­терп­лю. Этот дом — за­кон: твои отец на­чер­тал его, на­чер­тал чи­стым, и я бу­ду его блю­сти. Ни один че­ло­век не пе­ре­шагнет это­го по­ро­га, ес­ли не жи­вет по его за­ко­ну, ес­ли недо­сто­ин его. У ме­ня нет ни­че­го, кро­ме это­го за­ве­ща­ния, но я его бу­ду блю­сти — про­тив всех, про­тив всех — и так же, как я вче­ра ука­за­ла на дверь этой жен­щине, по­то­му что она… так же я уда­лю от­сю­да вся­кую дру­гую, недо­стой­ную его…
Фри­дрих.
Ес­ли ты хо­чешь этим ска­зать…
Лео­но­ра.
Этим я хо­чу ска­зать, яс­но и пря­мо, что эта… осо­ба… эта дочь ал­ко­го­ли­ка… твоя… при­я­тель­ни­ца… ни­ко­гда не станет, по­ку­да я жи­ву на све­те, блю­сти­тель­ни­цей на­сле­дия Кар­ла-Ама­дея Фран­ка пе­ред ли­цом че­ло­ве­че­ства и не бу­дет но­сить его име­ни; я хо­чу ска­зать, что этих по­ко­ев я ей не уступ­лю, что это­го на­сле­дия с ней не раз­де­лю, а ско­рее от­дам его го­су­дар­ству, на­ро­ду, на­ции, ибо этот дом не гру­да де­ре­ва и кам­ней, а вос­по­ми­на­ние, ре­ли­гия и сим­вол нрав­ствен­ной си­лы. Я не от­дам его та­кой… Сло­вом, я бу­ду от­ста­и­вать его про­тив всех… про­тив всех…
Бюр­штейн.
Но, фрау Лео­но­ра…
Лео­но­ра.
Ва­ше за­ступ­ни­че­ство, к со­жа­ле­нию, не ин­те­ре­су­ет ме­ня. Вы уже при­ня­ли ре­ше­ние про­тив ме­ня, и я знаю, что я од­на. Од­на, но я стой­ко дер­жусь! Кто не со мною, тот про­тив ме­ня! Здесь толь­ко два ста­на: вер­ность и из­ме­на. Я ни­ко­го не удер­жи­ваю, но ко­му до­ро­го де­ло жиз­ни Кар­ла, тот дол­жен быть со мною. Кто неспо­со­бен на жерт­ву, тот здесь чу­жой. Я не по­терп­лю здесь ни­ко­го, кто не под­чи­ня­ет­ся за­ко­ну это­го до­ма…
Фри­дрих.
Ины­ми сло­ва­ми, ты мне от­ка­зы­ва­ешь от до­ма?
Лео­но­ра.
Те­бе при­дет­ся сде­лать вы­бор: она или я!
Фри­дрих.
Я… ска­зал те­бе… он сде­лан непре­лож­но… А ес­ли ты за­пи­ра­ешь пе­ре­до мною две­ри это­го до­ма… то я это­му по­чти рад.
Лео­но­ра вздра­ги­ва­ет.
Фри­дрих.
По­пы­та­ем­ся же го­во­рить спо­кой­но. Я хо­чу ска­зать… Мне бы­ло труд­но на это ре­шить­ся, но те­перь лег­ко, раз ме­ня вы­нуж­да­ют. То, о чем ты толь­ко что за­яви­ла, я чув­ствую сам уже дав­но: я это­му до­му чу­жой. Быть мо­жет, не на­все­гда, но те­перь. Этот дом гне­тет ме­ня, я не мо­гу здесь ра­бо­тать, воз­дух Здесь… че­рес­чур кре­пок… мо­жет быть, и че­рес­чур чист… Здесь жи­вет под­лин­ной жиз­нью толь­ко один че­ло­век — мой отец. Для вто­ро­го здесь боль­ше нет ме­ста. Я же хо­чу сво­ей соб­ствен­ной жиз­ни, а в этом до­ме она невоз­мож­на. По­ра мне стать са­мо­му чем-ни­будь и пе­ре­стать быть сы­ном сво­е­го от­ца…
Лео­но­ра.
Ты на­де­ешь­ся, по­ки­нув дом, ускольз­нуть от обя­зан­но­стей, ко­то­рые ро­ди­лись вме­сте с то­бою? Да, я за­ме­чаю это дав­но: от­вет­ствен­ность гне­тет вас всех, и вы хо­ти­те уй­ти от воз­ло­жен­но­го на вас его име­нем дол­га. Вам всем хо­те­лось бы сво­бо­ды, да, сво­бо­ды! Лег­ко и ве­се­ло хо­те­лось бы вам жить, бе­жать от дис­ци­пли­ны, от от­вет­ствен­но­сти, воз­ла­га­е­мой его за­ве­ща­ни­ем. Толь­ко имя хо­чешь ты со­хра­нить, ве­ли­кое и зна­ме­ни­тое имя, но не дух, ко­то­рый ве­ет в нем, не долг, ко­то­рый он воз­ла­га­ет, не жерт­ву… Да, пе­ред этим все вы от­ша­ты­ва­е­тесь, пе­ред жерт­вою! Вы не хо­ти­те под­нять на свои пле­чи его жизнь, его ве­ли­кую, мощ­ную жизнь, вы ма­ло­душ­ны, эго­и­стич­ны, по­верх­ност­ны, и этот дом вас гне­тет… Это по­нят­но!
Фри­дрих.
Я во мно­гом с то­бой со­гла­сен. Ты, мо­жет быть, пра­ва: ме­ня гне­тет имя, и я чув­ствую се­бя по­ка­мест слиш­ком сла­бым, чтобы нести за него от­вет­ствен­ность. Для мо­е­го твор­че­ства оно зву­чит слиш­ком гром­ко. Но имен­но по­то­му, что я люб­лю его, я и сла­гаю его с се­бя. По край­ней ме­ре, для на­ча­ла, для са­мо­го труд­но­го вре­ме­ни. Пе­ча­тать­ся бу­ду спер­ва под чу­жим име­нем: я нач­ну во мра­ке, в без­вест­но­сти, там, где на­чал и он. И, ес­ли и по­чув­ствую совре­ме­нем, что на­ста­ла по­ра, то сво­бод­но смо­гу при­знать се­бя его сы­ном; ес­ли же не по­чув­ствую, то все же у ме­ня бу­дет со­зна­ние, что жизнь свою я про­жил в его ду­хе. Ибо у ме­ня от­ныне есть один толь­ко за­кон, и это его за­кон: труд!
Бюр­штейн, по­дой­дя к нему, жмет ему ру­ку.
Это хо­ро­шо, Фри­дрих, что ты сам при­шел к та­ко­му ре­ше­нию. Я дав­но ду­мал так же, но не ре­шал­ся те­бе это ска­зать. Мне ка­жет­ся, ты те­перь на вер­ном пу­ти. Ни­ко­гда я не ис­пы­ты­вал боль­ше ве­ры в те­бя, чем ныне.
Лео­но­ра.
Сде­лай­те ми­лость, не сдер­жи­вай­те сво­их из­ли­я­ний… По­здрав­ляй­те друг дру­га… Се­го­дня ведь боль­шой день. Зда­ние, воз­двиг­ну­тое Кар­лом-Ама­де­ем Фран­ком, в ко­то­рое я вло­жи­ла всю свою ду­шу, ле­жит в раз­ва­ли­нах… Все по­ки­да­ют ме­ня: один — из ле­но­сти, дру­гой — ра­ди жен­щи­ны, тре­тий — ра­ди сен­са­ции, ра­ди ли­те­ра­тур­но­го шу­ма… Ни­кто не ду­ма­ет о том, бла­го­да­ря ко­то­ро­му, для ко­то­ро­го все мы жи­вем… Но де­лай­те, что хо­ти­те… Жи­ви­те ра­ди сво­е­го бе­зу­мия… Я жи­ву для идеи… Я ох­ра­няю со­тво­рен­ное им.
Бюр­штейн.
Его тво­ре­ния ох­ра­ня­ют се­бя са­ми… Мы им боль­ше не нуж­ны… Идея же то­же ви­до­из­ме­ня­ет­ся… быть мо­жет, мы уже не под­лин­ные но­си­те­ли ее… быть мо­жет, но­вое по­ко­ле­ние по­ни­ма­ет ее уже по-ино­му… Фри­дрих прав… Он не дол­жен жерт­во­вать сво­ею жиз­нью ра­ди про­шло­го…
Лео­но­ра, страст­но.
На­до жерт­во­вать со­бою… жерт­во­вать ра­ди то­го, что бы­ло неко­гда до­ро­го… Но вас от­пу­ги­ва­ет жерт­ва, вы хо­ти­те мел­кой обес­пе­чен­но­сти… вас тянет к соб­ствен­ной жиз­ни и вы бо­и­тесь из­вра­ще­ний и раз­об­ла­че­ний… Вот в чем при­чи­на… Вам те­перь не по се­бе, ко­гда гро­зит опас­ность… Кры­сы по­ки­да­ют то­ну­щий ко­рабль… Вы бо­и­тесь, по­то­му что вам вну­ше­на бо­язнь, страх жерт­вы… Но я оста­юсь… И чем боль­ше вас, про­тив ме­ня вос­став­ших, тем упор­ней бу­ду я сто­ять на сво­ем… до по­след­не­го вздо­ха… до по­след­не­го вздо­ха!
СЕДЬМОЕ ЯВЛЕНИЕ.
Вхо­дит Иоган и сто­ит неко­то­рое вре­мя в нере­ши­тель­но­сти.
Лео­но­ра.
Что, Иоган?
Иоган.
Фрау… Фоль­кен­гоф спра­ши­ва­ет, мо­жет ли она ви­деть гос­по­ди­на Бюр­штей­на?
Бюр­штейн.
Ра­зу­ме­ет­ся… Сей­час иду.
На­прав­ля­ет­ся к две­ри.
Лео­но­ра.
Нет, оста­вай­тесь… Я усту­паю ме­сто… по­жа­луй­ста, не стес­няй­тесь… про­дол­жай­те сго­ва­ри­вать­ся про­тив ме­ня… не на­си­луй­те се­бя…
По­ры­ви­сто на­прав­ля­ет­ся к две­ри, но вдруг оста­нав­ли­ва­ет­ся.
Впро­чем — нет! Не по­до­ба­ет мне от­хо­дить в сто­ро­ну. Я не бе­гу от Ма­рии Фоль­кен­гоф. Пусть она вой­дет сю­да. Мне нуж­но еще ска­зать ей по­след­нее сло­во, в при­сут­ствии вас всех.
Бюр­штейн де­ла­ет знак Иога­ну, ко­то­рый быст­ро ухо­дит.
Фри­дрих.
Я хо­тел бы, ма­ма, по­про­сить те­бя…
Лео­но­ра.
А я хо­те­ла бы по­про­сить те­бя счи­тать мои ре­ше­ния столь же непро­клон­ны­ми, как твои. Я знаю свой долг и бла­го­да­рю вас за ва­ше несколь­ко неожи­дан­ное усер­дие.
ВОСЬМОЕ ЯВЛЕНИЕ.
Ма­рия Фоль­кен­гоф вхо­дит. Фри­дрих идет ей на­встре­чу и це­лу­ет ру­ку.
Ах, Фри­дрих, как хо­ро­шо, что ты здесь… Здрав­ствуй­те, гос­по­дин Бюр­штейн… Я к вам при­шла…
За­ме­ча­ет Лео­но­ру и про­дол­жа­ет по­сле па­у­зы.
Я и к вам при­шла, Лео­но­ра, ес­ли толь­ко вы это­го хо­ти­те.
Лео­но­ра мол­чит.
Фри­дрих.
Не угод­но ли вам при­сесть… по­жа­луй­ста…
Ма­рия.
Спа­си­бо… я так лег­ко устаю… Впро­чем я ведь нена­дол­го… Мне толь­ко на­до ска­зать несколь­ко слов гос­по­ди­ну Бюр­штей­ну… Но я ра­да, что мо­гу сде­лать это в при­сут­ствии всех. У ме­ня нет сек­ре­тов, и един­ствен­ный, ка­кой был, при­над­ле­жит уже не мне.
Па­у­за.
Я знаю, гос­по­дин Бюр­штейн, что вы об­на­ру­жи­ли ин­те­рес к бу­ма­гам Кар­ла-Ама­дея Фран­ка, ко­то­рые еще на­хо­дят­ся в мо­ем вла­де­нии… или на­хо­ди­лись. И чув­ствую се­бя обя­зан­ной со­об­щить вам, что пе­ре­да­ла их в дру­гие ру­ки.
Бюр­штейн.
Пе­ре­да­ли!
Ма­рия.
Да, ваш ви­зит имел для ме­ня зна­че­ние и го­раз­до боль­шее, чем вы ду­ма­е­те. Я так дол­го жи­ла эти­ми вос­по­ми­на­ни­я­ми… и ни­ко­гда не вы­хо­ди­ла из их кру­га. Все в них бы­ло мне так близ­ко, так ин­тим­но, что я со­всем не от­да­ва­ла се­бе от­че­та в цен­но­сти, ка­кую они пред­став­ля­ют так­же для дру­гих… для ми­ра… Я не ду­ма­ла о том, что это — со­кро­вищ­ни­ца, и что на мне ле­жит обя­зан­ность рас­по­ря­дить­ся ею… Ва­ше по­се­ще­ние на­пом­ни­ло мне, что по­ра для это­го на­ста­ла… Лю­ди по­сто­ян­но от­кла­ды­ва­ют свои рас­по­ря­же­ния, а смерть все бли­же… И вот, я рас­по­ря­ди­лась. Уни­что­жить эти бу­ма­ги я не хо­те­ла… пе­ре­дать их сю­да в ар­хив — это­го вы мне са­ми не со­ве­то­ва­ли… на­след­ни­ков у ме­ня нет или же они для ме­ня со­всем чу­жие лю­ди… По­это­му я пе­ре­да­ла их на хра­не­ние од­ной осо­бе, пре­до­ста­вив ей пра­во рас­по­ря­дить­ся ими по сво­е­му усмот­ре­нию. Судь­ба и ха­рак­тер этой жен­щи­ны слу­жат мне из­вест­ною по­ру­кою в том, что она ока­жет­ся до­стой­ною мо­е­го до­ве­рия… Это — мо­ло­дая да­ма, жи­ву­щая здесь в го­ро­де, некая фрой­лайн Кест­нер.
Фри­дрих.
Моя неве­ста.
Ма­рия.
Ах… я ра­да, что ты от­кры­то ее так на­зы­ва­ешь… Я на­ве­сти­ла ее и вы­нес­ла пре­крас­ное впе­чат­ле­ние… И так как я не в со­сто­я­нии по­да­рить неве­сте мо­е­го крест­ни­ка что-ли­бо бо­лее цен­ное, то я от­да­ла ей эти бу­ма­ги, как свое за­ве­ща­ние. Я знаю, вы бу­де­те их свя­то бе­речь… По­сту­пи­те с ни­ми, как най­де­те нуж­ным, — я не знаю, ка­кое име­ют зна­че­ние для ми­ра эти вос­по­ми­на­ния. Знаю толь­ко, ка­кое зна­че­ние они име­ли для ме­ня.
Фри­дрих.
О, как вы доб­ры!.. Как я вам бла­го­да­рен за до­ве­рие… за то, что вы их от­да­ли ей… Мне это до­ро­же, чем по­лу­чить их са­мо­му… Вы су­ме­ли вну­шить мне глу­бо­кое со­зна­ние дол­га. О, сколь мно­гим я уже обя­зан вам!
Бюр­штейн.
Луч­ше­го хра­ни­те­ля мы не мог­ли най­ти… Бу­ма­ги бу­дут на­хо­дить­ся в ру­ках Фри­дри­ха, а они на­деж­нее мо­их, во вся­ком слу­чае, чи­ще… Мы все…
Смот­рит на Лео­но­ру.
Мы все име­ем ос­но­ва­ние чув­ство­вать к вам без­гра­нич­ную бла­го­дар­ность.
Лео­но­ра мол­чит, от­вер­нув­шись ли­цом к стене.
Ма­рия вста­ет.
Ну, те­перь все сде­ла­но и ска­за­но, и бу­дем на­де­ять­ся, что я по­сту­пи­ла пра­виль­но. Ес­ли я этим сня­ла за­бо­ту с вас, я это­му ра­да, да и са­ма я чув­ствую се­бя осво­бож­ден­ною от от­вет­ствен­но­сти. Это бы­ло по­след­нее зве­но, ко­то­рое ме­ня еще свя­зы­ва­ло с ми­нув­шим, — те­перь я при­ве­ла в по­ря­док те немно­гие дни, ка­кие мне еще оста­ет­ся про­жить. За­клю­чи­тель­ную чер­ту я про­ве­ла. Точ­ку по­ста­вит кто-то дру­гой. Мне лег­ко те­перь, див­но лег­ко на ду­ше. Вче­ра, на од­но мгно­ве­нье, во мне про­бу­ди­лось рас­ка­я­нье, что я сю­да при­е­ха­ла, — так гроз­но под­ня­лась опять пе­ре­до мною про­жи­тая жизнь, — но эта бы­ла по­след­няя вол­на. Я ра­да, что при­е­ха­ла. И ра­да, что ухо­жу от­сю­да с ми­ром.
Фри­дрих.
От­че­го вы уже ухо­ди­те?.. Нет, оста­вай­тесь!.. Мне еще так мно­го нуж­но вам ска­зать… Всю ночь я пе­ре­би­рал в уме то, о чем еще дол­жен с ва­ми по­го­во­рить… Есть так мно­го ве­щей… Я хо­тел бы вме­сте с ва­ми обой­ти от­цов­ские ком­на­ты и слу­шать ваш рас­сказ о его мо­ло­до­сти… Узнать от вас все то, че­го я еще не знаю и что мне так важ­но узнать те­перь, по­то­му что я сам со­би­ра­юсь так же на­чать, по­то­му что я ухо­жу от­сю­да…
Ма­рия.
Ты ухо­дишь, Фри­дрих?.. В са­мом де­ле?.. В са­мом де­ле?..
Лео­но­ра, вне­зап­но, в по­ры­ве гне­ва.
Да, он ухо­дит… все они ухо­дят — и он, и Бюр­штейн, и Иоган… Да, ра­дуй­тесь! Вы до­стиг­ли сво­ей це­ли… Для это­го вы ведь и при­е­ха­ли!.. Вы до­би­лись три­ум­фа, до­би­лись ме­сти… Все от ме­ня от­шат­ну­лись… дом опу­стел…
Ма­рия.
Лео­но­ра, к че­му эта зло­ба? Мне так хо­те­лось бы уй­ти с ми­ром… на этот раз и на­все­гда…
Лео­но­ра.
Не долж­на ли я вас еще бла­го­да­рить?.. Как вот эти… за то, что вы от­ня­ли у ме­ня все, что у ме­ня еще бы­ло?
Ма­рия.
Я ни­че­го у вас не от­ня­ла, Лео­но­ра!.. Ес­ли из нас обе­их од­на у дру­гой что-ни­будь от­ня­ла, то это не я. Вы у ме­ня… Но не бу­дем об этом го­во­рить, по­ста­вим на этом крест. Я не жа­ло­ва­лась. Ес­ли я те­перь еще раз при­шла, то лишь для то­го, чтобы ска­зать Бюр­штей­ну… Впро­чем, нет: я хо­чу быть вполне от­кро­вен­ной в эти по­след­ние мгно­ве­ния… Бюр­штей­ну я мог­ла бы и на­пи­сать… Но мне… очень хо­те­лось бы еще раз по­се­тить мо­ги­лу, здесь, в са­ду… мо­ги­лу, под­ле ко­то­рой мне то­гда нель­зя бы­ло сто­ять… Это бы­ло так дав­но… Но ко­гда со­ста­ришь­ся, то сра­зу ста­но­вят­ся до­ро­ги род­ные мо­ги­лы… Вот это я хо­те­ла… И уви­деть Фри­дри­ха… И я на­де­я­лась, что мы рас­ста­нем­ся в ми­ре… В мои го­ды враж­да те­ря­ет вся­кий смысл… взять ее с со­бою нель­зя, а за­чем остав­лять ее на зем­ле?.. Я на­де­я­лась, что мы смо­жем еще раз мир­но по­го­во­рить о ми­нув­шем… и рас­стать­ся друг с дру­гом ина­че, чем мы… рас­ста­лись то­гда…
Лео­но­ра, взвол­но­ван­ная, от­во­ра­чи­ва­ет­ся.
Бюр­штейн ти­хо тро­га­ет Фри­дри­ха за ру­кав и де­ла­ет ему знак — уй­ти. Оба неза­мет­но уда­ля­ют­ся, так что Ма­рия и Лео­но­ра оста­ют­ся од­ни.
Ма­рия.
Из нас обе­их я стар­шая, и я пер­вая про­тя­ги­ваю вам ру­ку. Я не хо­чу боль­ше бо­роть­ся. Я утом­ле­на. И нет боль­ше смыс­ла в борь­бе. Тот, из-за ко­го она шла, не су­ще­ству­ет боль­ше. Вам боль­ше с мо­ей сто­ро­ны ни­че­го не гро­зит, а мне — с ва­шей. Друг у дру­га мы боль­ше ни­че­го не мо­жем от­нять, а толь­ко дать.
Лео­но­ра.
Мой сын… За­чем вы от­ня­ли его у ме­ня?
Ма­рия.
Не я, а дру­гая бе­рет его. Это долж­но бы­ло слу­чить­ся, ра­но пли позд­но. Это нуж­но пе­ре­не­сти, ра­ди сво­ей люб­ви. Толь­ко так я все пе­ре­но­си­ла.
Лео­но­ра.
Но вы сде­ла­ли это из ме­сти! Из нена­ви­сти!
Ма­рия.
Нет, Лео­но­ра, нена­ви­сти у ме­ня боль­ше нет. Ни од­ним сло­вом не уго­ва­ри­ва­ла я его. Не я, ста­рая жен­щи­на, а юность его тол­ка­ет. Я не знаю за со­бою ви­ны. Но все же, ес­ли я про­ви­ни­лась пе­ред ва­ми, те­перь или ко­гда-ни­будь, умыш­лен­но или неумыш­лен­но, Лео­но­ра, то… про­шу вас про­стить ме­ня…
Лео­но­ра, в сму­ще­нии.
Да нет же… Ко­неч­но, нет…
Ма­рия.
Два­дцать лет ме­ня му­чи­ла мысль, что мы то­гда не по­да­ли друг дру­гу ру­ки на про­ща­нье, — быть мо­жет, она му­чи­ла и вас. Впе­ре­ди у ме­ня нет два­дца­ти лет… но остав­ши­е­ся мне го­ды я хо­те­ла бы про­жить в ми­ре. Что раз­лу­чи­ло нас… это я за­бы­ла… все два­дцать пять лет враж­ды, ес­ли вы по­же­ла­е­те, со­тру я из па­мя­ти сво­ей в тот миг, ко­гда вый­ду из это­го до­ма, где я пе­ре­жи­ла все свое го­ре, а вы — все свое сча­стье.
Лео­но­ра, горь­ко.
Сча­стье? Мое сча­стье в этом до­ме?
Ма­рия.
Но, Лео­но­ра… Вы ведь име­ли его … име­ли ре­бен­ка… все…
Лео­но­ра.
Я? Ко­гда я име­ла его!.. Ко­гда он мне при­над­ле­жал?.. Я на­хо­ди­лась где-то в до­ме, ти­хи­ми ша­га­ми хо­ди­ла по ком­на­там, где, ка­за­лось, ле­жал боль­ной… Он знал толь­ко свою ра­бо­ту, толь­ко ра­бо­ту… Веч­но его то­ми­ло бес­по­кой­ство, нетер­пе­ние… Как лу­на­тик, го­во­рил он со мною во сне сво­е­го твор­че­ства… Ни­ко­гда не го­во­рил со мною на­яву… Все­гда сво­и­ми мыс­ля­ми он был с тем, что те­рял, но не с тем, чем вла­дел… О, эти тре­вож­ные го­ды, этот веч­ный страх!.. Как тю­рем­щик пе­ред уз­ни­ком, — так чув­ство­ва­ла я се­бя, так силь­но бы­ло в нем же­ла­нье вы­рвать­ся… Ни­ко­гда во мне не бы­ло чув­ства уве­рен­но­сти, ни­ко­гда я не со­зна­ва­ла се­бя пред­ме­том его за­бот; его не за­ни­ма­ли сча­стье и стра­да­ния ближ­них… Толь­ко в се­бе он рыл­ся, толь­ко в шах­те сво­ей ра­бо­ты… А я сто­я­ла ря­дом, бес­по­лез­но сне­да­е­мая, бес­смыс­лен­но сго­ра­ю­щая со всей сво­ей лю­бо­вью, и он не чув­ство­вал ее… ни­че­го не чув­ство­вал он, кро­ме сво­е­го чув­ства… Сча­стье! Я — счаст­ли­вая!.. Ка­кое мог­ло быть сча­стье ря­дом с ним, ни о ком не пом­нив­шем — ни о жене, ни о ре­бен­ке, ни о до­ме… Толь­ко ра­бо­та, ра­бо­та, ра­бо­та… Ка­кое мог­ло быть сча­стье с ним!
Ма­рия.
Впо­след­ствии, Лео­но­ра… В сво­их вос­по­ми­на­ни­ях, ко­гда ты ви­де­ла его в тво­ре­ни­ях… бо­лее пре­крас­ным… впо­след­ствии, Лео­но­ра!
Лео­но­ра.
Но ведь это вы у ме­ня от­ни­ма­е­те те­перь!.. Это по­след­нее сча­стье, чи­стое вос­по­ми­на­ние… Вы ведь его вос­кре­ша­е­те, ка­ким он был… не остав­ля­е­те мне усоп­ше­го, ка­ким я лю­би­ла его… Раз­об­ла­чен­ным дол­жен он сто­ять пе­ред ми­ром, без­об­раз­но раз­об­ла­чен­ным!.. А что я де­ла­ла за эти два­дцать лет? Вос­со­зда­ва­ла его та­ким, ка­ким ви­де­ла его в глу­бине ду­ши… ка­ким хо­те­ла его ви­деть… и ка­ким он был в сво­ей со­кро­вен­ной во­ле… Об­ви­няй­те ме­ня в под­ло­ге, в об­мане… Но этот че­ло­век, ко­то­ро­го я со­зда­ла, — он мой, и от­нять его у ме­ня вы не в си­лах… С ним я мо­гу еще быть счаст­ли­ва в вос­по­ми­на­ни­ях, и с каж­дым го­дом я счи­та­ла его все боль­ше мо­им… Он уже был для ме­ня со­всем жи­вой, уже лю­бил ме­ня, как я его лю­би­ла… И вот при­хо­дишь ты и вос­кре­ша­ешь пе­ре­до мною страш­ную дей­стви­тель­ность… И я это зна­ла все­гда, и по­то­му так тре­пе­та­ла пе­ред то­бою…
Ма­рия.
Пе­ре­до мною?
Лео­но­ра.
О, твое мол­ча­нье… твое мол­ча­нье!.. Ты и не зна­ла, как оно му­чи­ло ме­ня… В нем бы­ла та­кая уве­рен­ность, та­кое спо­кой­ствие, та­кое ве­ли­чие, меж­ду тем как я су­до­рож­но стро­и­ла и стро­и­ла… О, ка­кою иною бы­ло твое мол­ча­ние! Как тень сто­я­ло оно над до­мом, страш­ное и ве­ли­кое… И он то­же это знал. Я чув­ство­ва­ла, как он лю­бо­вал­ся то­бою, от­то­го что ты мол­ча­ла, как он лю­бил те­бя за это мол­ча­нье… И по­это­му я те­бя нена­ви­де­ла, чем доль­ше ты мол­ча­ла… и по­сы­ла­ла вы­зо­вы те­бе. Я на­де­я­лась, ты ста­нешь обо­ро­нять­ся, бо­роть­ся со мною… Все­гда у ме­ня бы­ло чув­ство, слов­но я бью без­оруж­ную, и все­гда а зна­ла, что ты силь­нее ме­ня, уве­рен­ней в сво­ей люб­ви, сво­бод­ней в сво­ем чув­стве… О, я те­бя нена­ви­де­ла!..
Ма­рия.
Но те­перь пе­ре­ста­ла, Лео­но­ра, не прав­да ли? Боль­ше ты не бу­дешь нена­ви­деть?
Лео­но­ра.
Мы все­гда нена­ви­дим тех, к ко­то­рым непра­вы. Но, Ма­рия, я это зна­ла все­гда… И, нена­ви­дя те­бя, пе­ред то­бой пре­кло­ня­лась… Я лю­би­ла те­бя… Как ты все это сно­си­ла… так ве­ли­че­ствен­но… так ти­хо… Да, Ма­рия, к че­му те­перь это та­ить! Я пре­кло­ня­лась пе­ред тво­ею доб­ро­тою…
Ма­рия.
А я, Лео­но­ра, пре­кло­ня­лась пе­ред тво­ей си­лой… Та­кая страст­ная бы­ла ты в сво­ей люб­ви… та­кая силь­ная в сво­ей во­ле…
Лео­но­ра.
Не го­во­ри: силь­ная! Пе­ре­ста­ешь быть доб­рой, бу­дучи силь­ной. Оже­сто­чи­лась я, оже­сто­чен­ной жен­щи­ной ста­ла в этом до­ме.
Ма­рия.
А я уста­ла от­то­го, что ты на­зы­ва­ешь доб­ро­тою. Уста­ет че­ло­век от по­ки­ну­то­сти.
Лео­но­ра.
Мы со­ста­ри­лись, Ма­рия, — в этом все де­ло. Каж­дая по-сво­е­му, но со­ста­ри­лись обе. У нас об­щая участь.
Ма­рия.
У те­бя есть сын.
Лео­но­ра.
Мой ли он еще? Он сын сво­е­го от­ца. Он при­над­ле­жит се­бе и сво­е­му твор­че­ству. Я его уже по­те­ря­ла.
Ма­рия.
Ни­ко­го не те­ря­ет че­ло­век, по­ка лю­бит. Лю­бовь — веч­ное при­сут­ствие. Мож­но ли быть бли­же че­ло­ве­ку, чем бу­дучи по­ки­ну­той им?
Лео­но­ра.
Как ты все зор­ко и яс­но ви­дишь. Как муд­ро смот­ришь по­верх ве­щей! Как уме­ешь со всем про­щать­ся! Стран­но, та­кою ты в ту по­ру не бы­ла.
Ма­рия.
Мо­ло­да я бы­ла еще. Что зна­ет мо­ло­дость?
Лео­но­ра.
Ста­ра и я, но на это неспо­соб­на. Ес­ли бы мне на­учить­ся у те­бя. У те­бя та­кая про­свет­лен­ная ду­ша.
Ма­рия.
Слиш­ком ты мно­го бы­ла сре­ди лю­дей. А я бы­ла оди­но­ка. В оди­но­че­стве лег­че учить­ся при­ми­рять­ся. И лю­бишь вос­по­ми­на­ния боль­ше жиз­ни.
Обе мол­чат.
Спа­си­бо те­бе, Лео­но­ра, что я мог­ла с то­бою так го­во­рить. Те­перь мне все бу­дет ка­зать­ся лег­че… Не про­во­дишь ли ты ме­ня… к мо­ги­ле… Мне ка­жет­ся, нам бы­ло бы хо­ро­шо… ря­дом по­сто­ять на том ме­сте… где мы ря­дом сто­я­ли в жиз­ни.
Лео­но­ра.
С ра­до­стью, Ма­рия, с ра­до­стью!
Несколь­ко ша­гов они де­ла­ют вме­сто. Вдруг Лео­но­ра оста­нав­ли­ва­ет­ся.
Ма­рия… Я долж­на те­бе ска­зать од­ну вещь… Мне… мне так от­рад­но, что ты при­шла… и что мы по­го­во­ри­ли с то­бою… Как стран­но… дру­гие это рань­ше за­ме­ти­ли, что он сно­ва по­явил­ся… ко­гда ты при­шла. А те­перь и я это чув­ствую… чув­ствую так его бли­зость, как уже дав­но не ис­пы­ты­ва­ла… Ты его воз­вра­ти­ла мне и от тво­ей яс­но­сти все про­яс­ни­лось… Те­перь толь­ко я со­знаю, как я уста­ла… как дав­но я уста­ла быть та­кой оже­сто­чен­ной и бо­роть­ся со стис­ну­ты­ми зу­ба­ми… И я знаю — это хо­ро­шо, что тай­ны боль­ше нет… Пусть она до­ста­нет­ся ми­ру… вме­сте с сы­ном мо­им, я боль­ше ни­че­го не удер­жи­ваю… Тщет­ны по­пыт­ки по­ко­рить жизнь в кон­це кон­цов, она все-та­ки силь­нее нас. Спа­си­бо те­бе, Ма­рия, что ты при­шла, что ты за­клю­чи­ла мир с этим до­мом… И… и есть у ме­ня од­на прось­ба к те­бе… у те­бя ведь боль­ше нет ко мне зло­бы?
Ма­рия.
Но Лео­но­ра, ты ведь это чув­ству­ешь са­ма…
Лео­но­ра.
Так слу­шай же… что те­бе де­лать на све­те?.. У те­бя ведь боль­ше нет ро­ди­ны ни­где!.. Где мо­жешь ты се­бя чув­ство­вать до­ма… ес­ли не здесь… Здесь те­бя зна­ют ве­щи и они лю­бят те­бя… А я… я те­перь од­на… мы обе оди­но­ки… Фри­дрих ушел, и Бюр­штейн, и Иоган… Од­ни толь­ко вос­по­ми­на­ния оста­лись, а они при­над­ле­жат так же те­бе, как и мне… Что те­бе де­лать на све­те?.. Не хо­чешь ли ты остать­ся здесь… на несколь­ко недель… то-есть, сколь­ко ты по­же­ла­ешь… и мы то­гда бу­дем го­во­рить с то­бою… Я ведь так том­люсь по ком-ни­будь, с кем сво­бод­но мог­ла бы го­во­рить о нем, без ли­чи­ны, без опас­ки… вне пре­де­лов ле­ген­ды… со­всем прав­ди­во. И ты бу­дешь учить ме­ня, как мне со­ста­рить­ся… как стать мне та­кою же ти­хой, и ста­рой, и яс­ной, как ты… Ска­жи, Ма­рия, не остать­ся ли те­бе здесь… не по­пы­тать­ся ли те­бе еще раз?..
Ма­рия, про­тя­ги­вая ей ру­ку.
С ра­до­стью, Лео­но­ра, с ра­до­стью!.. Как стран­но… я все­гда чув­ство­ва­ла… что еще раз он све­дет ме­ня с то­бою… как раз­лу­чил нас ко­гда-то…
Лео­но­ра.
И то­гда мы бу­дем с то­бою си­деть, Ма­рия… и го­во­рить о нем… для се­бя… толь­ко для се­бя… Те­перь толь­ко я со­знаю, ка­ким он чуж­дым стал для ме­ня в ле­ген­де, ко­то­рую я из него со­тво­ри­ла… О, как от­рад­но бу­дет, ко­гда прав­да воз­вра­тит мне то­го, ко­го мы от­да­ли ми­ру…
Ма­рия.
Ми­ру! Что зна­ет мир о че­ло­ве­ке?.. То, что мы друг о дру­ге зна­ем, это зна­ние да­ет нам толь­ко лю­бовь.
Об­няв­шись, обе мед­лен­но идут к две­ри.